Тар Алексин Том 1. Серый фьорд.

Писарь занёс в книгу короткую строку: «Иен – наказан за бренди без разрешения, десять ударов».

К полудню из леса вышли женщины – по одной, по две, держа между собой дистанцию. В руках – корзины из тонких прутьев, плоские блюда с густым мёдом, свёртки в ароматных листьях. На головах – широкие тканые повязки с вышитыми узорами; в некоторых блестели тонкие костяные шпильки. Подол тёмный от росы, на плечах – накидки, выделанные из шкур.

– Не стрелять, – приказал Ардан дозорным. – Всем быть внимательными.

Он вышел к воротам с двумя вооружёнными солдатами. Женщины двигались медленно, остановились в нескольких шагах. Когда первые подошли ближе, Ардан подал знак, и створка ворот скрипнула, открывая проход.

Корзины и блюда приняли солдаты. Мёд блестел в деревянных чашках. В Старом Свете мёд подают как угощение. Здесь он мог быть знаком дружбы, приманкой или даже вызовом. Без переводчика это могло быть чем угодно. Ардан велел отнести всё под навес к столу – разложить и не трогать – ждать его приказа.

Одна из последних женщин подошла к краю вала, опустилась на колено и положила на песок плоский камень размером с ладонь. На его поверхности – три длинные линии, между ними мелкие насечки, тонкие, толщиной с волос. Камень был влажный, будто недавно достали из воды. Ардан поднял его, ощутил его тепло, провёл пальцем по борозде – неглубокая, но вырезана уверенно.

Женщина что-то сказала. Звуки сливались в непривычный глухой ритм, без пауз, в которых можно было бы зацепиться и уловить смысл. Она коснулась пальцем углубления в центре, потом повела ладонью в сторону леса и снова посмотрела на него. Ардан прикинул: либо это знак их земли, либо предупреждение о чём-то за деревьями. Он показал рукой на столб с флагом у входа в лагерь, провёл в воздухе линию берега и поставил палец на то место, где стояли они. Женщина проследила за его рукой, затем кивнула – как человек, который видит, что его поняли хотя бы наполовину, – и отошла.

Ардан забрал камень и вернулся к центральному тенту. На грубо сколоченном столе под навесом лежала книга учёта – в неё каждый день заносили записи о дозорах, провизии и потерях. Он положил камень рядом с раскрытой страницей.

– Что это? – спросил Марен.

– Они тоже записывают, – сказал Ардан. – Только по-своему.

Линии на камне были другими, но в них чувствовалась та же структура, что и в книге: деление на части, повторение знаков. Может, это про сторожей. Может, про еду. Может, про оружие или воду. Уверенности не было, и от этого камень казался ценнее – как ключ, для которого ещё предстоит найти замок.

Когда женщины уже отходили, с вала донёсся окрик – один из молодых солдат крикнул им что-то, приправив жестами, смысл которых был ясен без перевода. Несколько человек засмеялись. Ардан обернулся приструнить солдат, но было поздно: женщины даже не замедлили шаг, лишь одна на миг подняла голову, посмотрев на крикуна, – и в этом взгляде не было ни стыда, ни страха. Ардан понял, что этот эпизод запомнили.

Подношения разобрали по местам: еду – на кухню, свёртки с листьями – к лекарю, остальное уложили в складской шатёр. Камень Ардан оставил у себя.

После этого взялись за лес – уже не для забора, а для первых построек внутри форта. Лиственницу валили на опорные столбы будущих стен: тяжёлые брёвна вкапывали глубоко, чтобы держали вес перекрытий. Кора трескалась под ударами топоров, пахло свежей стружкой. Берёзу брали на перекрытия. Ель – на смолу: её будут топить в котле и пропитывать мох для заделки щелей.

Работа шла в одном ритме: удар, хруст древесины, обрывки разговоров. Спины ныли, ладони солдат темнели от влаги и коры. Этот повторяющийся труд наводил порядок в их головах: никто не думал о доме, только о том, чтобы выстоять до вечера и не подставиться под падающее бревно.

К вечеру в центре форта уже стояли первые стены казармы – необтёсанные, с щелями, сквозь которые просачивался свет.

Первая кровь пролилась в сумерках, когда тени вытянулись, а комары нахально садились на голую кожу. Всё шло, как и в прошлую ночь: распределение дозоров, обход периметра, проверка вала. Днём приходили женщины с подношениями, и многие в лагере решили, что до утра будет спокойно. Люди расслабились: шаги стали медленнее, разговоры – громче.

