Тана Крипс Тень Афины

Глава 1

Пролог

Солнце было везде. Оно щекотало мне нос теплыми лучами и превращало воду в миллион танцующих золотых звездочек. Я сидела на бухте каната на палубе "Ласточки" и пыталась поймать эти звезды ладошками. Палуба под босыми ногами была горячей и пахла солью. Запах моего дома.

Мама смеялась. Ее смех был как звон серебряных колокольчиков, он перекрывал даже крики чаек. Она стояла у борта в своем любимом голубом платье, которое трепал ветер, и смотрела на папу. Папа стоял у штурвала, огромный и сильный, настоящий капитан. Он улыбался маме той особенной улыбкой, от которой его лицо становилось добрым-добрым, совсем не строгим. В такие моменты я знала: все хорошо.

— Иди ко мне, моя храбрая девочка! — позвал папа, и я со всех ног побежала к нему. Мои маленькие ступни шлепали по нагретым доскам. Папа легко поднял меня и усадил себе на плечо. Весь мир оказался внизу: мачты, палуба, мамина смеющаяся фигурка. Мы были выше всех!

Потом что-то изменилось. Я первая это почувствовала. Тень. Быстрая тень пробежала по палубе, погасив солнечные блики. Порыв ветра, ледяной и злой, ударил в лицо. Он сорвал с маминых волос ленту, и она темной змеей улетела за борт.

Папа резко опустил меня на пол.

— Афина, уведи Лету вниз! Живо!

Его голос больше не был добрым. Он был стальным, как клинок. Мама схватила меня за руку. Ее пальцы были холодными как лед.

— Что... — начала я, но мама прижала палец к моим губам.

— Тише, родная. Слушайся маму. Пожалуйста.

Ее глаза... они были огромными и испуганными. Я никогда не видела, чтобы мама боялась. Небо, только что бывшее таким синим, стало черным, словно кто-то выплеснул на него ведро туши. Мир перевернулся. Раздался звук — низкий, утробный рев голодного зверя.

Ветер превратился в ураган. Он завывал в снастях, пытаясь оторвать нас от палубы. Волна. Огромная, как гора, стена зеленой воды выросла справа от корабля. Она закрыла собой небо.

Я закричала, но мой крик потонул в грохоте. Удар швырнул нас с мамой на доски. Я больно ушибла коленку, но даже не заплакала. Все происходило слишком быстро.

Мама обхватила меня руками, прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать. Соленая вода хлынула через борт, сбивая с ног. Нас поволокло по палубе к самому краю.

— Держись за меня, Лета! — кричала мама, перекрикивая вой ветра. Вода уже доходила нам до пояса, она была ледяной и тянула в свою черную пасть. — Что бы ни случилось, ты должна жить! Ты слышишь? Ты должна быть сильной! Я люблю тебя, моя рыбка.

Еще одна волна. Она обрушилась сверху, накрыла нас с головой. Меня вырвало из маминых рук. Я оказалась в воде. Всюду была вода. Она заливала нос, рот, глаза. Я била руками и ногами, пытаясь всплыть, и когда голова оказалась над поверхностью, я вдохнула вместе с воздухом и соленые слезы.

Наша "Ласточка" превратилась в чудовище, которое билось в агонии. А мамы нигде не было. Только обломок мачты качался на волнах там, где мы упали.

— Мама! — мой тонкий голосок был ничем против ярости океана.

Чья-то сильная рука схватила меня за шкирку, как котенка, и выдернула из воды. Это был Боцман. Он швырнул меня на палубу, которая теперь была скользким склоном горы. Корабль накренился так сильно, что я покатилась прямо к борту, навстречу следующей волне.

И тут я увидела отца. Он полз по накренившейся палубе, протягивая мне руку. Его лицо было белым как мел.

— Дай руку, Лета! Ну же!

Моя ладошка была вся в крови. Я потянулась к нему изо всех сил. Наши пальцы почти соприкоснулись...

Огромная волна, темнее ночи, ударила в борт с силой тарана. Дерево затрещало. Меня подбросило вверх, а потом мир погрузился во тьму и холод. Рука отца выскользнула из моей.

Последнее, что я услышала, был страшный треск ломающегося дерева и полный отчаяния крик моего отца, который навсегда остался там, на тонущей «Ласточке».

