Zhibek Zholdybayeva Tamiris Девушка-снайпер

Глава 1. Дорога

Сания научилась определять время не по солнцу, а по тому, когда мать разрешала съесть следующую крошку.

Последняя лепешка лежала в свертке под ее одеждой. Мать разделила ее еще утром: немного на сегодняшний день, немного на завтра и совсем тонкий обломок на послезавтра. Девятилетняя Сания знала, где спрятана еда, и старалась не смотреть на это место, но взгляд все равно возвращался к едва заметному бугорку под материнским платьем.

Желудок сжимался так сильно, будто внутри кто-то медленно скручивал его обеими руками. Боль то поднималась к груди, мешая дышать, то отпускала, оставляя после себя пустоту. Тогда начинало кружиться в голове, темнело в глазах, а ноги становились чужими.

Раньше Сания думала, что нет ничего страшнее этой боли.

Теперь она знала: страшнее, когда боль исчезает.

Человек перестает просить еду, злиться и жаловаться. Просто ложится, закрывает глаза и больше не хочет вставать. Так умер старик из соседнего дома. Так пропала девочка, с которой Сания еще прошлым летом бегала к реке. Ее нашли за сараем, свернувшейся на земле, словно она просто уснула.

Иногда Сания думала, что, если не проглотить крошку сразу, она никогда не закончится. Можно держать ее на языке, перекатывать во рту и представлять, будто еды много. Но крошка все равно растворялась, и пустота возвращалась.

Сания прижала ладонь к животу и продолжила идти, крепко держась другой рукой за мать. Пальцы матери были сухими и холодными, но она не отпускала дочь ни на шаг.

Впереди отец нес на спине пятилетнего Марлена. Мальчик обхватил его шею тонкими руками и уткнулся лицом между лопаток. Иногда он засыпал прямо на ходу, и тогда его голова начинала тяжело покачиваться из стороны в сторону.

Отец нарочно делал несколько неровных шагов, будто под ним спотыкалась лошадь.

— Держись крепче, всадник.

Марлен сонно обхватывал его шею.

— Я не упаду.

— Все так говорят, пока не оказываются в пыли.

Мальчик тихо смеялся ему в плечо. Даже теперь отец умел на несколько секунд заставить его забыть, что они голодны.

Через каждые несколько минут он останавливался, осторожно ставил Марлена на землю и говорил, что мальчику нужно немного пройти самому.

Сания понимала: отдых нужен был не брату.

За последние месяцы отец сильно изменился. Одежда висела на нем слишком свободно, плечи опустились, лицо заострилось. Раньше он одним движением поднимал тяжелый мешок и перекидывал через плечо. Иногда возвращался с охоты с зайцем или степной птицей, и мать готовила мясо на всю семью.

Теперь все, что можно было поймать возле аула, давно исчезло. Голодные люди выбили мелкую дичь или распугали ее далеко от жилья. Ружье отец еще зимой обменял на мешок муки, а последние патроны отдал за молоко для Марлена.

Перед ними тянулась сухая степная дорога. Ветер нес пыль, забивал ее в глаза и рот. Земля растрескалась, прошлогодняя трава почернела, а вокруг не было видно ни скота, ни людей, ни дыма от далекого жилья.

Марлен снова начал отставать. Отец остановился и присел перед ним.

— Залезай.

Мальчик обхватил его за шею.

— Мы скоро придем?

— Скоро.

— Ты вчера тоже говорил, что скоро.

Отец попытался улыбнуться.

— Значит, сегодня мы еще ближе.

Марлен немного подумал и кивнул, будто это объяснение его устроило.

Шел 1932 год. Казахстан входил в состав Советского Союза и официально назывался Казахской Автономной Советской Социалистической Республикой. В газетах писали о коллективизации, новом порядке и преобразовании степи. Людей заставляли вступать в колхозы, отдавать скот государству и отказываться от прежнего образа жизни.

Для семьи Сании эти слова означали пустой загон.

Сначала в аул приехали люди со списками. Они пересчитали лошадей, коров и овец. Сказали, что большое хозяйство не может принадлежать одной семье, что скот теперь станет общим и будет служить государству.

Отец долго спорил с ними.

Сания тогда еще не понимала, почему мать так крепко прижимает к себе Марлена и почему взрослые говорят вполголоса. Она только видела, как со двора выводят их животных.

Последней увели бурую корову.

Корова упиралась, не хотела идти и все время поворачивала голову на голос матери. Мать плакала молча, прикрыв рот краем платка. Наутро в доме уже не было молока, вскоре закончилось мясо, а затем и мука.

Заготовки продолжались даже тогда, когда людям уже нечего было отдавать. Из аулов вывозили зерно, последних животных и все, что еще можно было записать в план. Тех, кто пытался спрятать пищу или не хотел отдавать скот, называли врагами нового порядка.