В карауле на дальнем участке, где вал сходил к воде, стоял Ланс – тот самый, что утром выкрикнул женщинам грубость и сопроводил её жестами. Месяцы пути, редкие стоянки, отсутствие женщин рядом – всё это сидело в нём тяжёлым грузом. Ланс скучал сильнее других – и когда у вала мелькнула красивая женщина, он не выдержал, сорвался, выкинул слова и жесты, которые в другой обстановке могли бы прозвучать шуткой. Здесь же – стали грубостью. Он сам это понял в тот миг, но было поздно.

Мушкет держать Ланс умел, но не любил: слишком много возни с фитилём и перезарядкой. Предпочитал нож – всегда под рукой, не требует позы и времени на выстрел.

Он часто подходил к самой кромке берега, приседал и смотрел на воду. В этот раз отошёл от напарника подальше – и больше к посту не вернулся. Его хватились не сразу: несчастье произошло незаметно и быстро.

Хал, напарник Ланса в тот вечер, возвращался с другой стороны вала, когда на земле увидел тёмное пятно. Присел, коснулся – кровь. Рядом – неглубокие следы мокасин, уходящие в сторону леса. Он не стал идти дальше, только выхватил огниво, зажигая факел и крикнул, зовя Ардана.

Ардан пришёл быстро. Вместе с Халом они прошли по следам всего несколько десятков шагов и нашли Ланса. Он лежал на боку, ещё тёплый. Горло перерезано чисто, ровным глубоким резом, без рваных краёв. Кровь уже перестала течь и расползлась по земле густым, тёмным пятном.

– Сталь, – сказал Марен, присев рядом.

– Или хороший камень, – ответил Ардан. – Но я на такие камни не поставлю.

Он обвёл взглядом людей у вала. На лицах не страх, а глухое недоумение – то, что всегда приходит рядом со смертью.

– Всем запомнить, – сказал Ардан. – После заката без надобности за вал не выходить. На постах каждый должен видеть своего напарника. Всегда. Утром пройдём по их следу.

Тело солдата завернули в парусину и оставили под навесом у стены, поставив рядом двух человек в караул. Похороны – утром.

Ночью в вал прилетела ещё одна стрела. Нашли её утром: на перьях – тёмные пятна, словно их держали пальцами, перепачканными чем-то липким. Не ягодным соком точно.

– Что это значит? – спросил Марен.

– Не знаю, – сказал Ардан. – Может, предупреждение. Но это точно не шутка.

Ардан велел достать стрелу и положить в караульную, чтобы каждый, кто заступает в дозор, видел её и помнил, что за ними наблюдают.

На третий день воздух был сухой, а небо – чистое, ни одного облачка. Ночной туман ушёл в низины, оставив траву мокрой и блестящей. Лагерь проснулся рано. Утренние голоса звучали ниже обычного, без смеха и брани. На рассвете за валом, в яме, вырытой наспех, Ланса похоронили без лишних слов. Тело, завернутое в парусину, глухо приняло комья земли. На насыпи вбили кол с вырезанным именем, чтобы знать, где лежит.

Ардан смотрел, как тело исчезает под землёй, и жалел не о Лансе, а о том, сколько работы не будет сделано его руками. Каждый мёртвый здесь был для него не человеком, а вычеркнутой строкой. В этом счёте жалость не имела места.

Роберт, вернувшись к столу под навесом, взял перо и вывел в книге учёта: убит Ланс. Ночью. Страница осталась открытой, чтобы каждый видел.

Работы не остановились. У ворот ставили второй ряд кольев. На кухне коптили рыбу – дым стлался низко, перемешиваясь с запахом свежего дерева. У колодца цепочка людей передавала вёдра к бочкам.

Ардан обошёл периметр, глядя на каждую свежую секцию частокола, на вал, где земля ещё оседала. У ворот остановился и посмотрел на чащу.

– Сегодня пойдём в лес, – сказал он Марену. – Надо узнать, кто убил Ланса и какими тропами они ходят.

К полудню к вылазке было всё готово. Помимо Ардана шесть человек: Марен, Хал, Томас – лучший стрелок, Джек, Оуэн и Роберт. Каждый с заряженным мушкетом. У Марена и Томаса за поясом – по два пистоля, у Хала – топор, у Джека – длинный кинжал, у Оуэна и Роберта – сабли. Порох в кожаных пороховницах, мерки на ремнях.