А потом наступила тишина и пустота.

Глава 2

Лета

Запах на «Афине» никогда не менялся. Это запах моей тюрьмы: едкая смесь соли, пропитавшей дерево до самых костей, горького пота команды и ржавчины, которую не может смыть ни один шторм. Этот смрад забивается в горло каждое утро и преследует до тех пор, пока сон не накроет мутной волной

Я стояла у борта, вцепившись пальцами в мокрые поручни так сильно, что белели костяшки. Океан внизу был черным, как деготь. Он не отражал звезд, а проглатывал их. Я ненавидела эту черноту. Много лет назад такая же бездна протянула свои щупальца и забрала маму. А отец... он просто сдался. Превратил корабль, названный в честь любви, в плавучий склеп для нас двоих.

— Ты опять здесь. Чего тебе не сидится на месте?

Его голос прозвучал глухо, словно из-под воды. Я даже не обернулась. Его тень заслонила слабый свет кормового фонаря раньше, чем я услышала скрип палубы под его весом.

— Просто смотрю на горизонт.

Он встал рядом. Огромный, неподвижный, как мачта. От него пахло табаком и ромом. Запах поражения.

— Тебе нечего там высматривать.

Хватит. Сегодня я попробую по-другому. Я набрала в грудь затхлого корабельного воздуха и выпалила:

— Папа, я хочу выбраться в город.

Отец даже не моргнул. Его лицо, изрезанное ветрами и горем, осталось каменным.

— Нет.

— Просто один портовый город. На пару часов. Посмотреть...

— Нет.

— ...и мы могли бы прогуляться вместе! — быстро добавила я, поймав его взгляд. Голос звучал ровно, но внутри все дрожало от собственной дерзости.

— Ты вечно берешь с собой Боцмана или этого идиота Грэга. Отпусти меня, папа. Обещаю я вернусь к закату.

Отец медленно выдохнул, выпуская облачко пара в прохладный ночной воздух. В его глазах вспыхнул опасный огонек.

— Хочешь уйти? То есть ты считаешь, что наш дом — это скучная клетка, из которой нужно сбежать при первой возможности, при этом ты предлагаешь мне поверить, что добровольно вернешься?

Меня бросило в жар. Но я не отступлю.

— Я устала дышать одним и тем же воздухом! Мне двадцать! Я знаю карты лучше половины твоей команды! Что со мной может случиться?

Отец шагнул ближе, нависая надо мной. Его огромная фигура закрыла весь мир.

— Вот как? — прорычал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Отпустить тебя? Чтобы какой-нибудь пьяный матрос увидел одинокую девчонку? Чтобы тебя затащили в темный переулок ради выкупа или чего похуже? Думаешь, я не знаю, как смотрят на женщин в портах? Твоя мать была красавицей. Ее улыбка стоила дороже золота. И где она теперь?!

Его последние слова были ударом хлыста. Я отшатнулась, как от пощечины. Боль в его голосе была настоящей. Это был страх. Дикий, животный страх потерять последнее, что у него осталось.

— Я не мама, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. В моих собственных стояли злые слезы. — Я умею за себя постоять.

Отец долго смотрел на меня, и в этом молчании читалось его собственное поражение. Не мое — его. Он проиграл этот бой много лет назад, когда решил, что океан безопаснее суши.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал он уже без злобы, лишь с бесконечной усталостью. — Никогда. Запомни это.

Он развернулся и ушел, тяжело ступая по палубе. Оставшись одна, я ударила кулаком по мокрому дереву борта. Костяшки пальцев пронзила острая боль, но физическая боль была лучше той пустоты, что разливалась внутри.

«Никогда», — эхом отдавалось в голове. Но я пообещала себе, что найду способ. Обязательно найду.

Где-то далеко в ночи раздался пронзительный крик чайки. Для кого-то это был звук свободы. Для меня это было обещание войны.

Глава 3

Лета

Я никогда не была непослушным ребенком. Хотя... может быть иногда. В этот день, когда отец со своей угрюмой командой уходил на берег за провизией, оставляя меня запертой в каюте, я превращалась в маленькое стихийное бедствие. Я была ветром, который пытался сорвать с петель хлипкую дверь, и приливом, что заливал слезами подушку. Я молча наблюдала из небольшого окна на внешний мир — на пыльную, серую пристань, на чужие, незнакомые сапоги, снующие по деревянному настилу, и на горизонт, где небо сливалось с землей. Это был мой личный, еженедельный ритуал тоски.

