Даха Тараторина Змеелов

В Гадючьем Яре все друг друга знали, оттого весть о смерти Костыля затронула каждого. Так уж вышло, что родни у рыбака почитай что и не было: сестры выскочили замуж да покинули остров, отец сгинул в Лихоборе, сдуру попытавшись доказать, что нет ничего страшного в куске непроходимого леса на дальней стороне острова. Мать же повредилась рассудком с горя. Костыль выхаживал старушку и ничем не обижал, но навряд она узнавала сына. Вот и теперь, когда селяне принесли тело во двор, выглянула и заместо того, чтобы зарыдать, рассмеялась:

– Муженек на санях едет, муженек!

Василь бросился закрывать умершего от женщины:

– Тетка Блажа! Что ж ты в одном исподнем выскочила? Надобно срам прикрыть…

Но блажная баба, и впрямь вывалившаяся из избы полуголой, понеслась по двору – поди поймай!

– Муженька заждалась! Муженька! – голосила она.

Безумная, она смотрелась куда страшнее искореженного Тенью трупа, а от смеха и вовсе стало не по себе даже тем, кто уверенно заявлял, мол, Костыль спьяну шею сломал, и вся недолга. Ирга подле колдуна тряслась, как лист осиновый. Но не из-за Блажи и не из-за купания, а потому, что зудели сбитые костяшки на руке. Под носом у Костыля темнела запекшаяся кровь. Одно с другим связать недолго…

Веселье схлынуло, как вода с берега в отлив. Нарядные девки, парни, взбудораженные хмельным, топтались, раздосадованные: уже и на праздник не вернешься, и уйти неловко.

Дан швырнул наземь шапку:

– Проклятый колдун! Нет бы до утра подождать! Да и сам Костыль хорош – всем веселие испортил!

На него шикнули, но не сильно-то осудили: Костыля, конечно, жаль, но закадычный друг у него был один – Василек. Остальным же от смерти рыбака ни жарко, ни холодно. Мать покойного вовсе навряд понимала, что делается. Блажа скакала по двору, ровно молоденькая. Перепрыгнула чурбачок у дровен, уцепилась и покачалась на двери хлева. Поймать ее, конечно, много кто мог, да никто не хотел связываться. Один Василь сюсюкал, упрашивал зайти в дом да одеться:

– Тетка Блажа, дай-ка мы с тобой вот сюда лучше! Слезай! Да, вот так. А в избе-то потеплее! Пойдем, пойдем!

Ирга отвернулась. Когда жива была старая Айра, Блажа еще не повредилась рассудком и частенько заходила к соседке – пожаловаться, что там натворили Василь с другом. То пояса у сестер Костыля утащат да на самые высокие ветви яблонь привяжут, то спустят с цепи злого пса, а тот яровчан стращает, никому с крыльца сойти не дает, то еще что… Словом, часто бывала. Тогда Блажа была хороша. Крутобедрая, ладная, коса до пояса. А как брови соболиные нахмурит – залюбуешься! Нынче от красоты не осталось и следа. Встрепанная, с волосами, свалявшимися в колтуны и коротко стриженными, как положено безумцам да хворобным. И страшнее всего были глаза. Ирга заглянула в них лишь раз: Блажа приходила просить совета у старухи Айры на другой день после того, как пропал муж. Глаза у нее уже тогда были мертвые.

Дело затянулось. Ни поймать, ни успокоить женщину никак не удавалось. Вдруг Блажа встала ровно вкопанная, потянулась к Васу и заговорила так, как бывало когда-то, еще до болезни:

– Василек, ты откуда тут? Василек, ты ли?

– Я, тетка Блажа, я! Никак узнала?!

– А сынка моего не ви…

Осмысленный взгляд скользнул по толпе, мазнув по телу Костыля. Спасибо, кто-то догадался прикрыть его, но разве материнское чутье обманешь? Живой огонек мелькнул в зрачках – и потух. Когда Василь бережно обхватил ее за плечи, чтобы увести в избу, она захохотала и оттолкнула его, а после кинулась в самую гущу людей. Туда, где лежал накрытый телогреей покойник.

