Тар Алексин Том 1. Серый фьорд.

Пролог

За линией горизонта начиналась земля без имени. Эта черта отделяла мир и пределы власти – то, что ещё нельзя было назвать своим.

На старых картах за этой линией тянулась пустота, заштрихованная серым. Позже серое пространство заполняли строки: сперва в тетрадях штурманов, потом в отчётах торговых домов и, наконец, в королевских реестрах, где каждое новое слово становилось поводом для налога и оправданием войны.

Земли к востоку знали давно: каменные стены, железные ворота, а на рынках за улыбками прятался холодный расчёт. Чужие корабли там встречали настороженно, готовые в любую минуту схватиться за оружие. Западные земли оставались неизведанными – местом, куда можно было принести свои законы, не спрашивая разрешения. Там не было стен, что отвечают ядром на ядро, и власти, которой чужак обязан кланяться.

Неизведанные земли сначала узнавали из рассказов: про реки шире любой гавани; про леса, где в полдень темнее, чем в храме; про меха, сухие даже под дождём, и дереве, что не гнило от влаги; про жёлтый блеск в песке у кромки прибоя, обещавшем богатство. Эти сказания приносили люди с потрескавшейся от ветра кожей; вместе с ними в комнаты входил запах древесной смолы и морской влаги.

Затем рассказы перерастали в жажду – не только золота, но и власти на чужую землю.

И тогда в купеческих конторах поднимали тугие рулоны карт, перекладывали полотнища на складах, выправляли записи в толстых книгах с медными уголками.

На верфях работали до рассвета: мастера примеряли рёбра кораблей, смолили швы.

Оснастка шла сухими строками: провизия, порох, ткань, железо, запасные реи, фляги, молитвенники и книги учёта. В конце списка – люди, которые будут всё это тащить, считать – и умирать.

На узких улочках перекатывались бочки и скрипели телеги, на пристанях шуршал такелаж, а на рынках дорожали хлеб, ром и продукты длительного хранения.

По вечерам у храмов зачитывали приказы о наборе: требовались те, кто умел держать нож, вёсла – и язык за зубами.

Поэтому утром на пристани собирались разорившиеся дворяне, ремесленники без работы, беглые каторжники и юнцы, которые хотели прославиться хоть одним удачным ударом сабли. Их вели не только карты и приказы короны, но и общий голод – к земле, к металлу, к власти. Каждый из них видел за горизонтом что-то своё: кто – сундук с золотом и новый дом, кто – возможность исчезнуть с прежнего места навсегда.

Среди прочих записавшихся оказался и Ардан Вэрих. Тёмные, почти чёрные волосы, спутаны ветром и влажные от морской влаги. Кожа обветрена, с лёгким загаром на скулах. На щеке – старый тонкий порез. Выше многих и широкоплеч. Внимание он привлекал не только ростом, но и глазами – серо-зелёными, с лёгким блеском, как у хищника. В этом взгляде не было страха – только довольство и предвкушение. Когда Ардан смотрел на людей, становилось ясно: этот человек плывёт не за хлебом и не за крышей над головой. Он отправляется за правом решать, кто будет жить, а кто – нет. Его имя ещё не знали, но в нём уже чувствовались власть и опасность.

Путь через океан для отправившихся в экспедицию к западным берегам оказывался дольше и жёстче, чем обещали карты. Штормы ломали реи, волны смывали людей за борт, штиль обжигал кожу солнцем, а сырость трюмов рождала болезни. Иногда корабль, вышедший из гавани с сотней душ, входил в новый порт с половиной.

По ту сторону океана земля встречала запахом – густым, тёплым, с горечью прелых листьев и смолистым дымком.

Днём в воздухе висело жужжание насекомых – настойчивое, непрерывное.

Лес подходил к воде и укрывал волны тенью. После дождя стволы темнели и блестели, будто дышали изнутри. В трещинах коры выступала смола – густая, янтарная, стекала тонкими нитями и застывала на солнце, покрывая стволы живым блеском.

Берег не жалел тех, кто привык к каменным набережным Старого света. Здесь всё цепляло и задерживало людей: вязкая глина тянула подошвы сапог, тёмный ил лип к вёслам, водоросли обвивались вокруг снастей, а туман с запахом речной воды ложился на плечи тяжёлым, мокрым покрывалом. Птицы кричали громко и насмешливо, будто высмеивали каждый неверный шаг.