Я никогда не была на суше. Мои ноги знали лишь скрипучий танец палубных досок. Я никогда не видела других людей так близко, чтобы разглядеть их лица — только их затылки и спины, когда они уходили. Я никогда не общалась со сверстниками и никогда не играла в прятки с детьми. Мой единственный собеседник был либо пьян, либо занят картами.

Папа говорит мне, что не обязательно ходить в школу, ведь я и так умная. И это правда. Он занимался со мной, когда у него было время и настроение. Благодаря ему я умею читать и писать. Только мне некому писать письма. Некому читать мои истории.

Когда-то у меня была семья. Потом мы с отцом. А когда море забрало маму, я осталась одна. Я не могу понять его боль так, как он ее пережил, ведь мне было всего пять лет. Может, моя детская психика так защищает меня, пряча самые страшные воспоминания в самый глубокий трюм памяти.

Я смотрю на свое отражение в полированном металле корабельного колокола. Из него на меня смотрит чужое лицо. Слишком бледная кожа, которую никогда не касалось солнце по-настоящему — лишь отраженный блеск воды. Волосы цвета воронова крыла, вечно спутанные от ветра и соли, падают на плечи тяжелой массой. В них нет блеска, нет жизни. Но глаза... Глаза — единственное яркое пятно на этом изможденном лице. Они огромные, цвета штормового моря — серо-зеленые, меняющиеся в зависимости от моего настроения. Сейчас они потемнели до цвета мокрого сланца, в них плещется тоска и глухая ярость. Я не похожа на девчонку из портовых сказок — румяную и смешливую. Я выгляжу так, будто сама сделана из соли и морского тумана. Холодная. Резкая. Одинокая.

Я помню достаточно, чтобы скучать по ее смеху. И достаточно, чтобы понимать: папа закрылся от всего мира, чрезмерно опекая меня. Он построил для меня самую крепкую в мире клетку и назвал ее «Афина», думая, что это спасет меня от повторения его кошмара. Он не понимал, что тем самым лишь обрек меня на свой собственный, медленный ужас.

И вот сейчас этот ужас обрел плоть и качался на волнах за бортом.

Из глубины я слышу, как кто-то зовет меня по имени — Лета... —Я прислушиваюсь лучше, невольно подаваясь телом ближе к воде. В этот момент я слышу всплеск. Черное, гладкое, как полированный обсидиан, существо поднимается из бездны. Оно смотрит на меня пристально, и в этом взгляде нет ни злобы, ни голода. Только древняя, непостижимая печаль.

Но странно — я не боюсь его.

— Афина, — его голос не звучит в ушах. Он звучит прямо в моей голове, низкий и вибрирующий, похожий на гул далекого колокола, утопленного в иле. — Никогда раньше не видел тебя такой опечаленной.

Я замираю. Он принял меня за нее. — Я не... — начинаю я мысленно, но он перебивает, и в его «голосе» слышится что-то похожее на сочувствие.

— Твоя душа плачет, дитя поверхности. Она кричит от тоски по бездне. Я чувствую это даже здесь, наверху. Ты смотришь на горизонт, но видишь лишь клетку. Ты тянешься к звездам, но они недостижимы. Твой свет... он угасает.

Существо медленно кружит под днищем корабля, не сводя с меня своего незримого взгляда. — Ты хочешь уйти? — спрашивает он. Это не вопрос, а утверждение. Он знает ответ.

Мое сердце пропускает удар. Это искушение. Чистое, первобытное искушение. Что, если я просто... отпущу руки? Что, если я шагну вперед и позволю ему забрать меня туда, вниз? Там нет отца. Нет «Афины». Никого. Только вечная, холодная свобода.

— Твоя дочь жива, — шепчу я в пустоту, борясь с наваждением. Слова даются с трудом, но, казалось что это был уже не мой голос. — Я Лета.

Существо на мгновение замирает. А затем я чувствую... узнавание? Оно словно сканирует меня заново, проникая глубже, чем в первый раз. — Лета... — повторяет оно, и в этом звуке нет больше тепла. Только холодное, академическое любопытство. — Значит, ты унаследовала ее тоску. И ее свет.