Колдун перехватил ее поперек пояса. Грубо и резко, словно ударил. Блажа ажно пополам согнулась. А после поймал лицо безумной в ладони, и Ирга могла бы поклясться, что в глазах Змеелова мелькнула жалость. Он прижался своим лбом к ее, и Блажа, обмякнув, как до того рука Василька, осела на землю.

Василь заорал:

– Ты что наделал, погань?! Тетка Блажа!

Кинулся на колдуна с кулаками, но односельчане удержали. Дан зачастил:

– Сдурел никак, Вас? Тетку проклял, и тебя проклянет! Ему что? Ему – тьфу!

Змеелов досадливо поморщился, не выказав к потасовке никакого интереса:

– До рассвета проспит, потом оклемается. Уберите. Мешает.

На сей раз помощники Васильку нашлись, и женщину поскорее унесли в избу. А колдун спросил:

– Еще родня у покойника есть? Нормальная.

– Нет у него никого. На острове, – нехотя ответила Ирга.

– Добро. Заносите, – скомандовал чужак и повернулся к крыльцу.

Спесь, впрочем, сошла с колдуна быстро: шум выгнал из-под ступеней змею. Супротив чужака она вскинулась, показавшись на миг огромной, зашипела… Колдун шарахнулся:

– Тварь поганая! Вот я тебя…

Как знать, многим ли подумалось, что на том придет конец чужаку и всем невзгодам, что он с собою приволок. Но ужалить змея не успела: Ирга кинулась наперерез и ловко ногой откинула гадюку в сторону.

– Они у нас что мыши, не обижай, – пробормотала рыжуха, избегая цепкого колдунова взгляда.

В избу покойника Змеелов вошел уже по-хозяйски, швырнул балахон у входа, скинул со стола чашку с недоеденной кашей прямо на пол. Кивнул на освободившееся место:

– Сюда кладите.

Василь едва устроил уснувшую Блажу в женской половине, отделил ее от вошедших занавеской и поднял с пола посуду. Одной рукой он управлялся ловчее, чем иные двумя.

– Еще чего! – возмутился он. – На стол? А может, сразу к волхве в нору отнесем, чтобы еще больше богов оскорбить?

Змеелов пожал плечами:

– Мне до ваших богов дела нет. И спорить с тобой я тоже не собираюсь. Покойника – на стол. Одежу – долой. Кто против – вон со двора. Идите старосте на меня пожалуйтесь, чтобы не скучать.

– К старосте-то оно, пожалуй, вернее, – несмело подал голос кто-то.

Однако стоило колдуну повернуться на звук, говорящий поспешил спрятаться за других яровчан, поэтому ответил Змеелов сразу всем:

– Староста тоже пусть приходит. Утром. Нынче не до него. Вот ты. – Он наугад ткнул пальцем в скопище; вышло, что на Дана, и тот онемел от страха. – Остаешься помогать. Остальные убирайтесь.

Но прежде чем колдун договорил, Дан, как девица прихворнувшая, лишился чувств, а может, только вид сделал.

– Проклял! – взвизгнула Залава.

– Никак Дан обмочился! – брезгливо подметила ее подружка.

Колдун растерянно моргнул и внимательно осмотрел свой палец, но, заметив Иргину ухмылку, спрятал руку за спину и снова принял вид равнодушный и зловещий.

Девка и сама от себя не ожидала, да кто-то, по обыкновению, дернул за язык. Ирга вышагнула вперед:

– Я помогу!

Василь сразу вызверился:

– Не выдумывай!

Колдун же одобрительно кивнул:

– Ясно теперь, на вашем острове смельчаки не мечи, а сарафаны носят. Что же, лягушонок, оставайся. Остальные – прочь.

Ослушаться никто не посмел. То ли голос у Змеелова оказался дюже твердым, то ли зеленые искры, побежавшие по его ладоням, добавили яровчанам прыти, но скоро в избе остались спящая за занавеской Блажа, Змеелов, Ирга да покойник. И еще Василь застрял в дверях, широко расставив ноги. Расставил бы и руки, да вторая, колдуном отнятая, так и висела плетью.

