Татьяна Ковалева Пушинка

Глава 3. Дочь

Потеряла Лиза не только свою первую любовь — она лишилась любимой работы и своих маленьких подопечных, даже не отработав положенного срока. Уволилась и уехала. От этого было очень больно. Но это ведь классика.

Боль — часть роста. Иногда жизнь закрывает двери, потому что пора двигаться. Люди часто не начинают движение, пока обстоятельства не вынуждают их. В минуты боли и отчаяния Лиза напоминала себе: никакая боль не приходит без цели. Её любимые литературные герои умели справляться с тем, что причиняет боль, и никогда не забывали уроков, которые она преподаёт. То, что человек борется, не означает, что он терпит неудачу. Каждый большой успех требует достойной борьбы. Хорошее занимает время. И нужно оставаться терпеливым и уверенным. Есть два вида боли: та, что ранит, и та, что меняет. И если идти по жизни, не сопротивляясь ей, можно позволить ей развивать нас. Всё наладится — не сразу, но обязательно. И будет лучше, чем было.

Бросив любимую работу, привычную среду обитания, и относительную стабильность в начале своей самостоятельной жизни Лиза с большим трудом устроилась учетчицей на ферме в далеком колхозе, где ее совсем никто не знал и она, естественно, тоже никого не знала.

В конторе, где она оформлялась на работу, дали Лизе направление в общежитие, куда она и последовала. Общежитие – барак коридорного типа, в котором несколько комнат. Нашла свою комнату по номеру, указанному в направлении. Комната на шесть коек, простыни серые, пахнет щами и махоркой. За стеной храп, кто-то матерится во сне.

Робко зашла. — Здравствуйте, меня зовут Лиза. Меня к вам направили. Я только приехала. Буду на ферме учетчицей работать.

— Ну, а я, Клава соседка значит твоя. А чего ты такая кислая? Мужика нет? А, поняла. Бывает. У нас тут каждая вторая такая. Ты главное — зубы показывай, а то сожрут. Вон, Нюрка с маслозавода — та ещё змея.

Нюрка (из угла, не оборачиваясь): — Заткнись, Клавка. Не видишь, человек отдохнуть хочет.

Клава: — А я что? Я добрая. Вот тебе, Лиза, полбулки хлеба — голодная небось. Завтра отдашь. С молоком и поужинаешь.

— Спасибо, я не голодная

Лиза проходит к своей кровати, застилает её. На тумбочку и внутрь выкладывает свои вещи. Стопка книг и белоснежное полотенце диссонировало с окружающей обстановкой. Она устало садится на кровать и обводит глазами ее новое пристанище. Чтобы не показать своего разочарования и волнения, она быстро укладывается и укрывается с головой одеялом.

Засыпает она, поджав колени к животу, и впервые за долгое время не чувствует одиночества — только усталость.

Утром, в первый свой рабочий день, Лиза вышла на ферму с доярками ранним утром в 5:30, все уже были на местах. В телогрейке не по размеру, с планшеткой в руках, она заходит в коровник. Пахнет (чтобы не сказать -воняет) навозом и силосом, мухи ползают по корму и коровам. Доярки в резиновых сапогах закончили уборку стойл и готовятся к дойке, они отгоняют мух от коровы, моют вымя, вытирают и смазывают чем-то, вроде вазелина. Когда начнется дойка, Лиза должна записать удои каждой доярки.

Заведующая фермой, тётя Зоя грузная женщина с не прикуренной папиросой во рту, окликнула новую учетчицу: — Ты, городская, будь внимательна, перепутаешь надои — без зарплаты останешься. У нас не школа, сопли подтирать. Поняла? Лиза (тихо): — Поняла. Тётя Зоя: — Что-то не слышу. Лиза (громче, с вызовом): — Поняла, говорю.

Лиза уходит в конец коровника, к бидонам, приготовленным для сбора молока, садится на перевёрнутое ведро. Планшетка дрожит в руках. Она не плачет, от горечи и унижения — только кусает губу.

Дойка началась и тут уже не до обид: доярки одна за одной сливают молоко в бидоны, Лиза путается, переспрашивает, а в конце дойки попросила доярок:

— Женщины, давайте сверимся, я ведь сегодня первый день. Не хочу вас никого обидеть.

Доярки окружили её, сказали свои надои, все убедились, что записано правильно

Клавка, бойкая бабенка похлопала ее по плечу:

— Ну вот. А ты боялась, привыкай подруга!