Оно начинает медленно погружаться обратно во тьму. — Ты не готова плыть со мной, дитя. Но когда ты будешь готова сделать выбор... позови меня. Я услышу.

Его мысль касается моего разума. Оно знает о моем желании сбежать. Знает о моей жажде свободы лучше, чем я сама. И вероятно, знает, о чем следующие слова:

— Ты тянешься к горизонту, но ветер заперт в трюме. Истинный парус поднимет лишь тот шторм, что родится во тьме.

С последним всплеском оно исчезает. Мгновение спустя черная вода снова становится просто водой — холодной, безжизненной и пустой.

Я отшатываюсь от борта, тяжело дыша. Прижимая холодные ладони к лицу. Он принял меня за маму. Океан... или то, что живет в нем... помнит ее. И он увидел во мне ее отражение.

Внезапно тишину разрывает крик с мачты:

— Человек за бортом! Справа по борту!

Глава 4

Лета

— Человек за бортом! Справа по борту!

Вся команда приходит в движение. Матросы бегут к правому борту с канатами. Я стою, парализованная. Океан только что говорил со мной... а теперь.. что теперь?

Расталкивая матросов локтями, к борту пробивается отец. Его лицо бледнее мела. — Где? — рявкает он.

— Там! — мой палец указывает на темный силуэт, который волна снова поднимает к поверхности. — Он живой!

Отец смотрит вниз, прищурившись. Его взгляд цепляется за что-то в воде, и я вижу, как желваки на его челюсти заходили ходуном. В этот момент мы оба смотрим на одну и ту же картину, но видим разное. Я — тонущего незнакомца. Он — помеху из своего прошлого.

— Оставить его, — отрезает отец так громко, чтобы перекричать шум волн. Команда, уже готовившая спасательный круг, замирает. — Грэг, руля круто вправо. Обойдем. У нас график.

Я оборачиваюсь к нему. Мое сердце колотится не от страха перед океаном, а от ледяной ярости. — Папа, он умрет!

— Лета, это не наши проблемы, — он хватает меня за локоть, его пальцы впиваются в кожу даже через плотную ткань куртки. — Отойди от борта. Сейчас же.

— Но почему?! Если бы кто-то мог спасти маму, но прошел мимо...

Он дергает мою руку так сильно, что я едва не падаю. Его маска холодного капитана трескается, обнажая уродливую гримасу боли. — Не смей, — шипит он мне прямо в лицо. — Не смей сравнивать эту падаль с твоей матерью. Я сказал: хватит. Ты ничего в этой жизни не знаешь о потерях.

— Ты отнял у меня эту возможность! — Мой голос дрожит, но звучит звонко, разносясь над палубой. Матросы опускают глаза, делая вид, что заняты снастями. — И продолжаешь отнимать ее у меня сейчас! Ну конечно... Как ты можешь помогать остальным, когда не можешь помочь самому себе?

Это удар ниже пояса. Я бью словами наотмашь, зная самое уязвимое место. Лицо отца сереет. Он замахивается для пощечины, но останавливает руку в дюйме от моей щеки. Смотрит на меня секунду, затем отпускает локоть. — Клянусь бездной, Лета, ты еще пожалеешь об этих словах.

Не дожидаясь ответа, он отворачивается и рычит команде: — Руль на борт! Мы уходим!

Но время вышло.

Океан словно ждал этого приказа. Вода под правым бортом вскипает белой пеной, и из пучины выталкивает тело. Волна бросает его прямо на деревянный корпус «Афины» с глухим, тошнотворным стуком. Человек безвольно сползает вниз, как сломанная кукла.

И мир вокруг меня исчезает. Решение принимается быстрее, чем я успеваю сделать вдох.

К черту отца. К черту клетку. К черту правила этой проклятой жизни.

Я подбегаю к краю, перемахиваю через леер одним плавным движением, игнорируя истошный крик отца за спиной, и прыгаю в ледяную воду.

Шок от холода выбивает дух. Миллионы игл впиваются в кожу. Тяжелая намокшая юбка мгновенно превращается в саван, сковывая ноги смертельной хваткой и тянет вниз, в абсолютную тьму. Легкие горят огнем, требуя воздуха, которого нет. Океан смыкается надо мной, черный, ревущий, тот самый, что забрал маму. Перед глазами проносится калейдоскоп воспоминаний: мамино улыбающееся лицо, залитое солнцем; скрип корабельных мачт, вкус соли на губах. «Иногда нужно утонуть...» — эхом раздается в голове шепот существа из глубины.