– Ты никак одурела? Я тебя с… – он воровато покосился на Змеелова, – не оставлю!

– А, стало быть, мне только с теми, кого ты подослал, можно? – прошипела Ирга.

– Никого я к тебе не подсылал! Да что ты как дикая, право слово! Воротимся домой да поговорим нормально!

А у Ирги внутри все будто льдом покрылось. Вспомнился и Костыль, братом подосланный, и то, как этот самый брат отказался с нею вместе на Ночь костров идти, и платье материно, Звенигласке подаренное, и имя сыновца[4] – все разом вспомнилось. Ирга громко и уверенно произнесла:

– Нет у меня больше дома. И возвращаться мне некуда.

А после пихнула Василя в грудь да захлопнула перед его носом дверь. И то ли саму себя похвалить захотелось, то ли затрещину дать. Но решить, чего больше, колдун не дал. Ему-то до Иргиного горя дела нет, у него свои заботы.

– Ну, что встала? Вызвалась – помогай.

Змеелов времени зря не терял. Он стоял над телом, низко склонившись, щупал шею, щеки, отчего-то нос. Замер лицом к лицу с покойником: оба бледные, ни один мускул не дрогнет, ресницы не опустятся. Так сразу и не разберешь, кто отправился в Тень, а кто живой. Ноздри у колдуна трепетали, словно дух смерти казался ему сладким ароматом.

– Чем помочь?

– Наперво на стол его переложим.

Девка сцепила зубы и взялась за ноги. Брезглива она не была, да и покойников каждый в Гадючьем Яре хоть раз, а видал. А все одно страшно… Ну как поднимется Костыль да как закричит: вот, мол, моя убивица!

На вид колдун был слаб да болен, однако вид оказался обманчив. Подхватил покойника под мышки да и поволок. А уж помогал себе колдунствами али нет – того Ирга не ведала. Знай успевай ноги держать, чтобы по полу не скребли!

На стол они сгрузили труп, ровно мешок с мукой. Змеелов знать не знал, что всего-то этим утром Костыль дышал, мечтал о чем-то, с девкой, вон, помиловаться надеялся. И то, что за занавеской на скамье мерно сопела его обезумевшая мать, колдуна не заботило тоже. Он потер друг об друга и понюхал ладони, задумчиво хмыкнул и велел:

– Раздевай.

– А?

– Ты что же, глухая?

Ирга рассвирепела:

– Еще чего!

– Тогда, верно, дурой уродилась. Раздевай, говорю! Покойника осмотреть надобно.

Девка попятилась. Почудилось, Костыль глянул на нее укоризненно из-под опущенных ресниц.

– Смотри… Что он тебе, мешает, что ли?

На мгновение Змеелов прикрыл глаза. Потом медленно пальцами зачесал назад волосы, и Ирга поняла вдруг, что он не только искалечен. Колдун еще и смертельно, до невозможности устал. А потом он тихо и беззлобно произнес:

– Пошла вон.

Ирга сцепила зубы и пошла. Но не прочь из избы, а к Костылю. И неуклюже, негнущимися пальцами взялась распутывать воротник и пояс, стаскивать сапоги и порты. Все ж таки дождался Костыль своего часа: Ирга его и обняла, и приласкала, и телом прильнула тесно-тесно. Да только теперь уже что толку? Тесемки выскальзывали, непослушные пальцы, как назло, отказывались держать, и Змеелов взъярился:

– Да что ты как в первый раз, право слово!

– А это уже не твое дело, в первый или не в первый! – рявкнула девка. Со страху того гляди ноги отнимутся, а тут еще этот! – Толку с тебя что с козла молока! Если ты мужиков лучше раздеваешь, так и давай сам!

– Корова и та ловчее справится! Будь он живым, уже б от старости подох, покуда тебя дождался.

– А вот ты знаешь, отчего он подох!

