Татьяна Генералова Она Моя "Катастрофа"

Глава 5

А потом всё как в тумане: скорая, больница, размытые силуэты врачей, гул операционной. Я ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным — словно ребёнок, потерявшийся в огромном чужом мире. Ожидание выматывало душу: минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Каждая секунда, каждая капля времени отдавалась в груди тупой болью. Если с Алиной что‑то случится… Я никогда себя не прощу. Никогда.

Родители Алины примчались в больницу вместе с её лучшей подругой Дашей. Не самое подходящее место для знакомства, но судьба распорядилась иначе — мы встретились здесь, в этом холодном коридоре, где воздух пропитан страхом и надеждой.

Сотрудники полиции взяли у меня показания, но я толком ничего не смог рассказать: из‑за ливня машина промелькнула размытым пятном, а номерные знаки были залеплены грязью. Оставалась лишь призрачная надежда на камеры — только бы они работали! Полицейские, бросив дежурное: «Сделаем всё, что возможно», забрали заявление и ушли, оставив меня наедине с тяжёлой тишиной.

За окном уже брезжил рассвет, а от врачей по‑прежнему не было никаких известий. Это медленно убивало меня изнутри — будто кто‑то методично сжимал сердце в ледяных пальцах.

Спустя, казалось, целую вечность, двери операционной распахнулись. На пороге появился Борис Анатольевич — один из лучших хирургов города, человек с огромным опытом и стальным спокойствием. В молодости он служил вместе с моим отцом — они были не просто однополчанами, а настоящими друзьями. Ещё по пути в больницу, в душном салоне скорой, под мерный гул мотора и ритмичное покачивание на неровной дороге, я наконец сумел дозвониться до него, до человека, чьему мастерству можно безоговорочно доверять. Коротко и настойчиво я умолял Бориса Анатольевича провести операцию Алине. Теперь мы находимся в самой престижной клинике города и с замиранием сердца ждём новостей о её состоянии.

Как только он переступил порог, мы все, словно по команде, окружили его, засыпая вопросами о состоянии Алины.

— Операция сложная, — начал он, и у меня внутри всё оборвалось. — Но организм молодой, справился. Из‑за удара произошёл разрыв внутренних органов, кровотечение остановили. Провели ревизию брюшной полости, удалили повреждённый участок селезёнки, ушили надрывы на тонкой кишке. Поставили дренажи, промыли полость антисептиком.

Врач вытер лоб и чуть смягчил тон:

— Сейчас пациентка под наблюдением. В реанимации она провела шесть часов — стабилизировали давление, восполнили кровопотерю. В настоящее время пациентка находится в состоянии сна — это действие седативных препаратов и общая слабость после операции. Она переведена в общую палату, где вы можете её навестить. Но прошу соблюдать режим: не будить, говорить тихо, не дольше 10–15 минут.

Все с облегчением выдохнули, но я уже почувствовал: это ещё не конец.

— Но есть одно «но», — произнёс доктор, выдержав паузу, от которой у меня похолодела спина.

— Что с моей девочкой?! — снова насторожилась Светлана Викторовна, мать Алины. Облегчение, едва успевшее коснуться её лица, сошло, оставив лишь напряжённую, почти болезненную сосредоточенность. — Ну не тяните же...

— Удар отразился на позвоночнике… Мы сделали всё, что было в наших силах, — выдохнул Борис Анатольевич. — Боюсь, шансы на восстановление двигательной активности — пятнадцать–двадцать процентов из ста.

— Я не понимаю, Борис Анатольевич… Вы сейчас о чём? — побледнел я. — Алина не сможет ходить?

— Ну что вы, друг мой, — мягко возразил хирург. — Шансы есть, пусть небольшие. Ещё раз повторю, организм молодой, пациентка обязательно справится, нужно только время.

— Сколько времени? — глухо спросил отец Алины.

— У всех по‑разному, — произнёс он негромко, и в его голосе прозвучала едва уловимая горечь. — Кому‑то три года нужно, чтобы сделать первый шаг к выздоровлению, кому‑то — пять… — он ненадолго замолчал, словно пытался сам поверить в то, во что так хотел заставить поверить нас.

Его взгляд на мгновение затуманился, а пальцы невольно сжались в кулак — будто этот простой жест мог придать его словам больше веса, больше правды.

— Всё индивидуально, — продолжил он уже твёрже, стараясь вернуть голосу уверенность. — При больнице есть хороший реабилитационный центр. Будем заниматься, восстанавливать силы шаг за шагом. Вы сами не заметите, как она у нас побежит, — в его улыбке промелькнула искренняя надежда, и он попытался вложить в эти слова всю теплоту и поддержку, на которую был способен.