Неизведанный берег также встречал чужаков дождями, что превращали тропы в вязкое месиво. Насекомыми, оставляющими на коже красные отметины. Но эта же земля и давала: рыбу, мясо, прочное дерево для стен.

У самой бухты вода меняла цвет: здесь в море впадала река, и морская зелень темнела, переходя в мутный чайный оттенок. В воде появлялись листья, ветки, обрывки пуха и грязь, вынесенная течением.

Те, кто жил здесь веками, знали свою землю по малейшей перемене ветра, по цвету рассветного неба, по поведению птиц перед дождём. Местные мало говорили и редко смеялись. Для них поступки значили больше, чем длинный разговор.

У воды лежали перевёрнутые каноэ; на жердях сохли сети и полосы рыбы. Дети гоняли камешки по мелководью, а старики сидели в тени, чиня остроги и луки. Они наблюдали за пришлыми с тем же терпением, с каким смотрят на реку весной: понимая, что вода уйдёт, но успеет оставить за собой изменения.

Одним ясным утром на горизонте этой бухты показались паруса – издали крошечные белые прямоугольники в дымке.

Когда корабли подошли ближе, их стало видно яснее: тяжёлый пузатый транспорт с двумя рядами потемневших пушечных портов. Рядом шёл узкий быстроходный корабль; следом – низкое рабочее судно со свежими смоляными латками на бортах, вперемешку с выцветшей старой обшивкой. Паруса местами были заштопаны грубыми стежками, краска на бортах облупилась, а на лицах моряков лежала тень усталости после недель в океане. На форштевнях – резные фигуры женщин, зверей и святых, одинаково спокойные при любом повороте судьбы. По палубам уверенно и слаженно двигались матросы. Впереди флагмана шла небольшая шлюпка с несколькими матросами – промеряли глубину и искали удобный вход в бухту. На носу держали поднятый сигнальный флаг – знак для главного корабля, что путь чист. С флагмана ударили в колокол: «Сбавить ход». Паруса чуть опустились, снасти загудели низко и деловито. В клюзах загремело железо, и якорная цепь с глухим звоном пошла в воду. Гул её ударов перекатился по камням мыса и быстро стих.

Суда выстроились ровно на рейде. Вода вокруг дрожала от расходящихся волн, пока цепи уходили на дно. На палубах открывали ящики, проверяли фитили, пересчитывали людей – после долгого пути.

Так начиналась история, которую позже назовут «освоением». В хрониках, эти дни назовут благопристойно: «грамоты», «фактории», «миссии», «цивилизация». Там будут лишь строки – о новых названиях бухт и рек. Но в этих аккуратных колонках не будет места запаху человека, целый день катившего бочку по сырому песку; соли, разъедающей кожу на ладонях; грязи, что забивается в расползшийся шов сапога и количеству смертей, которые уже никто не считал.

В бухте на якоре стояли корабли, а на их палубах люди, для которых этот берег был пустым местом на карте. Завтра каждый из них узнает, какой ценой сбудутся их мечты.

Глава 1. Берег без имени

На рейде стояли три корабля, глубоко осевшие под тяжестью людей и груза.

Высадкой руководил Ардан Вэрих – человек без прошлого, но с правом командовать каждым: на берегу и на корабле. Его слово было приказом, и никто не спрашивал, откуда он пришёл, и кто поставил его во главе – важнее было его знание, что делать.

Они привезли сто пятьдесят человек – солдат, ремесленников, офицеров – и столько же надежд, что берег примет их. В книге учёта рядом с именами стояли маленькие кресты – отметки тех, кого шторм и болезни списали по дороге. За спинами высадившихся остались месяцы пути и неприветливые порты, где покупали провизию и набирали воду. С корабля сходили те, кто шёл по приказу, и те, кто отправился за удачей и шансом – на землю, золото или за упоминание имени в хрониках. Но теперь все оказались в одной лодке – в прямом и переносном смысле – и от того, как пройдёт эта высадка, зависело, останутся ли они живы и смогут ли достичь желаемого.

По меркам любого государства на берег сходила небольшая армия – достаточно, чтобы захватить и удержать кусок земли, но слишком мало, чтобы пережить долгую войну.

Суда держались на якоре, команды ждали приказа. Флагман спустил шлюпки и отдал первую партию людей на берег.

Туман тянулся по воде рваными лоскутами, будто порванный парус. Стелился низко, лип к щекам, забирался под воротники.