Проходит четыре месяца. Лиза заказывает на почте разговор с братом, дождавшись своей очереди проходит в переговорную будку.

Степан (в трубке, голос встревоженный): — Лизка, ты чего молчала? Отец места себе не находит. Я к тебе выезжаю.

Лиза (шёпотом, оглядываясь): — Не надо, Степа. Я сама. Только ты никому не говори. Даже отцу.

Степан: — Больная, что ли?

Лиза: — Нет. Живая. Скоро нас будет двое.

Долгая пауза. Слышно, как он зажигает спичку.

Степан:— Лизонька, девочка моя, не смей ничего с собой делать. Я приеду.

Лиза после разговора долго стоит в будке, сжимая трубку, а потом медленно идёт в барак, стараясь не расплакаться.

***

Вот и настал тот день. Палата на троих. Рядом с Лизой — женщины из соседних деревень. Одна кричит, другая читает молитву.

Акушерка (усталая, добрая) ведет её в родильный зал.

— Ложись, устраивайся поудобней потрудиться скоро придется:. — Ну, милая, тужься. Сейчас твоё счастье родится.

Лиза (сквозь слёзы и пот): — Не могу, сил нет

Акушерка: — А кто говорил, что легко будет? Ещё раз… — и всё…

Крик младенца. Тишина. Потом голос акушерки:

— Девочка. Крепкая. На кого ж похожа-то? На тебя, мать, ни капли. Вся в отца, наверное, курносая.

Лиза берёт свёрток, смотрит в крошечное лицо и первый раз за полгода улыбается — не вымученно, а по-настоящему. Буря эмоций заполняет ее: и облегчение, что закончилось мучительное ожидание каково оно —рожать, закончилась эта дичайшая боль, и осознание, что вот этот маленький человечек, моя дочь (!!!)

Клава (соседка, которая прибежала проведать) заглядывает в дверь: — О, ожила наша городская. А говорила — не рада.

Рада! Очень рада! Одно омрачало счастье материнства: нет папы, который бы тоже был рад рождению дочурки.

Лиза-Лиза, зачем ты поступила так, почему надо было все потерять и перечеркнуть? Не может молодость ответить внятно на эти и многие другие вопросы. Но ответ появился. В виде курносой девчонки, которая затмила все невзгоды и месяцы переживаний. Лиза знала, что все будет хорошо, и что она все сделает, чтобы доченька росла счастливой.

Это сейчас молодые мамы могут бить себя в груди и возмущаться: «Я мать- одиночка! Дайте мне то-то и то-то, обеспечьте, помогите и прочее А в середине прошлого века, в подоле принести (это называлось именно так) был позор великий. И, чтобы не позорить семью, не прятать от позора глаза, не видеть укорительных взглядов знакомых односельчан, не оправдываться, она забилась в самую тьму — таракань. Выстояла, но дочь не предала. Вскоре, оставив свою семью на попечение родителей и няньки, приехал Степан в колхоз до сестры и помог первое время поднять племянницу, за что та называла его до конца жизни Дядя-Папа.

А настоящий Папа (как теперь называют «биологический отец») ни о чем не подозревая, по-мужски попереживал в кулак, да и успокоился. Да и чего ему было страдать: ведь не он сбежал, а она исчезла в неизвестном направлении. Весной забрали его в ряды советской армии, а посетив родину в отпуске, наш герой успел жениться на девушке, которая давно его любила: именно ее испепеляющие взгляды чувствовала на себе Пушинка.

Вот и все. «Прошла любовь — завяли помидоры»

***

Каким образом брату удалось договориться с руководством Лиза не знала, но ей в этом же общежитии выделили комнату, где они и обстроили уютное гнездышко. Лиза через 42 дня после родов вышла на работу.

Степан временно поработал в колхозе инженером, и заменял молодую маму пока она была на утренней и вечерней дойке, а когда он уехал, соседки, кто был не в смену с удовольствием оставались с Сонечкой, которая была веселой и не капризной девчонкой.

Однажды Лиза пришла с фермы раньше. Соня сидела на руках у соседки, что-то лепетала и смеялась. Увидела мать — и вдруг заплакала. Протянула ручонки, затряслась вся. Лиза подхватила её на руки, прижала к груди, зашептала:

— Тихо, тихо, родная, я здесь

.А сама чувствовала, как у неё самой подкатывают слёзы к горлу. Соседка сказала:

— Ну и мать у тебя, Софья. С работы бежит, словно на пожар.

