Даха Тараторина Змеелов

Кто знал Первака давно, мог бы сказать, что мужик он тихий да мирный. Но лишь до тех пор, покуда не случится несчастье. Тут-то он за своих становился горой, борода его, с редкими седыми волосками, по-боевому топорщилась, а голос набирал силу. Так вышло и на сей раз.

– А ну, кого это Лихо привело в Гадючий Яр?! – гаркнул он. – Ишь, разлегся!

Он ударил по ставням, кем-то заложенным на ночь, и в дом сразу хлынул свежий солнечный воздух. Кажется, даже мертвец вздохнул с благодарностью вспоротой грудью.

– Ты что творишь, нелюдь?!

Первак было кинулся к колдуну, готовый схватить его за грудки, но тот успел не только проснуться, но и неслышно встать и прикрыть балахоном искореженное тело.

– Ты, что ли, староста? – зевнул Змеелов.

– А ты, что ли, колдун? – не остался в долгу Первак. – Что творишь? Без спросу и дозволения, без благословения волхвы!

Колдун перебил:

– Тебе уже все донесли или рассказать что?

– Что мне донесли, не твоего ума дело. Рассказывай за себя.

Змеелов хмыкнул: рассказывай так рассказывай.

– Кто я такой, ты знаешь.

Первак кивнул. Кто не знает Змеелова? Вот только о том, что до минувшей ночи считал странствующего колдуна выдумкой, он умолчал.

– Три дня назад я узнал, что в Гадючьем Яре проснулась смерть.

– Как узнал? Три дня назад мы к празднику готовились, даже волхва дурного не чуяла.

– Как узнал – не твоего ума дело. – Колдун потянулся до хруста суставов; рубаха задралась, обнажая впалый бледный живот, изрезанный шрамами, и низ торчащих ребер. – Узнал – и все. Я спешил. Но обогнать гадюку мне не удавалось еще ни разу, не удалось и теперь.

– Враки. Ты явился на остров – и сразу нашелся труп. Откель нам знать, что не ты сам Костыля и убил?

Змеелов ошалело моргнул, обернулся к столу с покойником и моргнул еще раз. Видно, такая мысль ему в голову не приходила.

– Потому что, убей его я, вы бы не нашли труп, – просто ответил он. – Ну и еще…

Змеелов окинул старосту испытующим взглядом: достаточно ли крепок желудком? Пожал плечами и махнул: пойдем, мол. Открыл лицо покойника, на всякий случай не убирая балахона с грудины, и с усилием повернул голову Костыля. Две точки от укуса, едва заметные с вечера, на впалой щеке проявились сильнее, вокруг каждой виднелся синий ореол.

Староста осенил себя защитным знаком:

– Змеи местных не трогают…

– Это была не змея. Это была змеевица.

– Щур вырви тебе язык!

Но Щур просьбу не выполнил, и тогда Первак дернул себя за бороду, выдергивая несколько волосков. Растерянно посмотрел на них, хотел швырнуть на пол, но поостерегся и бережно спрятал в карман. Мало ли, колдун подберет? Едва слышно он прошептал:

– Нет в наших краях змеевиц! Нет и не было никогда! Да и существуют ли – бабушка надвое сказала!

Колдун времени зря не терял. Успел засучить рукава и умыться из небольшой бадейки в углу комнаты, пригладил вечно спадающие на лицо волосы, но те упрямо вернулись на место. Казалось, он вовсе не слушает бормотание старосты, однако выяснилось, что не упустил ни слова.

– Угу, и всех тех, кого я уже выследил и убил, тоже бабушка насочиняла. Ты небось до сегодняшнего утра и меня выдумкой считал, однако ж вот он – Змеелов. Стоит пред тобой и… – Голодное урчание в животе прервало ядовитую речь, и колдун закончил, задумчиво почесав ребра: – И, честно говоря, жрать хочет, как собака.