Первые лодки ткнулись носами в вязкий ил. Жёсткая прибрежная трава шуршала от ветра, а за ней стояла тёмная стена леса – без просвета, плотная, как частокол. Оттуда тянуло терпким запахом цветов, влажной листвы и чего-то ещё, незнакомого, чего не найти в портах и городах Старого Света. Воздух был тяжёл и влажен; кожа быстро покрывалась потом.

Ардан, несущий на себе соль моря, спрыгнул на берег. Под сапогом чавкнула земля – скользкая и липкая. Взгляд скользнул по берегу, цепляясь за возможные укрытия – те, откуда враг может подойти быстрее всего.

– Высадка в два захода, – сказал он негромко. – Первые – с оружием, закрепиться на берегу. За ними – груз. Остальные – последней ходкой.

Ошибиться нельзя: от их первых шагов зависело слишком многое.

На судах оставались десятки людей, глядевших с палубы, как первая партия людей высаживается в вязкую прибрежную грязь. Они ждали своей очереди – с ящиками, бочками и скатанными парусами, что должны были стать крышами над головами в новом лагере.

Среди них был и писарь по имени Роберт. Его хрупкое телосложение и тонкие пальцы, вымазанные в чернилах, казались чужеродными среди грубых мужчин и сильных рук, но без его книг ни одна бочка не вышла бы в путь, ни один ящик не нашёл бы места. Его наняли не за силу, а за умение вести счёт и летопись – и для ведения этих страниц он сел на корабль.

Одним из первых на вязкий берег ступил Марен – правая рука Ардана. Он был жилистый, лицо с жёсткими, рублеными скулами. Волосы коротко острижены, тёмные, в них блестела влага. На левом предплечье – старый шрам, тянущийся по руке. Говорил Марен редко и всегда по делу. Команды звучали твёрдо, без крика.

Весла скрипнули, лодка ткнулась в берег. Бочки с сухарями глухо стукнулись друг о друга. Мешки с крупой, ящики с порохом, от которых тянуло запахом серы и угля, стали споро передавать на берег из рук в руки.

Пока корабли стояли в бухте, путь домой ещё казался возможным. Но как только паруса скроются за горизонтом, с ними останется лишь неизвестность, а назад дороги уже не будет.

На кораблях, что держались на якоре, шла своя жизнь. Скрипели блоки, глухо отзывались удары киянкой по борту – звук, который в лагере слышался как живое сердце этих судов. На вахте стояли часовые с мушкетами, матросы латали паруса, проверяли снасти, чистили днище – скребли с досок зелёные водоросли и ракушки. В трюмах пересчитывали бочки и тюки, а в камбузе варили похлёбку для тех, кто завтра будет грести лодки с грузом.

На берегу же в песок вбивались первые колья под тенты; мокрое дерево глухо трещало. Между кольями, обращённая в сторону леса, выстроилась шеренга мушкетёров – стволы подняты, фитили тлели, дым клубился и рассеивался от ветра. Перед бойцами воткнули форкеты – подпорки для тяжёлых мушкетов, чтобы прицел не гулял.

Двое рубили корни, выползшие из земли, будто змеи; после каждого удара на лезвии оставалась влажная грязь, смешанная с древесным соком. Чуть дальше трое укладывали настил из сырых досок – по нему можно было спокойно ходить, и липкий ил, который цеплялся за подошвы, не пытался стянуть сапоги с ног. На гребень холма внесли фальконеты – короткие пушки на низких лафетах. Большие орудия оставались на кораблях: вытащить их быстро не получится. Эти можно поставить сразу – подсыпать порох, вставить пыж, и всё готово. Хоть какая-то защита, пока основные стволы не поднимут с трюмов.

Лес был спокоен, но в тишине чувствовалось чужое присутствие. В тумане никого не было видно, но по коже проходил лёгкий озноб от ощущения чужого взгляда из темноты леса. Ардан боковым зрением ловил неподвижные пятна между стволами – слишком ровные для случайной тени.

– Дозорных – вперёд, к границе берега и леса, – бросил он, не повышая голоса.

– Мушкеты держать наготове. Фитили – запалить.

Он обвёл рукой площадку:

– Ров от этой линии до вон той. Ширина – полтора шага, глубина – по пояс. Землю – на вал в сторону леса. По гребню – частокол, колья остриём наружу. Лес валить прямо перед будущей стеной, зачищая землю шагов на пятьдесят вперёд. Полоса чистого пространства даст стрелкам обзор, а срубленные стволы тут же пойдут на колья и укрепления вала. Колодец копать внутри лагеря, глубже человеческого роста.