Лиза ничего не ответила. Она поняла: теперь её жизнь — это бесконечная забота о дочери. И другого ей не надо.

Она боялась упустить дочь из виду. Даже когда Соня спала в своей кроватке, Лиза прислушивалась к её дыханию. Вставала ночью, подходила, поправляла одеяло. Ей казалось, что, если она отвернётся — девочка исчезнет, как исчезает сон поутру. Наняла няню, пожилую женщину, которая жила в соседнем доме и приходила, когда Лиза была в смене. «Я не смогу, если с ней что-то случится без меня», — повторяла она брату в письмах. И Степан не спорил — знал, что сестру не переубедить.

В колхозе полюбили молодую учетчицу. Руководство ценило за пунктуальность и грамотное ведение документации. Работники фермы оценили ее «культурное обхождение», осведомленность – многие обращались за советом, и Лиза всегда была готова помочь, подсказать. Только знали мужики, что с ухаживаниями к ней ни-ни, а то отбреет так, что и рад не будешь. Время шло, дочь подрастала.

Она никогда не рассказывала Соне про отца. Только один раз, когда дочь спросила: — Мамочка, а у меня есть папа? Лиза ответила: — Есть. Но он далеко, и мы его не ждём. Соня не переспрашивала. Наверное, почувствовала, что маме больно.

Но иногда, по ночам, когда девочка уже спала, Лиза вспоминала Виктора — его лицо начало стираться из памяти уже через год. Она помнила другое: его руки, заправляющие прядь за ухо, его молчаливые прогулки по полю, его голос, когда он говорил: «Ты бы могла книгу написать». Она помнила тот день на сенокосе, когда он укрыл её плечи своей рубашкой, и она читала ему стихи, а он слушал так, будто это было самое важное в жизни. И сейчас, сидя в бараке, где пахло щами и сыростью, прижимая к груди спящую дочурку, Лиза смотрела в окно и думала: как же так вышло, что она променяла ту нежность на эту тишину? Но ответа не было. Было только сожаление — тихое, без истерики, которое не мешало жить, но иногда напоминало о себе по вечерам.

Она не жалела о своей дочери. Никогда. Соня была её спасением, её светом в этой комнате с низким потолком. Но иногда — только иногда — она позволяла себе вспомнить, как он смотрел на неё, когда она смеялась. И эти воспоминания были не болью, а чем-то вроде старой фотографии: уже выцвели, но уголок всё ещё виден.

«Всё правильно, — говорила она себе. — Я не вернусь. Я выбрала другую дорогу».

И она продолжала жить. Растить дочь. Работать. Ждать завтрашнего дня, не оглядываясь на прошлое. Виктор остался там, в том поле, на той лавке — навсегда молодым, светловолосым и немного нелепым в своей преданности.

Глава 4 Возвращение

Лизе часто снилось одно и то же: она идёт по полю, а Сони нет. Она кричит, мечется, а её голос глохнет в высокой траве. Просыпалась в холодном поту, тут же шарила рукой по кровати — девочка была рядом, в своей кроватке, посапывала. И тогда Лиза выдыхала: «Слава богу, это только сон. Только сон». И долго не могла уснуть, гладила Сонины волосы и слушала, как бьётся её собственное сердце.

Сонечке исполнилось пять лет. Кудрявая, говорливая, она уже вовсю помогала матери по дому: подавала тряпку, складывала ложки, а главное — умела обнять так, что все печали отступали. Лиза смотрела на неё и иногда не верила, что эта светлая, громкая девочка родилась там, в той тьме, где она пряталась от позора. Соня стала её солнечным лучом, её точкой опоры. Жизнь стабилизировалась, прошли страхи и обиды, но в глубине души Лиза всё чаще ощущала тянущую боль — тоску по дому. Не по той семье, где правила мачеха, а по тем местам, где она родилась, где ходила в школу, где любила мать, где был отец. Она слышала, что он тяжело болеет, и сердце её сжималось.

«Он ведь мой отец, — думала она. — Я могу обижаться на мачеху, но он — часть меня. И он теряет силы. Если я не приеду сейчас, могу опоздать навсегда».