Не обращая внимания на Первака, он уже привычно полез по котелкам да кладовкам. Аппетит у Змеелова был знатный: всего-то ночь провел в доме Костыля, а проредить запасы снеди успел всерьез. Староста сцепил зубы. Ни поклона, ни спроса дозволения остаться он от колдуна не дождался. Ошиблась Шулла: толку с такого гостя не будет.

– Вот что, – решил Первак. – Сядь да послушай, что скажу.

Окорок, припрятанный в дальней части кладовки, заинтересовал колдуна куда как больше. Он выволок его в кухню и уселся, как было велено. Правда, уселся не на лавку, куда указывал Первак, а за стол, к покойнику. Еще и локтями подвинул тело, освобождая место для еды. Достал нож и принялся строгать мясо. В Гадючьем Яре так только рыбу жрали: большими кусками, не разжевывая. К чему беречь, если уж чем-чем, а рыбой остров не обижен? Мясо же берегли, доставали по праздникам и резали тоненько-тоненько, чтобы надолго хватило. Первак ажно слюну проглотил от зависти. А колдун, нахально чавкая, указал кончиком ножа на вторую лавку у стола:

– Ну? Говори, что хотел.

Сесть подле мертвеца не осмелился бы не то что староста, а и вообще никто. Разве что старая Айра при жизни не боялась и любила говаривать, мол, от покойников урону меньше, чем от живых. Но и выказать испуг никак было не можно.

Первак встал подле лавки и скрестил руки на груди:

– Вот что, мил члавек…

– …Вали-ка ты подобру-поздорову? – со смешком перебил его колдун.

Первак нахмурился. Терпение его иссякало скорее, чем вода в Мертвых землях, о которых рассказывал дед.

– Да, – кивнул он. – Вали-ка. Гадючий Яр – остров особенный. Мы здесь все друг за друга держимся и со своими бедами тоже привыкли справляться сами. Без чужаков. Тем более без таких чужаков, как ты.

– Так уж и держитесь? – сощурился Змеелов.

– Да. Мы – семья. А в семье всякое случиться может. И склоки, и ссоры, и…

– Убийства?

Первак запнулся, но твердо закончил:

– И виновника, коли он имеется, мы тоже найдем.

Змеелов выслушал, подчеркнуто медленно прожевал и проглотил. Выпуклый кадык на его тощей шее судорожно дернулся вверх-вниз.

– Нет.

– Что?

– Нет. Я поймаю змеевицу и убью.

Первак побагровел:

– Кого убивать на нашем острове, мы решим сами! И помощники нам не надобны!

На что колдун спокойно ответил:

– А я и не помощник. Я Змеелов. Я ловлю змей. Не для вас. Не для покойников. Для себя. И я уйду тогда, когда посчитаю нужным. – Он внимательно оглядел старосту; Первак, хоть и был крепок и силой не обделен, отчего-то поежился. – Или попробуешь меня вышвырнуть?

– Убир-р-райся!

– И не подумаю.

– Здесь тебе не будет ни дружбы, ни подмоги. Змеевицу не поймаешь и сам сгинешь! Остров тебя не примет!

– С островом я как-нибудь договорюсь. А друзей мне и подавно не надо. Тем паче из вашего болота.

Тут-то староста и сорвался. Мирным и тихим его знали лишь те, кто не додумался слова худого сказать о месте, где прижился Первак. А место это он любил всем своим огромным сердцем. Руки сами собой сжались в кулаки, а тело бросилось вперед. Позабыв про меч у бедра, он замахнулся и ударил… ударил бы. Да только в глазах колдуна – черном и белесом, слепом, – вспыхнули зеленые искры. Он не вскочил, не отклонился. Битвы Змеелов не принял. Лишь взмахнул рукой, как будто комара сгонял. Казалось, не коснулся даже летящего в него кулака. Однако рука до самого плеча у старосты отнялась и потяжелела. Тот едва не упал с непривычки. А колдун отрезал себе еще пласт мяса и, запрокинув голову, медленно погрузил его в глотку:

– Уйду тогда, когда сам пожелаю.