Вода заполняет рот, нос, легкие. Я открываю глаза под водой, готовясь встретить вечность, но вместо этого встречаю его.

Свет пробивается сквозь толщу воды сверху, падая на него тусклым лучом фонаря. Течение медленно поворачивает его тело лицом ко мне. Он прекрасен той мрачной, первобытной красотой, которая пугает до дрожи. Мокрые пряди волос черного цвета танцуют в воде вокруг высокого лба, но одна тяжелая прядь намертво прилипла к правой стороне лица, перечеркивая ее густой тенью. Черты лица кажутся высеченными из камня — резкие, хищные, невероятно правильные даже сейчас, когда губы приоткрыты в беззвучном крике. Капли соленой воды стекают по сильной линии челюсти и шее, исчезая за воротником грубой рубахи, очерчивая линию ключиц. Даже здесь, умирая, он выглядит как спящий бог войны, низвергнутый в бездну.

Глаза начинают медленно закрываться. Но чьи-то руки внезапно хватают меня за талию. Резкий, мощный рывок вверх, прочь от засасывающей темноты дна. Меня вытаскивают на поверхность с такой силой, что я больно ударяюсь плечом о дерево — о борт нашего корабля.

Я глотаю воздух так жадно, будто он сделан из битого стекла. Кашель сотрясает тело, вырывая из легких соленую воду. Зрение плывет цветными пятнами. Сверху летит веревочная петля.

Рядом со мной тяжело дышит другой человек. Тот, кого мы вытащили. Его голова безвольно покачивается, темные волосы облепили лоб. Я переворачиваю его лицом вверх, подхватывая под плечи. Он жив, грудь едва заметно вздымается, но без сознания.

Когда нас поднимают на палубу, команда расступается. Матросы смотрят на моего спасенного с суеверным ужасом. Мы лежим рядом на просмоленных досках, промокшие насквозь, дышащие одним воздухом на двоих. Отец спускается с квартердека. Дерево его трости гулко стучит по палубе.

— Грэг, огня! Живо!

Из полумрака палубы выступает вперед тот самый широкоплечий мужчина, что стоял у штурвала. Его кожа выдублена солнцем и солью до цвета старой бронзы, а лицо пересекает глубокий шрам — белый росчерк, тянущийся от виска через скулу к самому уголку губ, отчего кажется, будто он вечно кривит рот в снисходительной усмешке.

Грэг не суетлив. Он двигается с обманчивой медлительностью человека, способного голыми руками завязать узлом железный прут. Пламя факела бросает глубокие тени на его могучую грудь, обтянутую лишь потертой кожаной безрукавкой, открывающей густые черные завитки волос и еще несколько старых отметин — следы когтей или абордажных крючьев.

Матрос подносит факел. Теплый свет падает на лицо незнакомца, разгоняя тени и выхватывая из мрака его черты. Ресницы левого глаза дрогнули. Это движение кажется слишком медленным, почти ленивым для человека, вырванного из лап смерти. Веко приподнимается неохотно, словно ему приятнее оставаться во тьме.

Но когда зрачок фокусируется, поглощая весь свет от факела без остатка, останавливаясь на мне. Мой собственный вдох застревает в горле, превращаясь в крошечный, беззвучный всхлип.

Его глаза цвета штормовой ночи. Глубокие, затягивающие, настолько темные, что радужка сливается со зрачком в единое целое. Правая сторона все еще скрыта в тени волос, и я вижу лишь плотно сомкнутое веко над старым шрамом. Там, в самой этой темной бездне, тлеет опасный огонек — золото расплавленного металла или блеск чешуи глубоководного змея. Этот взор лишает воли. Он оценивает меня не как спасительницу, а как нечто совершенно иное. Как препятствие. Словно хищник, который смотрит на тебя сквозь прорезь прицела, уже приняв решение о броске, но наслаждаясь моментом перед атакой

Он переводит дыхание, упираясь руками в палубу, чтобы не рухнуть, и хрипит. Голос низкий, бархатный, сорванный ветром и морем. Он звучит совершенно неправильно для мертвеца:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.