Он сделал глубокий вдох, будто готовясь к чему‑то, и вдруг резко перевёл взгляд на часы, висевшие на стене.

— А сейчас мне нужно идти — впереди ещё одна операция, — в его тоне прозвучала усталость, но и непреклонная решимость. — Любовь Олеговна, ваша медсестра, проводит вас до палаты Алины.

Его рука на мгновение коснулась моего плеча — коротко, по‑дружески, — и он развернулся, усталой походкой шагая вдоль больничного коридора.

Шаги звучали глухо, почти беззвучно — то ли из‑за мягкой подошвы медицинских туфель, то ли потому, что силы уже почти оставили его. Он шёл, чуть ссутулившись, и в этой сутулости читалась не просто физическая усталость, а груз всех тех дней, ночей, операций и разговоров, которые ему приходилось выдерживать.

Свет люминесцентных ламп холодно мерцал над головой, отражаясь в отполированном полу, выложенном серо‑белой плиткой. Вдоль стен тянулись двери палат, информационные стенды, расписания дежурств — всё такое привычное, будничное, будто напоминающее, что жизнь здесь течёт по своим строгим законам. Где‑то вдалеке доносились приглушённые голоса медсестёр, скрип каталки, короткий звонок вызова.

Он не обернулся. Только на миг замедлил шаг, словно ощутив на себе наши взгляды — полные тревоги, надежды, молчаливой благодарности, — а затем свернул за угол и исчез из виду.

Мы стояли возле операционной, вслушиваясь в затихающий звук шагов. В груди теплилась робкая, едва уловимая надежда — та самая, которую он так старался в нас вселить.

К нам подошла женщина средних лет — медсестра в белоснежном халате, с доброжелательной улыбкой на лице. Её глаза, чуть прищуренные от тёплой улыбки, словно сразу вселяли спокойствие.

— Прошу за мной, — мягко произнесла она, жестом приглашая следовать за собой.

Я послушно двинулся следом, рядом шли родственники Алины. Мы шли по длинному коридору, где пахло стерильностью и едва уловимо — свежими цветами, принесёнными кем‑то из посетителей.

Входить в палату я не стал — замер на пороге, словно скованный невидимыми цепями.

Алина ещё спала. Светлана Викторовна несмело присела на край кровати и бережно взяла дочь за руку. Пальцы её дрожали, а прикосновение было таким осторожным, будто любое неосторожное движение могло усугубить страдания Алины.

— Доченька моя… Да как же это всё случилось? Красавица моя… — сквозь слёзы шептала она.

Дарья и её мать молча стояли у постели, беззвучно роняя слёзы. Лишь Альберт Семёнович, насупив густые брови, с мрачным выражением лица и болью в глазах, всё это время не проронил ни слова. Он смотрел на свою любимую дочь и тяжело вздыхал.

Чувство вины не покидало меня. Как же мне теперь жить с этим грузом на сердце? А если Алина так и не сможет ходить… Шансы так малы… Я даже думать об этом не хочу. Каждая мысль о той аварии ножом резала изнутри — я снова и снова прокручивал в голове тот день, искал момент, когда мог всё предотвратить. Вина разрасталась, заполняла собой всё пространство вокруг, не оставляя места ни для чего другого.

Непрекращающиеся звонки от матери с вопросами о моём местоположении и когда же я вернусь домой выводили меня из себя. И так на душе «кошки скребут», а она со своими укорами — будто я не взрослый мужчина, а сопливый мальчишка.

«Почему она не может просто оставить меня в покое?» — злился я, но тут же отругал себя за эти мысли. Как можно сердиться на человека, который всего лишь беспокоится? После смерти отца мать всё своё внимание переключила на меня — словно решила восполнить утрату удвоенной заботой. Её звонки, бесконечные вопросы, попытки контролировать каждый мой шаг — всё это было не из желания досадить, а из страха потерять ещё одного близкого.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю бурю. Нужно было как-то собраться, найти в себе силы не только справиться с грузом вины, но и научиться принимать заботу матери — пусть даже она порой казалась невыносимой.

И ведь она действительно старалась: поначалу это даже трогало — она то пирожков с капустой напечёт и привезёт прямо в часть, то свитер свяжет «на зиму, а то у вас там, в казармах, небось, сквозняки», то начнёт дотошно расспрашивать, достаточно ли я ем и не мёрзну ли на учениях. При жизни отец сдерживал порывы материнской чрезмерной опеки — он знал, что настоящий мужчина должен закаляться не в тепле, а в деле. Именно он привил мне любовь к армии, с детства я знал, что пойду по стопам отца. Служба была моим призванием.