Она написала Степану. Спрашивала осторожно, без претензий: как отец, как дела у них всех, не будет ли тяжело, если она вернётся с дочкой. Ответ пришёл быстро. Степан писал: «Папа слабеет. Ты нужна ему. Приезжай. Мать не против». Лиза перечитала последнюю фразу несколько раз — «не против». Значит, они там смирились. Или хотя бы сделали вид.

— Соня, мы уезжаем, — сказала она дочери вечером, укладывая её спать.

— Куда? — спросила девочка, зевая.

— Домой. К дедушке.

— А у меня есть дедушка?

— Есть, — ответила Лиза, и голос её дрогнул. — Ты его ещё не видела. Но он тебя очень ждёт.

Соня задумалась, потом спросила:

— Он добрый?

— Я не знаю какой он сейчас, но всегда был со мной добрый — честно сказала Лиза.

— Дедушка мой отец. И он нужен нам.

Сборы были недолгими. Небольшая поклажа — два чемодана, детские книжки, старая кукла Сони, которую та не выпускает из рук.

Лиза расплатилась с няней, оставила соседкам по бараку несколько вещей, которые не могла забрать, и обняла каждую на прощание. Клава, та самая, что учила Соню матерным словам, вдруг всхлипнула и сказала:

— Ты, Лиза, держись. И Сонечку береги. Мы будем помнить тебя, и приезжай, если что…

Лизе стало неловко — она не привыкла к проявлениям нежности. Но кивнула и, чтобы самой не разрыдаться, взяла Соню за руку и пошла к автобусной остановке.

Дорога была долгой. Сначала на попутках до районного центра, потом автобус, потом ещё одна пересадка. Соня устала, капризничала, но Лиза гладила дочь по голове и спокойно уговаривала её:

— Скоро придем. Потерпи, маленькая».

Приехали в поселок под вечер. Лиза узнала его не сразу. Он вырос, побелел новыми домами, но главное — здесь пахло так же, как в её детстве: песочной пылью, тополем и речной свежестью. Она присела на корточки, чтобы завязать Соне шнурок, и вдруг ощутила прилив эмоции: сердце затрепетало как у воробьишка, которого в детстве они с подружкой вынимали из силка, сооруженного с помощью деда. Поймали они воробья чтобы научить его говорить. И наконец, Лиза осознала: она вернулась (!).

Не победительницей. Не прощённой дочерью. Просто — женщиной, которая решила больше не убегать от проблем, а смотреть им в лицо и преодолевать.

Собравшись с духом, Лиза сказала дочери:

— Соня, мы идём в гости. К дедушке и бабушке.

— К той бабушке? — переспросила Соня. — Которая не моя?

— Да, — сказала Лиза. — К той. Но ты не бойся. Ты просто будь вежливой, здоровайся, если спросят — отвечай. А если испугаешься — смотри на меня. Я рядом.

Соня серьёзно кивнула. Она уже усвоила главное правило своей маленькой жизни: если мама говорит «рядом», значит, всё будет хорошо.

Они шли по улице медленно, Лиза держала дочь за руку. У калитки она остановилась, перевела дыхание. Сердце колотилось, как в тот вечер, когда она стояла на пороге барака в первый раз. Только тогда она убегала от жизни, а сейчас — шла навстречу.

— Ну, доченька, открывай, — сказала она тихо.

— Пойдём, Сонечка, — сказала мать, открывая щеколду. Нам сюда.

Взяла дочь за руку и шагнула в сторону дома, который когда-то покинула, думая, что никогда не вернётся. Калитка скрипнула и хлопнула, закрываясь от натянутой пружины. Двор был тот же — широкий, с рябиной у забора и старым колодцем. Всё было знакомым, но словно выцвело, потеряло яркость. Лиза поднялась на крыльцо, постучала. Дверь открыла мачеха. Она постарела, но держалась прямо. Взгляд у неё был внимательный, изучающий, но не злой. Её яркие рыжие волосы были заплетены в косу и уложены венком вокруг головы.

— Заходите, — сказала она просто и отступила в сторону.

Лиза переступила порог. В сенях пахло пирогами, вяленым мясом и старым деревом. Вошли в прихожую, которая служила и столовой. Из зала вышел отец. Он опирался на трость, шёл медленно, но улыбнулся, когда увидел дочь.

— Лиза, — сказал он, и в голосе его дрогнула радость. — Пришла.

Лиза подошла к нему, уткнулась ему в грудь. Отец обнял её одной рукой, провел своей теплой отеческой рукой по голове. Он был ниже, чем она помнила, худее, но глаза — те же, живые. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, и едва сдержала слёзы.