Мало кто может выглядеть устрашающе с набитым ртом. Змеелов – мог. Первак баюкал отнятую руку и гадал, вернется ли та к нему, или теперь придется заново учиться лапти плести левой. Он бессильно крикнул:

– Не будет тебе здесь ничего! Ни встречи, ни доброго слова, ни… – униженный, он вцепился в остатки окорока, – ни жратвы!

Закинул кость на плечо, как дубину, и выскочил во двор. А Змеелов положил подбородок на сцепленные пальцы и задумчиво протянул в закрывающуюся дверь:

– Вот разве что последнее меня и напугало.

С крыльца староста скатился кубарем и едва не сбил идущего ему навстречу Василька.

– А ты здесь откель?! – рявкнул он, но, узнав сосельчанина, смягчился. – Тьфу, Вас, ты?

– И тебе не хворать, – хмыкнул Василь. – Что, с колдуном уже познакомился?

Староста крутанул торсом – отнятая рука заболталась, что веревка.

– Как видишь! Вот уж не думал, что меня, в мои-то годы, из дому будут вышвыривать, что щеня обмочившегося!

– Ну, зато хоть не с пустыми руками… Рукой, – хохотнул Вас.

Только тут Первак понял, что шел Змеелову показать, кто в Яре за главного, а убрался, один окорок отвоевав, да и тот почти что съеденный.

– От нелегкая! – Он плюнул под ноги и впихнул обстругыш Василю. – Он мне и не нужен был. От вредности забрал… А ты чего к… этому? Неужто успел уже, погань колдовская, что-то натворить?

Василь смущенно почесал правую руку. Та хоть и двигалась, но слушалась пока хуже левой.

– Да это как сказать… Я тетку Блажу забрать. Негоже ей в доме с покойником. Пусть бы у нас пожила…

– Это где, интересно? Вам троим и так места не хватает, а скоро четвертый… А знаешь что?

Первак обернулся на избу покойного Костыля. Изба у него была не сказать что дивно богатая, но поболе василевской. Да и за безумной Блажей, оставшейся без сына, присмотр нужен. Он заговорщицки поманил к себе Василька:

– Мы лучше вот как сделаем…

Имелась у Василька привычка. Дурной ее не назвать, скорее даже дельная. Вставал он всех первее, еще петухи и те сонно клонили головы, зато Василек уже и траву накосит, и коней из ночного пригнать поможет, и дров наколет. К вечеру, ясно, первым и носом клевать начинал, но зато хозяином в доме был – залюбуешься!

Ирга же, напротив, ночью при светцах и шила, и вязала, и посуду мыла. Иной раз и светец не нужен был: глаза привыкали к темноте, работалось легко и радостно. Звенигласка все дивилась, как это: брат с сестрой, а словно на разных концах земли выросли?

Словом, когда Ирга свалилась с печи из-за дурного сна, Василек уже вовсю хлопотал по хозяйству. И, пока сестра толком не проснулась, успел убежать еще по какому-то делу. Потому, пропалывая грядки вместе со Звениглаской, Ирга нет-нет да поглядывала через забор: не мелькнет ли рыжая макушка?

В их овраг дневное светило приходило поздно, работать было свежо и в полдень, и после, когда остальные яровчане потихоньку прятались в тень. Но то ли дурной сон сказался, то ли то, что добрую половину ночи Ирга провела с колдуном, боясь не то что сказать лишнего, а и вздохнуть, – работа валилась из рук. От Звенигласкиного труда тоже толку было мало: ни наклониться из-за необъятного пуза, ни ведро с водой принести. Знай оттаскивала охапки сорной травы. Но и тут оказалась не ко двору.

– Ох!

Беременная сморщилась и схватилась за живот. Сорняки так и полетели на землю. Ирга наперво вскочила поддержать Звенигласку под локоть и потом только досадливо выругалась:

– Сказано ж было: дома сиди! А ежели разрешишься мне посередь двора, что делать будем?!