Ардан знал: вода в реке рядом, но, если придётся держать осаду, пить можно будет только из своего колодца. И если колодец внутри – значит, враг не отрежет его людей от воды.

Здесь враг мог прятаться за каждым кустом. Любая ошибка в обороне значила бы не потерю земли, а потерю их ожиданий, а иногда и жизни.

Половина людей взялась за топоры, другая половина – за лопаты. Удары топоров отдавались в груди. Лес откликнулся на них треском падающих стволов. У костров точили колья, стружка вилась длинными светлыми лентами. Колья забивали кувалдами, стягивали поперечинами, волокнами и сыромятью. Снаружи росла канава; изнутри вал набирал высоту. По гребню вала пролегла тропа – носильщикам и стрелкам удобнее менять позиции.

В яме будущего колодца двое человек работали по колено в грязи: лопаты месили её в липкую кашу, а она, словно в отместку, липла ко всему, чего касалась. На дне медленно проступала вода – мутная, с серыми хлопьями, будто поднятая со дна болота. Первую воду вычерпали ковшами и вылили в сторону, давая источнику наполнить дно колодца заново. Стенки ямы утрамбовали и подбили досками, чтобы не осыпались. К вечеру в колодце уже стояла мутная вода – её решили не трогать до утра, чтобы отстоялась, а пили прокипячённую речную воду.

Работа шла без крика: только стук, скрежет лопат, короткие команды и тяжёлое дыхание.

К окончанию дня частокол замкнул лагерь. Колья, вбитые вплотную, держались на валу, у входа сложили ворота из двух толстых стволов, перевязанных поперечинами. Внутри – ряды тентов и навесов из парусины, у очагов сушились рукавицы и плащи.

Бочки с порохом поставили ближе к центру лагеря, под навес с подветренной стороны и вдали от костров – ни стрела, ни искра не должны были до них добраться. Солонину оттащили ближе к кухне – так её было проще брать для готовки.

Берег переставал быть пустым местом. Он становился местом, где они намерены остаться.

Далеко за лесом тянулась тонкая полоса света – последняя перед тем, как ночь придёт сюда.

С наступлением темноты пришёл туман. Он играл со звуками: то растягивал их в вязкий гул, то сжимал в звонкий, тугой удар. Из глубины леса громко, злорадно выкрикнула птица. Почти сразу послышался другой звук – будто треск старой ветки. Дальше, в стороне, сухие листья быстро прошуршали и смолкли.

Сторожевых меняли по песочным часам; сигнал подавали коротким звуком горна. Ардан лично определил, куда смотреть в первую ночь: одни дозорные держали лес, другие – воду. И там, и там оставалось слишком много неизвестного. Лес мог укрыть подход врага, вода – подвести его тихо и быстро. Лодку можно услышать раньше, чем увидеть, и ухо уловит звуки даже в полной темноте.

В лесу стояла тишина, но это спокойствие было обманчиво. Шорохи, короткий неясный звук, потом тишина – будто кто-то наблюдает, но не решается выйти. Ардан знал: на этом берегу есть люди. Просто сейчас они смотрят, кто пришёл.

Он стоял у кромки лагеря, ладонь лежала на холодной деревянной рукояти сабли. Под ногами настил проседал. Сзади потрескивали костры. Под тентами слышен глухой, утомлённый шёпот; каждый засыпал в своём ритме.

– Не спится? – голос Марена возник, казалось, из ниоткуда, как и он сам.

– Ещё слишком рано спать, – сказал Ардан. – Сначала нужно понять, что вокруг.

– Думаешь, кто-то придёт? – спросил Марен.

– Придёт, – подтвердил Ардан. – Сначала поглядят издалека, потом сунутся ближе.

– И что?

– Посмотрим, кто первый ошибётся – мы или они.

Марен усмехнулся.

– Уже прикинул, где у нас крепко, а где тонко?

– Прикинул. Если сами не поймём – они покажут.

На дальнем краю рва прошёл тихий шёпот – один, затем другой, лёгкий, будто шелест травы под мягкими лапами зверя.

– Тсс… – Ардан чуть повернул голову. – Пригнись, не высовывайся.