Створки на воротах тихо скрипнули и тут же закрылись, выпустив группу людей. Они двинулись гуськом вдоль вала, пока не зашли в тень деревьев. Лес принял их влажной прохладой. Под ногами то пружинил мох, то хлюпала грязь; корни деревьев местами вылезали наружу – скрученные, как верёвки – и мешали идти. Пахло мокрой корой и прелыми листьями. Птицы не шумели, как обычно; тишина давила сильнее, чем крик.

Шли медленно, меняя порядок там, где нужно было. Ардан шёл первым, за ним Томас с мушкетом наготове, замыкал Хал, держа топор ближе к обуху.

Ложбина, куда они вышли, была не шире десяти шагов. Трава примята в нескольких местах, сухие листья сбиты в одну сторону – след долгого сидения. На ветках куста – большое крыло с узором перьев, перо к перу, положенное, судя по всему, нарочно. В стороне два камня, поставленные один на другой; под ними – чёткий отпечаток босой ступни.

– Разведка, – сказал Ардан. – Пришли, отметили место и ушли.

Следов костра не было. Отпечатки уходили вглубь леса, ровные, без суеты. Местные шли спокойно, зная, что погони не будет.

– Догоним? – спросил Марен.

Ардан покачал головой.

– Нет. Мы не знаем этот лес. Пойдём по следу – можем попасть в ловушку.

В лагерь вернулись к закату. Работы не прекращались: у ворот доделывали навес, у костров чинили одежду, в казарме расправляли свежую солому.

Ардан прошёл к центральному навесу, проверил фитили в кожаных футлярах, бочки с порохом – всё было сухим. Сухари и рыба под навесом у кухни, тюки с железом рядом. На ночь он удвоил дозоры на восточной и южной сторонах.

Позже, у костра, Марен присел рядом.

– Всё же хочешь их наказать?

– Хочу, – сказал Ардан. – Но не в лоб. Они пришли за одним – получили. Теперь будут ждать, что мы рванём сразу. А мы подождём. Пусть сами выведут нас к своему дому. И тогда не уйдёт никто.

Марен слегка улыбнулся. Пламя костра подсветило его лицо, и в глазах блеснуло то же, что прослеживалось у Ардана – сдержанная злость.

Ночь над лагерем была тихой, но не пустой. Лес стих, и Ардан ждал – зная, что первый, кто сорвётся, заплатит кровью.

Огоньки фитилей дымили в темноте.

С первыми лучами солнца лагерь начал просыпаться и шевелиться.

Внутри периметра уже стояла казарма – длинный сруб с просмоленной крышей и рядами гамаков из парусины. У стены офицерского дома выросли стойки под крышу, и плотники, стоя на лесах, подгоняли стропила друг к другу. Порох перенесли в новый склад с настилом и обмазанными смолой стенами; у дверей дежурил часовой.

«Холодную» углубили и укрепили: врытые в землю бревенчатые стены, сверху тяжёлая решётка на петлях, запираемая снаружи. Внутри всегда было сыро, холодно и пахло влажной землёй. Днём под решёткой стоял тусклый рассеянный свет, ночью же внутри царила полная темнота. Здесь можно было удержать кого угодно – без верёвок, замков и часовых у двери.

В лагере работали в два потока: одни ставили крыши и подгоняли доски, другие валили лес под новые укрепления. Вдоль периметра шёл внешний патруль – Томас и Хал, проверяли, не оставили ли местные следов за вырубкой.

К середине дня свет начал тускнеть – небо затягивало тяжелой свинцовой полосой со стороны моря. Порыв ветра принёс влажный запах, и вскоре первые капли ударили по земле. Дождь быстро перешёл в густую серую сетку, в которой исчезли линии леса. Земля почернела, доски потемнели, сапоги чавкали в глине.

Патруль возвращался к воротам, когда Хал заметил что-то в полосе кустарника у кромки вырубки. Листья дрогнули не от ветра, а чуть медленнее – так бывает, когда кто-то меняет позу. Женщина в накидке из жёсткой ткани сидела почти неподвижно, но дождь размыл почву, а она на секунду потеряла бдительность: нога скользнула в грязи, и тело непроизвольно качнулось.

Томас первым понял, что это человек, и перехватил мушкет, готовясь стрелять, а Хал шагнул вперёд, ступая по мокрой траве бесшумно. Женщина заметила их в последний миг, метнулась в сторону и рванула к лесу, но скользкая земля предательски потянула её вниз. Она успела подняться на колено, когда Хал навалился, сбивая её на землю.