Что было страшнее: роды в неурочный час, не под крышей и без мужа или само явление сыновца на свет – Ирга ответить затруднилась бы. Нутром только чуяла, что грядет нечто, что навсегда лишит ее и брата, и родного дома. Звенигласка же знай улыбалась и ласково наглаживала живот:

– Не пугайся, серденько! Толкается Соколок. Хочешь потрогать?

Она взялась за запястье Ирги, но та в ужасе вырвала руку. И, озлившись сама на себя, рявкнула:

– Молчи, дура! А если имя нечистик какой услышит? Себя не бережешь, так ребенка побереги!

По-хорошему, вне защиты родных стен и вовсе не следовало говорить, что баба в тяжести. Лихо незряче, зато слух у него – обзавидуешься! И поди потом выпроводи, коли прицепится… А Звенигласку разве заставишь молчать?

Но того больше Иргу напугало другое. Ну как Змеелов ночью сказал правду? Что, если Ирга и впрямь переняла колдовской дар? Не от Айры, нет. Добрая старушка всем хороша была, каждому помогала и враки сказывала – заслушаешься! Но дар ее был светлыми богами даден, а никак не Безлюдьем. И белые ленты на дереве, что выросло на болотах, лучше всего то доказывали. Но что, если мать, которую Ирга и не помнила толком, не просто исчезла, а оставила после себя наследство? Что, если отец, которого брат с сестрой в глаза не видали, хранил страшную тайну? Что, если Ирга – колдовка? Не ровен час, навредит младенцу, сама того не желая. Или желая?

Звенигласке до тяжких Иргиных дум дела не было, в ее светлой головушке черные мысли не задерживались. Она виновато улыбнулась:

– Я присяду… Отдохну маленько. – И вдруг позвала так отчаянно, как будто силилась докричаться до другого берега озера: – Ирга!

Рыжуха поспешила вернуться к работе. На Звенигласку она старалась не глядеть и откликнулась едва ли не со злостью:

– Ну чего тебе еще?

– Спасибо… – стушевалась Звенигласка. – За… за все спасибо.

Ирга махнула рукой, дескать, не до тебя. А сама подумала, что хорошо бы Гадючий Яр проглотил ее, как болото глотает покойников. Авось тогда сердце не рвалось бы на части.

А Звенигласка возьми и завой! Крупные слезы покатились по щекам, небесно-синие очи заволокло тучами. У Ирги сердце сжалось: вспомнила, как вытаскивала из мутной водицы скулящий грязный комочек, над которым надругался не человек даже, а самый настоящий нелюдь. Это ж каким зверем надобно быть, чтобы зажечь в круглых наивных глазах пламень ужаса?

Ирга и не поняла, как метнулась к ятрови, как прижала ее зареванное лицо к груди. Все ж они с Васильком хоть и разные были, а из одной утробы вышли и оба супротив Звенигласкиных слез ничего сделать не могли… А та вцепилась в Иргин сарафан, словно рыжуха сбежать чаяла, и, глотая рыдания, выдавила:

– Прости меня, серденько! Прости дуру-у-у-у!

– Ну что воешь, что? Не ровен час, соседи сбегутся, решат, режу тебя!

Как так вышло, Ирга и сама затруднилась бы сказать, но скоро они со Звениглаской уже сидели подле узловатой старой яблони, что давно не приносила здоровых плодов, но срубить ее не поднялась бы рука ни у Ирги, ни у Василя. В детстве они с братом прятались от Айры в ее ветвях, коли натворили чего, а иной раз и вовсе залезали просто так, поболтать босыми грязными ступнями, рассказать друг дружке, какие мысли в голове роятся и о чем мечтается. И вот теперь в тени этой самой яблони Ирга баюкала затихающую Звенигласку, гладила по русым волосам и шептала:

Примечания