Всю свою сознательную жизнь я готовил себя к военному делу — часами изучал тактику, строевую подготовку, историю великих сражений. В пятнадцать записался в военно-патриотический клуб, в восемнадцать поступил в училище, а после выпуска с головой окунулся в службу. Отслужив 12 лет, пройдя учения, командировки и не одну сложную операцию, я был вынужден вернуться домой — и дело было не только в прямых просьбах матери.

Она буквально расцвела идеей, что теперь я буду рядом: «Андрюша, ну кто же мне поможет? Ты же мой единственный, опора моя!» Мама постоянно жаловалась на здоровье — не всерьёз, конечно, скорее так, по-женски: то сердечко пошаливает, то давление подскочит, то «ой, устала я сегодня, будто сто лет прожила». При этом она умудрялась носиться по офису быстрее двадцатилетних, раздавать указания и устраивать разносы нерадивым поставщикам. Но стоило мне заикнуться о возвращении в часть, как она тут же бледнела, хваталась за грудь и трагически шептала: «Сынок, ты хочешь, чтобы я слегла?»

Ей нужен был помощник в бизнесе — и не просто помощник, а наследник. Она сделала меня начальником по закупкам и продажам медицинской техники, торжественно вручив ключи от кабинета и сказав с видом королевы, передающей корону: «Ну, Андрюша, теперь ты у нас деловой человек! Поучись пока, наберись опыта, а потом, глядишь, и всё управление тебе передам». При этом в её глазах светилась такая гордость, будто я уже не отдел возглавил, а как минимум спас мировую экономику.

Сейчас делами в основном занимается Алексей Владимирович Смирнов — её давний доверенный помощник, человек с железной выдержкой и умением успокаивать мамин пыл одним взглядом. Он относится ко мне по-отечески: то подмигнёт, когда мама в очередной раз начнёт расписывать, какой из меня выйдет гениальный бизнесмен, то тихонько шепнет: «Держись, Андрей, женщины — они такие: если решили, что знают, как лучше, спорить бесполезно».

Попрощавшись с армейской жизнью, я добровольно шагнул в мир, где опыт двенадцати лет службы словно не имел значения, — в мир материнской заботы, такой плотной, что порой казалось, будто я снова пятилетний и она собирается отвести меня за ручку в детский сад. «Андрюша, надень шарф, на улице ветрено!» — даже если на градуснике +20. «Сынок, я тебе супчика в термосе собрала, а то в кафешках этих твоих одни химикаты!» — и вот уже на пассажирском сиденье моей машины красуется трёхлитровая ёмкость, от которой идёт аппетитный аромат, но которая явно рассчитана на роту солдат.

Казалось бы, контроля над моим питанием и гардеробом ей уже достаточно… Но нет — теперь у неё появилась маниакальная идея женить меня и непременно подарить ей внуков. Это стало её навязчивой мыслью, которая теперь затмевает все остальные темы. Даже обсуждение качества поставок хирургических инструментов (её профессиональная боль) уступает место бесконечным разговорам о моём семейном положении. «Андрюш, ну посмотри на своего одноклассника Серёжку Иванова — уже третьего ждёт! А ты всё один да один…» — вздыхает она, картинно прикладывая ладонь ко лбу. Затем, окинув меня критическим взглядом, добавляет: «И брюки у тебя какие‑то мятые. Тебе нужна жена — она бы за этим следила».

Я лишь молча закатил глаза. Было ясно: теперь каждое наше общение будет сводиться к одному и тому же. С этой целью она перезнакомила меня со всеми дочерями своих подруг — в надежде, что кто‑то мне приглянется. «Вот, познакомься — Машенька, умница, окончила экономический. А вот Оленька — такая хозяюшка, пироги печёт волшебные!» Я уже выучил наизусть краткие биографии всех незамужних девушек в радиусе пятидесяти километров.

Но я устал повторять, что не заинтересован в браке, тем более не готов к детям. Каждый раз, когда я пытаюсь это объяснить, мама снова хватается за сердце, инсценируя приступ с драматизмом опытной актрисы: «Какой неблагодарный сын! Я ему всю душу, а он…» Потом, правда, через пять минут уже бодро обсуждает с соседкой, какой фасон платья выбрать для будущей невестки.

Иногда я ловлю себя на мысли, что её забота — как тот суп в термосе: безумно вкусная, от чистого сердца, но в таких количествах, что одному точно не осилить. И всё равно я её люблю — просто иногда мечтаю о маленьком кусочке свободы в этом океане материнской любви.

Не дождавшись, когда Алина откроет глаза, я простился с её родственниками, сославшись на важную встречу, которую не могу отменить. Пообещал вскоре навестить Алину — и ушёл, чувствуя себя последним трусом.