Колдун скрестил на груди руки и долго неприязненно смотрел. Ирге все казалось, что слепой его глаз видит не меньше, а то и больше зрячего. Сразу подумалось, что рубаха, до сих пор не просохшая, льнет к телу, а в волосах наверняка застряла водяная трава. Ох и неловко! Но колдун глядел вовсе не на девичью грудь под вышитым льном, а если и на нее, то умело скрывал. Он сказал:

– Знаю.

Иргу ровно за горло схватили. Дыхание сперло, колени подогнулись. Еще и этот… смотрит! Она выдавила:

– И как же?

Колдун тянул. Нарочно тянул, издевался, видел, как девка напугана, и пил ее страх, ровно мед, который та так и не поднесла ему. Он приблизился к нагому Костылю, а Ирга, как ни старалась смущенно отвести взгляд, выпучилась: ничего бы не пропустить! Засучил рукав – по зеленоватым жилам побежали искры, собираясь на кончиках пальцев. Провел сияющей ладонью над покойником от самых пят и до темени, маленько задержавшись у лица. Спросил:

– Смотришь?

Ирга и рада бы ответить, да голос отнялся, и она просто кивнула. Колдун велел:

– Подойди ближе.

Когда девка послушалась, встал позади нее и поймал за локти. Горячий шепот обжег ухо:

– Сама догадаешься?

«Знает, – поняла Ирга. – Точно знает и насмехается!»

Пальцы Змеелова спустились от ее локтей к ладоням. Колдовство покалывало кожу, пахло паленым, словно едва зарезанной свинье щетину прижигают.

– Скажи, – прошипел Змеелов.

– Я не… Это не…

– Посмотри внимательно. – Кончики пальцев нежно огладили сбитые костяшки. – Что не так с ним?

– Он… Он…

Колдовское оцепенение сковало руки и ноги. Ни шевельнуться, ни вздохнуть. А Змеелов нарочно прижимался все теснее, заставлял Иргу ближе и ближе становиться к тому, что осталось от доброго соседа, звавшегося Костылем. Не так-то плох был одинокий рыбак, если подумать. Не зол, не жесток. А что клюквенную любил пригубить, что приставал в праздник… Так кто с девками в Ночь костров не милуется? Быть может, согласись Ирга, останься с ним, поцелуй дурака, Костыль бы выжил? Под грудью вспыхнула злость, и ее хватило, чтобы сбросить оцепенение. Вернулась сила в члены, и девка оттолкнула колдуна что есть духу:

– Чего тебе от меня надо?! Не знаю я, ясно?! Не знаю, кто его убил!

Змеелов поглядел на нее иначе. Так, как глядят на козу, вставшую на задние ноги, а передними сыгравшую на баяне развеселую песню. Брови его взметнулись вверх, волосы с проседью будто бы дыбом встали.

– Вот оно как! – Он самодовольно похрустел суставами. – Стало быть, знаешь, что не сам он помер. Что убили.

Ирга процедила:

– Ничего. Я. Не. Знаю. – А набравшись решимости, крикнула: – И знать не желаю! Разбирайся здесь сам, а я домой пойду!

Она ударила себя по правой щеке, чая сбросить наваждение, добавила по левой – не помогло. Когда же Ирга схватилась за ручку двери, Змеелов продолжил как ни в чем не бывало:

– Его убила змеевица. Гадюка. Я говорил там, на берегу. – Он мотнул головой в сторону. – Видишь рану на щеке? И разве не ты сказала, что дома у тебя больше нет? Возвращаться некуда.

Ирга вцепилась в спасительную ручку.

– Я не тебе это говорила, – жалобно выдавила она.

– Но брат тебя не услышал, а я услышал. Ты сама вызвалась в помощницы, так помогай.

Ладонь бессильно соскользнула. И то верно: некуда. Ирга воротилась к колдуну и покойнику:

– Что такое змеевица?