— Здравствуй, папа, — сказала она сдержанно, чтобы не расплакаться.

Она отступила на шаг, чтобы он мог посмотреть на Соню, которая стояла у порога и исподлобья разглядывала незнакомых людей. Лиза поманила дочь:

— Доча, иди сюда. Это твой дедушка.

Соня сделала шаг, потом ещё один. Подошла, задрала голову и громко, чётко сказала:

— Здравствуйте. Я Соня.

Отец смотрел на девочку, и лицо его разглаживалось, будто он видел что-то очень важное и долгожданное.

— Соня, — повторил он.

— Красивое имя. Подойди ближе.

Соня подошла. Дедушка наклонился, поцеловал её в макушку, легко, почти невесомо. Соня замерла на мгновение, а потом, очевидно оценив этот жест как одобрительный, улыбнулась.

Она посмотрела на бабушку прямым взглядом.

— Ты не бойся, — сказала она вдруг взрослым тоном. — Мы с мамой добрые.

Мачеха, которая всё это время стояла у стола и наблюдала, чуть приподняла бровь, но промолчала. Она окинула Соню быстрым взглядом — чуть любопытным, чуть удивлённым, — но ничего не сказала. Только принялась хлопотать, двигать тарелки, ставить чашки:

— Проходите к столу. Ужин готов.

Лиза подумала, что, наверное, Степан все-таки сказал отцу о их разговоре. Поэтому встретили их как будто знали, что они приехали.

Все сели за стол. Хозяйка подала пироги с картошкой, квашеную капусту, соленое сало, сразу разлила чай, спросила Соню:

— Чай тебе забелить? Внучка, с пирожком в руке и во рту, отрицательно покачала головой.

Говорили о погоде, о видах на урожай, о том, что новый председатель райсовета — человек деловой. Соня сидела смирно, ела кусок пирога, запивала сладким чаем с какой-то ароматной ягодой и слушала. Взрослые обменивались словами, и в этих словах не было ни упрёка, ни прошлого.

Лиза смотрела на отца, на его лицо, такое родное, только постаревшее. И понимала: она не просит прощения. Она просто вернулась. И это — уже всё.

Ужин закончился. Мачеха убрала со стола, и, помявшись, сказала:

— Я пойду ложиться. А вы сидите, разговаривайте. Соню я в спальню к себе возьму. Пусть отдохнёт с дороги.

Лиза удивлённо посмотрела на неё, но та уже протянула руку девочке:

— Пойдём, внучка. У меня там на кровати подушка пуховая, мяконькая.

Соня вопросительно глянула на мать. Лиза кивнула. Девочка доверчиво вложила ладошку в тёплую руку бабушки, и они вышли. В комнате сразу стало тихо. Отец отодвинулся от стола и сказал:

— Выйдем во двор. Там воздух. Душно в избе.

Они вышли. Вечер был тёплый, но прохладный — забайкальское лето отдаёт ночью запахом росы и полыни. Отец опустился на лавку у рябины, опёрся на трость. Лиза села рядом. Некоторое время молчали. Отец смотрел куда-то в глубину сада, где темнели кусты смородины. Лиза смотрела на его руки — постаревшие, с крупными венами, но всё ещё сильные. Ей вспомнилось, по рассказам мамы, как он держал её, новорождённую, и как назвал Лизой вместо Ирины. Она хотела спросить о чём-то важном, но слова не шли. Посмотрела в небо подумала, что даже небо здесь такое, как в детстве. И ей показалось, что звезды мигали ей, здороваясь.

— Скажи, — начал вдруг отец, — ты злишься на меня?

Лиза вздрогнула:

— Что ты, папа, нет.

— А на мать?

— На неё — Лиза замялась, но потом решилась. — Я не злюсь. Я просто не знаю, как с ней быть. Она меня не любила, я это помню. Я и не прошу любви. Я просто хочу, чтобы мы могли жить рядом.

Отец кивнул:

— Она изменилась. Стала мягче. Годы своё берут. И ты изменилась. Матерью стала. Это видно.

Лиза не ответила. Она смотрела на дерево, на небо над ним. Звёзды уже проклюнулись.

— Помнишь, — сказала она вдруг, — когда я лежала больная, год в постели, ты привозил мне книги? Я до сих пор помню запах «Трех мушкетеров». Типографская краска и кожаная обложка.