Она отбивалась, царапала его, пыталась вывернуться, но Томас уже оказался рядом, схватил женщину за локоть и повалил на спину. Рука ударила Томаса в грудь, воздух вырвался с глухим стоном; грязь чавкала под ногами. Пальцы женщины были острыми, как когти, и каждый рывок отзывался царапинами на коже мужчин. Вместе они удерживали её, пока Хал выдирал из её правой руки нож с костяной рукоятью. Только когда оружие улетело в сторону, они смогли поднять женщину на ноги – мокрую, грязную, с прилипшими к лицу прядями волос и глазами, полными ярости.

Когда её ввели через ворота, разговоры в лагере стихли. Люди под навесами вытянули шеи; кто-то присвистнул и сразу умолк под взглядом старшего. Женщина шла босая, в мокрой накидке, с короткой косой; на шее – кожаный ремешок с подвеской в виде маленького рогатого зверька, отполированного до блеска частыми прикосновениями.

Ардан ждал под навесом у «холодной» – ямы для пленных.

– Внутрь, – сказал он.

Женщина молчала; только пальцы левой руки крепко сжимали подвеску. Ардан забрал её, разжав пальцы пленницы и положил подвеску на стол у входа.

Снаружи дождь мерно бил по крыше. Солдаты вернулись к делам, но краем глаза всё равно посматривали в сторону «холодной». Один шепнул соседу:

– А что, если в лесу их сильно больше?

Остальные занимались своими делами и невольно прислушивались, не донесётся ли из ямы голос женщины.

– Дальше что? – спросил Марен.

– Ждём, кто придёт за ней. Смотрим на лица – злость или страх. А потом я решу, кого убить первым, – сказал Ардан. – Чтобы каждый понял – у этой бухты есть хозяин.

Он не произнёс «я» – это слово и так стояло за каждым приказом. Для моряков и солдат, привыкших к подчинению, это было привычно. Для местных – должно было стать откровением.

Ночь пришла быстро. Дождь поредел, но не отступил. Костры горели плохо, дым тянулся низко. Одежда стала тяжёлой, сырость холодила кожу. Дозорные были злыми, но сосредоточенными – после последних событий никто не расслаблялся.

Из глубины леса раздались крики ночной птицы – низкие, с одинаковыми паузами между повторами. Через мгновение крик повторился, с другой стороны. Слишком выверенный ритм для природы.

Марен сделал вывод:

– Сигнал.

Ардан кивнул – он тоже понял.

– Поднять людей, – сказал Ардан. – На стены – стрелков. Остальным – оружие под рукой, но без шума.

Команда пошла цепочкой.

С южной стороны к лагерю двигались трое. Шли спокойно, не прячась. На плечах – накидки из плотной, морщащейся ткани, на ногах – мокасины из тёмной кожи. Первый нёс на груди мешок, перевязанный ремнём. Второй и третий – небольшие свёртки, обмотанные травой.

Местные остановились у рва. Первый поднял пустые ладони, затем коснулся мешка и показал на лагерь. Ардан подошёл к воротам, задержался взгляд на каждом, затем приказал впустить. Створку приоткрыли ровно на одного. У порога каждого быстро осмотрели: прощупали рукава, проверили пояс, сняли ремни с ножами – внутрь их впустили без оружия.

В лагере их подвели к яме с пленницей. Она сидела, обхватив колени, и, задрав голову, не сводила взгляда с пришедших.

Первый раскрыл мешок. Внутри лежали маленькие фигурки из рога, ожерелья из жемчуга с тонкими вставками жёлтого металла – для них обычное украшение, для Ардана металл, за который в Старом свете легко проливают кровь. Он отметил про себя: у них золото не редкость – значит, принесут ещё. Второй вынул связку перьев – синих, с металлическим отливом, явно редких. Третий положил на стол плоский камень, отполированный до блеска, с вырезанным знаком, похожим на солнце.

– Пришли торговать, – сказал Марен.

– Пришли освободить свою соплеменницу, – ответил Ардан. – Но этого не хватит.

Он наклонился к первому, глядя ему прямо в глаза, произнёс:

– Если хотите её обратно – принесите то, что стоит дороже.

На их лицах мелькнуло непонимание, но тон и жест – от пленницы к мешку – сказали всё.

– Сегодня могу предложить другое – за то, что вы принесли, – продолжил Ардан.