Теперь, когда колдун указал на них, Ирга и сама заметила две крошечные точки на щеке у Костыля. Не то соринки прилипли, не то при жизни где-то поранился. Вот только ядовитые змеи отродясь местных не трогали…

– Я расскажу, – пообещал Змеелов, – только условие.

– Какое?

– Что прикажу, все выполнишь.

Глава 4

Глаз покойника

Ночь за окном становилась все гуще – хоть ложкой хлебай. Трещали кузнечики, изредка подавали голос жабы, а в пятне света сновали, охотясь за глупыми бабочками, летучие мыши. И казалось, кто-то ходит по двору, прислушивается к звукам, доносящимся из избы. Ирга вглядывалась в темень, но рассмотреть никого не могла, да и, сказать по правде, не хотела. В черный час разве что духи нечистые бродят по деревне…

Змеелов приказал зажечь все лучины и свечи, что найдутся в доме, и окружить ими покойника, но неверный свет больше мешал осматривать тело, чем помогал. Ирге все казалось, что тени, шевелящиеся у ключиц, в волосах и в паху у Костыля, вот-вот оживут и червями поползут по столу и вниз, свернутся меж половиц до поры и выскочат, присосутся к ступням, когда всего меньше будешь ждать.

Колдуну же хоть бы хны. Он обжимал быстро деревенеющий труп, соскабливал что-то палочкой с кожи и откладывал в сторону, принюхивался. Достал из ссобойки[5] несколько заляпанных бутыльков. Из одного капнул Костылю на лоб. Мутные капли затерялись в волосах.

– Воняет! – пожаловалась Ирга.

– Без зелья воняло бы сильнее.

Из второго хлебнул сам. А содержимое третьего плеснул на ладонь и обтер покойнику шею и грудь. Зелье зашипело. Ирга испугалась, что вот-вот проест кожу, но случилось иное. На нагом теле Костыля проступили зеленоватые мерцающие пятна. Не иначе грибница-ночница, освещающая болота в темное время, выросла! Девка ажно приподнялась со скамьи. Много чудес повидала она на Жабьем острове, иным дивиться устала. Но такое – впервые!

Колдун самодовольно хмыкнул:

– Это следы. Его убила змеевица. Я не ошибся.

– А мог?

Он глянул на нее озверело и отрезал:

– Нет.

Ирга поежилась. От окна тянуло холодом, рубаха не сохла, а волосы так и вовсе просыхали дай боги на следующий день после купания – такая уж девка уродилась. Но тревожно было не поэтому. Что-то темное ворочалось в глубине острова. Что-то, что чуял каждый, рожденный в Гадючьем Яре, но чего не мог объяснить. Ирга осторожно подала голос:

– У нас с покойниками так нельзя. Не к добру…

Змеелов и не подумал остановить странное действо. Он лишь рассеянно отозвался:

– И как же у вас можно?

– Покойников остров забирает себе. Мы относим их на болота. А если случилось такое, что человек пропал и труп не предали трясине…

Жуть что делалось, когда сгинул отец Костыля. Стояла зима, и озеро сковало льдом до самой Большой земли. Льда было столько, что тяжелые, груженные товаром сани с двумя, а то и тремя впряженными лошадьми легко скользили по нему. В первый день после того, как исчез Азар, поднялась метель. Она не унималась до самого вечера, и тогда еще никто не знал, что стало причиной гнева богов. На другой день ветер стих, но снег повалил с утроенной силой. Когда избы замело по окна, всем стало ясно, что глупого мужика, ввязавшегося в пьяный спор, больше нет на свете. Пережить зиму яровчанам помогла волхва. На поклон к норе ходил староста, носил богатые дары. Волхва научила его, как быть. Ясно, что того, кто сгинул в Лихоборе, не вернуть ни живым, ни мертвым. И тогда заместо покойника сшили большую тряпичную куклу. Набили мясом да творогом – у кого что нашлось – и прямо сквозь пургу на санях повезли на болото. О том, что видели мужики на месте, по сей день никто не говорит, но первые седые волосы в бороде у старосты появились именно тогда.