Во дворе горели костры. Из леса свет был виден далеко – на его фоне любая фигура выделялась, как на ладони. Ардан соскользнул в тень, двигаясь по периметру, зная его, как собственный дом. У частокола Хал и Терен замерли, вглядываясь в узкую щель между кольями.

– Что там? – тихо спросил Ардан.

Хал прошептал:

– Движение. У леса. Миг – и исчезло.

Ардан присел. В темноте что-то едва дрогнуло – как, если бы трава легла под ногой и снова поднялась. Там было что-то непривычное – скорее даже живое, человеческое.

– Сигнал тревоги не давать, – сказал он. – Если выйдут – подпустить на несколько шагов. Потом – стрелять. Не насмерть. Хочу видеть, как они бегают.

Он знал такие вылазки. Это не нападение ради захвата. Так проверяют границы дозволенного: подойти на край, уколоть и уйти. Узнать, насколько быстро чужие реагируют, кто командует, где у них слабое место. И показать: берег не пустой – здесь для чужака всегда найдётся стрела.

Ждали молча, каждый вслушивался в темноту. Тишина тянулась, пока её не прорезало шипение – будто огонь коснулся мокрой травы. Стрела пискнула и вонзилась в глину вала.

– Раз, – шёпотом сказал Ардан.

Следом вторая стрела вошла в землю у ноги Терена. Мимо.

– Два.

Хал приподнялся и выстрелил по звуку. В ответ из темноты раздался короткий, сдавленный крик – и снова стало тихо.

– Не лезть, – сказал Ардан. – Ночь их укрывает, а нам сейчас важно достроить лагерь. Завтра продолжим строить укрепления. Если придут с войной – ответим. А, если придут с миром – узнаем, чего хотят.

Он вынул стрелу из глины. Перья пахли жиром и дымом; наконечник – каменный, острый, как скол стекла. Такой камень не делают наспех – на него тратят время и умение мастера. Каждый скол выверен, чтобы добыча падала с одного выстрела. Значит, железа у них мало. Или берегут его для клинков, которых мы ещё не видели. Сегодня стрела ушла в землю, завтра может войти в горло. Но против камня сталь всё равно сильнее.

Он отдал приказы: костры приглушить; смены – по часу, только парами; на рассвете – продолжать вал и ставить второй ряд кольев; днём – разведка вдоль воды и кромки леса.

К полуночи всё устоялось. Костры тлели, давая тусклый свет, сторожа менялись без шума.

В эту первую ночь Ардан не спал – оставался на ногах. Он слушал лагерь: скрип настила, короткий кашель у тента, плеск рыбы в реке. Стрел больше не летало.

С рейда раз в полчаса доносился глухой звон склянок и редкий скрип снастей – люди на кораблях тоже не спали. На кормовых фонарях дрожали малые огни, их тусклый свет временами мигал сквозь туман.

На рассвете туман расползся и лёг на листья росой. Воздух стал прозрачнее. На дальнем каменном гребне тонкая фигурка приподнялась и застыла. Приглядевшись, Ардан понял – это человек. Худой, в длинной, до колен, накидке из чего-то жёсткого, морщащегося складками, будто кора. На голове – кожаная шапка с узким хвостом сзади; тонкие ленты развевались на ветру. В руках у него было что-то небольшое, и держал он это бережно.

– Видишь? – спросил Ардан.

– Вижу, – ответил Марен. – Женщина?

– Или старик.

Фигурка подняла обе руки – ладонями к морю. Не махала – стояла. Потом медленно опустила, повернулась к лесу и ушла так, словно её потянули туда за невидимую нитку.

– Это не воин, – сказал Марен. – Скорее всего, это разведчик. Руки ладонями вперёд – будем надеяться, что он пришёл не воевать.

Ардан не знал, как у местного населения называют того, кто хранит знание и говорит за остальных. Но такие опаснее воина с дубинкой – они решают, будет ли война вообще.

Утро впустило в лагерь запахи дыма и варёного мяса. В котлах булькала похлёбка – из того, что достали из корабельных бочек. Дым от сырых дров тянулся низко, щипал глаза. Люди, сидя прямо на брёвнах, ели торопливо, чтобы скорее вернуться к делу. В основном молчали, лишь иногда перебрасывались короткими фразами. Рыжеватый юнец, жуя слишком жадно, закашлялся; Хал хлопнул его по спине так, что изо рта брызнуло кашей. Чуть слышный смешок прокатился по ряду – не от радости, а чтобы разрядить тугой комок тишины.