Он сделал знак, и солдаты подали небольшое зеркальце в медной оправе, нож со стальным клинком, несколько стеклянных бусин и кусок ярко-зелёного стекла, сиявший даже в тусклом свете костра. Ардан медленно разложил всё перед ними.

Первый коснулся зеркала и замер, глядя на своё отражение. Второй осторожно провёл пальцем по лезвию ножа, кровь проступила на пальце. Третий взял бусины в ладонь и поднял их к свету, будто проверял – настоящие ли они.

– Это то, что у нас есть, – сказал Ардан, глядя прямо на первого. – За то, что есть у вас.

Слов они не понимали, но смысл уловили. Первый кивнул. Они собрали свои вещи, но не забрали всё – оставили ожерелье, несколько золотых фигурок и связку мехов. Взамен Ардан велел отдать им зеркало и кусок стекла.

Перед уходом первый указал на пленницу, затем на себя и на лес – жест простой и ясный: он вернётся за ней.

Когда ворота за ними закрылись, Марен произнёс:

– Дашь им ходить так – будут думать, что ты безобидный.

– Пусть думают, – ответил Ардан. – Легче бить, когда враг уверен, что ты беззубый. Ещё несколько таких встреч – и они сами приведут меня туда, где живут. Тогда я решу: торговый договор или выжженная земля. – У Ардана не было третьего варианта.

На стенах стрелки ещё долго оставались на местах. Лес за частоколом затих. Всё застыло в ожидании того, что будет дальше.

На следующий день Ардан отправил вниз по течению две большие лодки – в каждой по восемь человек: четверо гребцов, рулевой и трое мушкетёров. Их задачей было проверить изгибы берега, глубину реки, найти места, где можно высадиться или поставить ещё один лагерь. Оружие держали наготове – лес с обеих сторон был слишком тих, чтобы верить в его безопасность. К закату они должны были прибыть и доложить всё, что увидят.

Солдаты вернулись промокшие от брызг, но без потерь. В докладе было главное: в трёх милях ниже по реке берег делал широкую излучину и поднимался на песчаный пригорок, твёрдый и сухой даже после недавних дождей. Место открытое, подойти к нему можно только по воде или по узкой тропе вдоль кромки. Там было бы удобно разместить людей и держать вооружённый отряд в тени, не выдавая численность.

Ардан отметил точку на своей схеме берега: он знал, что такое место всегда пригодится.

Ещё два дня ушли на окончательное обустройство лагеря. На углах вала выросли сторожевые вышки с козырьками от дождя; под ногами скрипели свежие ступени, с площадок было видно и кромку леса, и тропы к воротам. Внутри периметра поставили склад с провизией, отдельное строение для трофеев и вещей на обмен, мастерскую, где чинили снасти и точили железо. На отмели вбили колья под невод, у кухни сложили каменную коптильню. Пары охотников уходили в лес с мушкетами и рогатинами, возвращались с зайцами, реже – с косулей. У ворот поставили будку дозорного с песочными часами и дощечкой смен для контроля дежурств.

К вечеру второго дня Ардан собрал у костра капитанов на совещание. Огонь горел, давая мягкое тепло.

– Если договоримся о торге, – сказал он, – дождёмся обмена, заберём всё ценное и отправим первым кораблём.

Один из капитанов произнёс:

– С доставкой груза справится и один корабль – товаров пока немного. Остальные останутся здесь; людей переместим в лагерь, на кораблях оставим минимум – только для несения вахт.

– Из столицы нужны люди, порох, мушкеты, железо, – перечислил Ардан. – Кузнецы, плотники, провизия. На обратном пути всё это должно быть на борту.

Писарь записал в книгу. Договорились: корабль ждёт торга на рейде, потом берёт груз, отчёт, карту берега и уходит в метрополию.

На третий день после ночной встречи к воротам подошли местные – десяток человек. Впереди шла женщина в мягкой накидке с подвеской из кости и золота. За ней – мужчины с корзинами и свёртками.

– Впускать по одному, без оружия, – приказал Ардан. – Пленницу – к моему шатру. Всем приготовиться открыть огонь, но без приказа не стрелять.

Женщина поклонилась и заговорила на ломаном языке:

– Я – Ная. Из рода Лисьего Хвоста, народ кайрук. Пять зим жила с морскими людьми – они обучили меня своим словам. Потом они ушли. Вы пришли. Род Серой Выдры из племени наррук попросил меня быть их переводчиком. Я помогу говорить с моими соседями.

Она была первой из местных, кто заговорил так, что Ардан понял почти каждое слово.