Девка содрогнулась, представив ужасы, которыми могут наказать боги весь Гадючий Яр из-за ее молчания. Она скомканно закончила:

– Случается беда.

– Ничего, – хмыкнул колдун. – Уж в бедах я разбираюсь, придумаю что-нибудь и с этой. Подойди.

За время, минувшее с вечера, Ирга привыкла бездумно подчиняться колдуну. Принести, подать, полить водой, расставить лучины… Помощи с нее, прямо скажем, было немного, но девка тешила себя надеждой, что осталась при Змеелове не зря. По меньшей мере она знатно досадила Василю, а это уже много. Послушалась и в этот раз.

– Ты хотела знать, кто такие змеевицы.

Всего больше Ирга хотела бы знать, что неповинна в смерти Костыля и что никто не узнает, кто последним видел рыбака живым. Потому как иначе сосельчане рыжухе жизни не дадут, и неважно, найдут настоящего убийцу или нет. Но она молча кивнула и поднялась с лавки.

– Подойди. Ближе. Ну что ты нога за ногу! Встань рядом и прекрати дрожать!

Ирга обхватила себя за плечи и коротко отбрехалась:

– Холодно.

– Холодно – переоденься в сухое. Вон, у этой, – колдун кивнул на занавеску, отделяющую их от Блажи, – возьми что-нито.

– Нет.

– Ничего, ей уже навряд понадобится.

Девке умыться захотелось, так стало гадко. Да уж, Блаже, и верно, навряд пригодятся как праздничные сарафаны, так и простые рубахи. Она без сыновьей помощи и вовсе в Тень скоро отправится. Материны платья тоже навряд пригодились бы владелице, однако ж, когда брат отдал их Звенигласке, Ирга едва не удавилась. Она рявкнула:

– Я сказала: нет!

– Уймись. Как начну тебя силой раздевать, так верещать и будешь.

Ирга запнулась. Всего меньше она думала о том, что колдун мог держать при себе девку не помощи ради, а для… забавы? А что? На Большой земле вечно жалуются, что Гадючий Яр зябок. Плыл колдун ночью, один, непонятно еще, сколько в пути провел. Не в ближайших же деревнях время коротал? Слухи дошли бы… А ведь Змеелов хоть и с проседью, но не стар. И вполне может статься, что калечен он только глазом да ногой, а остальное… Что, если и впрямь велел он остаться, чтобы после трудов согрела ему постель?

Сама не ведая чего для, Ирга опустила взор. По всему выходило, что колдун от обычного мужика ничем и не отличался. От его ядовитого голоса девка едва чувств не лишилась.

– И потом они говорят, что это мужики норовят им подолы задрать. Не на ту змею смотришь, дура!

Жар бросился в лицо. Всего больше Ирге, пойманной на непотребстве, хотелось выскочить вон и никогда-никогда боле не возвращаться. Но она сделала над собой усилие и медленно подняла глаза. Облизала пересохшие со страху губы и с вызовом спросила:

– А тебе жалко, что ли? Ну, поглядела. Чать, не убудет.

Колдун опешил.

– О как, – сказал он. – О как. Люблю норовистых! Ты, стало быть, за словом в карман не полезешь?

Он повернулся к ней, и Ирга едва поборола желание попятиться к стенке да мышкой спрятаться под лавкой. Она задрала нос, радуясь, что не видно, как дрожат колени:

– А чего за ним лезть? Оно всегда на языке вертится.

Он не спешил, давая дурехе время опомниться и сбежать. Даже больше: нарочно растягивал каждое движение, упиваясь своей властью. Тонкие губы колдуна искривила полная яда усмешка.

– Да?

Он не шагнул, а словно проплыл к ней по воздуху. Завел руку за спину и провел ею по мокрой рубахе – вдоль хребта, сверху вниз, до самого пояса. От одного этого касания Иргу сковало страшное чувство, страшнее которого она не испытывала никогда: она захотела, чтобы колдун сделал так снова. А Змеелов приподнял тонкими пальцами ее подбородок и прильнул губами к губам.