«Трус, — повторял я себе каждую ночь, стоя у светофора по дороге в больницу. — Ты боишься увидеть её такой. Боишься встретиться с её семьёй. Боишься признать, что это могло случиться по твоей вине».

Три недели я избегал дневного света в её палате. Днём мир казался слишком ярким, слишком реальным — и слишком требовательным. Я не мог смотреть в глаза её родным, не мог выдержать их немого вопроса: «Ты же был рядом… Почему не предотвратил это?»

Я навещал её лишь по ночам, когда она спала. В тишине полутёмной палаты, под мерное пиканье приборов, я сидел у кровати, вглядываясь в лицо почти незнакомой мне девушки. Чуть подрагивающие ресницы, ссадины у виска от падения на асфальт, едва заживающий порез на щеке, гипс на предплечье, пальцы с мелкими царапинами и запекшейся кровью — следы недавней аварии отчётливо проступали на её теле. Каждая ссадина, каждый шрам будто обвиняли меня.

Я задержал дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. У меня был пропуск — я не раз поставлял в эту больницу оборудование, и персонал знал меня в лицо. Ночные медсестры лишь кивали мне понимающе, не задавая вопросов. Но в этом безмолвном кивке читалось всё: их неодобрение, их вопросы без слов — и в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах.

А здесь, в тишине палаты, всё это теряло значение. Суровые взгляды, невысказанные упрёки — всё осталось за дверью. Передо мной была лишь она. Она лежала, словно куколка, — маленькая, беззащитная. Тихо посапывала своим веснушчатым носиком, чуть дёргала уголком тонких губ во сне. Длинные светло‑русые волосы разметались по подушке, одеяло сползло, оголяя белоснежные плечи. Я аккуратно поправил его и, словно заворожённый, залюбовался её естественной красотой. Пальцы невольно дрогнули — так сильно захотелось коснуться её щеки, убедиться, что она здесь, живая, настоящая.

Мой взгляд скользнул к тумбочке, где уже стоял вчерашний букет — ромашки начали слегка увядать, но всё ещё держали головки прямо. Я поставил рядом новый, свежий, и достал из кармана сложенную записку. Каждый раз я приносил ей букет свежих ромашек и оставлял в нём записку с пожеланиями скорейшего выздоровления. Не знаю, какие цветы она любит, но я ассоциирую её именно с ними. На первый взгляд хрупкая, но на самом деле сильная и выносливая — способная устоять перед любыми невзгодами. Как эти ромашки, что растут у обочин, под ветром и дождём, а всё равно тянутся к свету…

*******

Узнав от Бориса Анатольевича день выписки Алины, я отложил все дела и отправился в больницу. Всю дорогу меня мучили сомнения: а вдруг она не захочет меня видеть? Ведь это из‑за меня она оказалась в такой ситуации. Это я не настоял довести её до подъезда… Какой же я дурак! Чувство вины давило на грудь, разрывало на части, словно кто‑то сжимал сердце в железной хватке. В висках стучала одна мысль: «Если бы только я был внимательнее…»

Оказавшись в больнице, я не стал дожидаться лифта — взбежал по трём лестничным пролётам, перепрыгивая через ступеньки, и оказался на этаже, где лежала Алина. Дыхание сбилось, в горле пересохло. Пройдя по длинному коридору, я заметил, что дверь палаты приоткрыта. Сквозь щель отчётливо доносился разговор Алины и Светланы Викторовны — голоса звучали приглушённо, но отчётливо.

— Мам, ну кому я теперь буду нужна такая? — сквозь слёзы говорила Алина. — Ты посмотри на меня…

— Доченька, перестань лить слёзы, всё наладится, вот увидишь. Доктор же сказал — шансы есть, — шептала Светлана Викторовна, вытирая слёзы с бледного лица дочери и крепко прижимая её к себе.

— Шансы? О чём ты? Ты видела, сколько стоят эти «шансы»? Вы с отцом пенсионеры, мы никогда не сможем оплатить эту реабилитацию, — почти срываясь на крик, возразила Алина, тыча пальцем в рекламный буклет реабилитационного центра.

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Буклет… Я мельком видел такой же на столе у Бориса Анатольевича — цифры там были заоблачными… В голове пронеслось: «Всё из‑за меня…» Вина снова ударила под дых, ещё сильнее, чем раньше.

— Успокойся, милая, мы что‑нибудь придумаем, найдём выход…

— Прекрати, мам, — с высохшими слезами на щеках и каким‑то пугающим равнодушием в голосе ответила Алина.

— Знаешь, а может, стоит попросить в долг у Андрея Сергеевича? Но, с другой стороны, как‑то не по себе от одной мысли, что придётся обращаться с такой просьбой. Чувствую себя неловко — он и так уже столько сделал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.