Пленницу вывели невредимой. Увидев Наю, она выдохнула; плечи чуть расслабились, но взгляд остался прямым, настороженным. Она на миг отвела глаза – будто пряча слабость, – и снова упрямо подняла голову.

Подарки сложили на стол: плотные меха, ожерелья с золотыми вставками, синие перья с металлическим отливом, костяные фигурки. Ная показала: это – за пленницу.

Ардан протянул руку. Ная обернулась к старшему и сказала на своём, что пришлые так подтверждают сделку и закрепляют устный договор – нужно протянуть руку в ответ и слегка пожать. Старший помедлил, затем шагнул вперёд и повторил жест. Ладони встретились – крепко, без улыбок. Сделка за пленницу была заключена.

– В прошлый раз то, что вы дали, понравилось нашему народу, – сказала Ная, глядя на Ардана и чуть повернувшись к старшему, добавила. – Мы готовы менять ещё.

– Всё получите в образцах, – ответил Ардан. – Но большой торг – другое дело. У вас есть товар для него сейчас?

Ная спросила старшего, выслушала и перевела:

– Нет. Сегодня мы пришли только с тем, что для выкупа и даров. Много не взяли.

– Сколько вам нужно, чтобы собрать больше? – уточнил Ардан.

Старший снова ответил ей, и Ная перевела:

– Через семь раз как взойдёт солнце.

Ардан кивнул:

– Через семь дней. Торг можем провести прямо у вала. За воротами, но близко к лагерю.

Ная перевела. Старший выслушал, затем покачал головой и заговорил быстро, резко указывая в сторону леса.

– Они не придут к вашим стенам, – передала Ная. – Нужно место между нами, чтобы обе стороны видели друг друга издалека и знали, что это не ловушка.

Ардан обдумал и сказал:

– Хорошо. Полдня вниз по реке, на ровной площадке у излучины. Там поставим столы. С нашей стороны будет караул, с вашей – тоже.

Старший выслушал перевод, коснулся ладонью груди – знак согласия.

Ардан посмотрел в сторону пленницы, чтобы все видели, кто решает, и произнёс:

– Возвращаю целой. Наши условия: торг – без стрел. Придёте с оружием – уйдёте без рук.

Ная перевела. Мужчины подтвердили, принимая условия без споров. По знаку Ардана принесли два ножа, горсть стеклянных бусин, зеркальце и пучок игл. Он положил всё рядом с их дарами, подтверждая обмен.

– Образцы – за образцы.

Ная коснулась зеркала и сдвинула к нему ожерелье с золотыми вставками – знак согласия. Ардан протянул пленнице зеркальце, показывая, что сделка состоялась. Это был выкуп и временное перемирие: их род не поднимет оружие против людей Ардана, а он – не тронет их, пока это будет выгодно.

Когда все вышли за ворота, Ная остановилась и, повернувшись к Ардану, сказала:

– Я останусь переводить. Вождь моего народа велел быть рядом с вами, пока идут разговоры. Так будет легче понимать друг друга.

– Так будет проще, – ответил Ардан. – Займёшь шатёр, Марен покажет какой.

Её не запирали, не ставили караул – она могла уйти в любую минуту, но осталась.

С этого дня у лагеря появился голос, который понимал язык леса.

Вечером Ардан собрал старших отрядов. Он нарисовал план и расписал: кто идёт на торг, кто остаётся в лагере и прячется с оружием в полусотне шагов от места обмена, кто держит лодки у берега, где лежат запасные фитили и порох. Всё должно пройти чётко и без лишних движений – чтобы ни у кого не возникло сомнений, что они готовы к любому исходу.

– Стражу на торге усилим, – вставил Марен. – Две пары в кустах, одна на воде. Если дёрнутся – прижмём с трёх сторон.

Затем перешли к обсуждению товаров на торг:

– Мяса у нас мало, – заметил один из капитанов.

– Рыбы достаточно, – ответил Марен. – Второй невод закончим завтра утром – хватит.

– На обмен рыба не пойдёт, – отрезал Ардан. – Им нужны вещи, которых у них нет: ножи, иглы, топоры, зеркала, бусины. Отберём лучшее и сложим в отдельные ящики.

Ардан подвёл итог:

– Ножи начнём ковать сегодня. Пустим в дело старые пилы, кузнец нарежет клинки, рукояти выточим на верстаке. Сталь выйдет грубая, держать заточку будет недолго, но и такая лучше любого камня. Главное – чтобы потом это железо не обернулось против нас.