Мир вокруг закружился. Стало дурно и сладко, хотелось кричать и бежать прочь, а после возвращаться и снова бежать, но ноги отнялись… А потом все прекратилось. Змеелов отстранился, словно ничего и не случилось. Словно не он украл первый поцелуй яровчанского перестарка. А после облизнулся и издевательски протянул:

– Никак дурно тебе, девица? Вся дрожишь. Настойки бы тебе, чтобы согреться. Клюквенной.

«Понял! Все он понял, проклятый колдун! От меня несет той же настойкой, что от Костыля!»

Хотелось плакать, да от слез ничего путного не бывает, то девка давно усвоила. Она процедила:

– Думал, я пред тобой робеть стану? Выискался тоже.

Змеелов почти что улыбнулся, но моргнул – и едва дрогнувшие уголки тонких губ выпрямились. Он задумчиво протянул:

– Попадись ты мне годков десять назад, иначе бы говорили. Теперь-то уже что… – И враз посерьезнел, как и не было ничего. – Значит, слушай. Змеевицы вечно голодны и вечно охотятся.

– Как звери?

– Звери убивают из нужды. Эти же твари… – Он запнулся и произнес неуверенно: – Им нравится. Так я думаю. – На миг колдун погрузился в свои мысли, но очнулся и продолжил: – Могут прикинуться человеком. Иной раз заглядишься, как красивы!

Он играючи провел по медным волосам Ирги, и та поспешила откинуть их за спину. А Змеелов продолжил:

– Но это все ложь. Они жаждут одной только крови.

Ирга облизала губы:

– Если могут прикинуться… Как понять, что пред тобой человек, а не…

– Зелье у меня есть. Одно – чтобы выдать следы змеевицы. – Он указал на пятна зелени на груди покойника. – Еще одно – чтобы заставить ее перекинуться. Человек от него околеет враз, а вот гадина… Ей яды не страшны. Но, пока не обернется, точно не узнаешь, кто есть кто.

– А когда обернется… Как выглядит?

Колдун осклабился. Он приблизился к покойнику, двумя пальцами раскрыл тому глаз:

– Погляди сама. Ну?

– Ты ополоумел никак! Мертвому? В глаза?! Чтобы он меня с собой утащил?!

Змеелов поморщился:

– Уж скольким я покойникам в глаза смотрел… У некоторых из них тогда даже сердце билось.

– Ну так ты нечисть боле, чем человек!

Змеелов равнодушно пожал плечами:

– Ну так ты тоже.

Ирга вспыхнула:

– Что сказал?! – Очертила перед собой в воздухе защитный символ. – Вот тебе, погань! Будешь знать!

Колдун любопытно склонил голову набок:

– А самой-то как? Не жжется?

– Нет… А…

– А должно. Сама догадаешься или подсказать? Ни в жисть не поверю, что никто не заметил!

От окна все так же тянуло холодом, мокрая рубаха льнула к телу, но отчего-то стало жарко.

– Чего не заметил?

Змеелов почти ласково пригладил редкие волосы Костыля – неуместно и тепло, словно друга в Тень провожал. И одновременно гаркнул:

– Колдовку у себя под носом!

Вольнó списать все беды, выпавшие их семье, на Безлюдье. Мол, та сторона коснулась детей задолго до рождения, оттого и Лихо за ними следует, оттого ершисты и строптивы, оттого девке что ни день тошно солнышко встречать. Вольнó… Да только неправда. Не с рождения начались беды кукушат и не со смерти доброй старухи Айры, про которую Ирга сама иной раз сказывала, мол, дар имела. Дар у Айры был лишь один – доброта. В Гадючьем Яре все знали: старушка поможет советом, накормит в голодный год, утешит, обнимет… И воспитает двух сирот, брошенных матерью-кукушкой, как родных. Да, тогда начались все беды Ирги и Василя, когда мать собрала вещички да ушла, оставив сына и дочь. Тогда Василь замкнулся и никому боле не показывал, как тяжко на душе. Тогда озлилась Ирга. И Безлюдье в том винить не след.