После еды Ардан взял пятерых солдат и повёл их вдоль кромки леса. Не для «прогулки» – нужно было проверить подступы и понять, откуда могут выйти люди или зверь. Он шёл вторым, сразу за Мареном. Лес стоял плотный, с густым подлеском, который мешал обзору. Под ногами пружинил мох, по бокам цеплялись заросли кустарников. Ардан первым заметил следы – крупный зверь, судя по их длине. Чуть поодаль темнел свежий отпечаток ладони. Следы уходили вглубь.

На поляне, где деревья разошлись и пропустили солнечный свет, лежала связка сломанных стрел – каменные наконечники, перья, стянутые тонкими сухожилиями. Рядом – аккуратно связанный травой круг из веток. Почти игрушка, но сделано уверенной рукой. Ардан присел, осмотрел. Такие вещи всегда что-то значат: запрет, границу, ловушку или приглашение. А иногда всё сразу.

– Не трогать, – сказал он. – Не знаю, что это значит, но такие вещи просто так не оставляют. Может, метка. Может, предупреждение.

Марен наклонился, глядя на круг.

– Даже не сломать? – спросил он, губы тронула привычка к улыбке, но самой улыбки не было.

– Тронешь – вдруг это именно то, чего они ждали. Мы пока слишком мало знаем. Возвращаемся.

Ещё утром он велел поставить столб под знамя на видном месте. Когда вернулся с дозора, столб уже стоял: ровный, очищенный от коры, с перекладиной наверху. Ардан поднялся к нему, закрепил на верёвке большой кусок ткани и отдал команду. Флаг пошёл вверх и задрожал на ветру.

– Чтобы было видно: место занято, – сказал он.

С дальнего конца лагеря, где стояли склады под тентами, раздался резкий голос сержанта:

– Командир! Тут один идиот вскрыл бочку бренди!

Вслед за словами проскочил отборный мат.

Ардан повернулся и пошёл туда – медленно, но так, что каждый шаг звучал как предупреждение. Возле тента стоял Иен – тот самый, что вчера уронил ящик с провиантом. В руках – кружка. В глазах – мутная пустота крепкого вина. Под тентом – приоткрытая бочка, пробка валялась в песке. Рядом замерли двое солдат, сжимая рукояти сабель.

– Ты, – произнёс Ардан.

Мужчина обернулся на окрик. Лицо вытянулось, он мгновенно словно осунулся – в глазах мелькнуло понимание, что веселье кончилось.

– Мы с рассвета работали… – начал он и посмотрел на бочку. – Я только кружку налил. Для людей же.

– Для людей, – согласился Ардан. – Но не ты решаешь, кто и когда может пить.

Он протянул руку. Иен, нехотя, вложил в неё кружку, словно вместе с ней отдавал право утолить жажду. Ардан сделал маленький глоток, запомнил вкус. Остальное вылил в песок.

– Ремень, – приказал он.

Иен качнулся, будто не понял.

– Командир, я же не вор! – выдохнул он, шагнув назад. – Всего кружку…

Двое солдат двинулись вперёд, без слов. Схватили нарушителя порядка за предплечья.

Воздух сразу сгустился. Даже ветер, казалось, перестал шевелить парусину. Люди у костров медленно подняли головы; кто-то замер с ножом в руке, другой так и остался стоять с бревном на плече.

Марен уже держал в руках гладкую кожаную полосу.

– Десять ударов ремнём. За то, что пьёшь без приказа. Сегодня ты делаешь что вздумается – завтра будешь мёртвый, – хмуро сказал Ардан.

Марен бил сильно, с жестокой точностью. На четвёртом ударе мужчина перестал ругаться, на восьмом – ноги подкосились. На десятом он стоял только потому, что его держали под руки двое солдат. Звук ремня о тело гулко отдавался в груди у тех, кто стоял рядом.

– Полить водой и в холодную его, пусть остынет. Через час – поставить на работы.

Выполнили без лишних слов. Жалость Ардан не поощрял: здесь она быстро превращалась в слабость. Он учил другому – скорости и точности. Скорость не даёт времени на лишние мысли, точность бережёт силы.

После наказания лагерь быстро вернулся к размеренному ритму. Работа продолжалась, разговоры стихли. Наказание было нарочно проведено на виду у всех – чтобы каждый запомнил: в этом лагере нельзя своевольничать и решать за командира, что и когда брать. И теперь никто не рискнёт тронуть что-то без приказа.