Казахские семьи веками жили за счет скотоводства. Животные давали им мясо, молоко, одежду и тепло. Вместе со стадами люди переходили туда, где оставались вода и пастбища. Теперь их заставляли оседать на одном месте, хотя рядом не хватало ни корма, ни воды, ни возможности прокормиться.

Сания не знала слов «коллективизация» и «принудительное оседание».

Она знала людей со списками.

Знала пустой загон.

Знала, как мать все тоньше раскатывала тесто, пока однажды раскатывать стало нечего.

Сначала ели корни, траву, редких сусликов и птиц, если кому-то везло их поймать. Потом собирали остатки зерна, вываривали кости, кипятили старые кожаные ремни и части конской сбруи. Кожу держали в воде часами, пока она хоть немного не размягчалась. Отвар пах дымом, горечью и старым потом, но другого ужина уже не было.

Потом исчезли и ремни.

Аул начал пустеть. Одни семьи уходили к железнодорожным станциям, надеясь забраться в товарный вагон. Другие направлялись к городам. Некоторые пытались перейти границу.

Многие не доходили.

Сания быстро научилась отличать живого человека от мертвого.

Живые двигались хотя бы немного. Прикрывали лицо от ветра, стонали, подтягивали ноги к животу. Мертвые лежали слишком спокойно.

В первые дни дороги она считала тела. Сначала мужчина у высохшего колодца, потом женщина, лежавшая на боку рядом с пустым мешком, чуть дальше старик и мальчик, прижавшиеся друг к другу. Потом Сания сбилась.

Несколько дней назад они прошли мимо женщины, сидевшей у высохшего арыка. Ее голова была запрокинута, глаза оставались открытыми. У груди копошился младенец. Он тянул губами ткань платья, искал молоко и сердито хныкал, не понимая, почему мать не прижимает его к себе.

Сания остановилась.

— Надо взять его.

Отец крепче сжал ее руку.

— Мы не донесем.

— Но он умрет.

Отец ничего не ответил. Мать отвернулась и повела детей дальше, и плач младенца еще долго слышался за спиной.

После этого Сания перестала считать мертвых.

Их семья покинула аул четыре дня назад. Отец решил идти в Алма-Ату, потому что кто-то рассказывал, что в городе еще есть работа, а возле железнодорожной станции можно получить хлеб. Взрослые говорили, что возьмутся за любую работу, и тогда Сания снова пойдет учиться, а Марлен больше не будет засыпать с вопросом, будет ли завтра еда.

Они повторяли этот план каждый день, пока он не начал звучать почти как воспоминание. Будто в Алма-Ате их уже ждала маленькая комната, будто отец каждый вечер приносил хлеб, будто мать ставила на стол горячий чай, будто нужно было только дойти.

— А что ты купишь, когда найдешь работу? — спросила Сания.

— Сначала хлеб.

— Это понятно. А потом?

Отец задумался.

— Гребень твоей матери.

Мать, шедшая впереди, не обернулась.

— Мне не нужен гребень.

— Нужен.

— Сначала детям обувь.

— И обувь купим.

— И комнату снимем, — добавила Сания.

— И комнату.

— А Марлен когда вырастет, станет выше тебя? — спросила Сания.

Отец немного приподнял мальчика на спине.

— Конечно.

— Нет. Ты самый высокий.

— Пока самый высокий.

— И самый сильный.

Отец ничего не ответил.

Сания заметила, как он отвернул лицо, скрывая тяжелое дыхание.

Отец часто смеялся, что у нее слишком серьезное лицо для девятилетней девочки. Когда Сания сердилась и сводила брови, он касался пальцем складки на ее лбу и называл ее маленькой старухой.

Сания каждый раз отталкивала его руку, возмущалась, что никакая она не старуха, а потом все равно смеялась.

Теперь отец снова потянулся к ее лицу, но рука остановилась на полпути. Тогда Сания сама наклонилась ближе, позволяя ему коснуться лба.

— Вот, — сказал он. — Опять маленькая старуха.

— Никакая я не старуха.

— В Алма-Ате проверим.

Сания улыбнулась.

Мать остановилась и оглядела дорогу. Вдали никого не было. Она осторожно достала из-под одежды сверток, и Марлен сразу поднял голову.

Сания отвернулась, стараясь показать, что ей все равно, но во рту уже собралась слюна, а под ребрами тянуло так, что пришлось прижать ладонь к боку.

Мать присела на землю и развернула ткань. Внутри лежал кусок сухой лепешки размером с ладонь, и она долго смотрела на него, словно пыталась решить, можно ли отломить еще меньше. Потом разделила на четыре части и самый большой кусок протянула Марлену.

— Ешь медленно.

Он сразу поднес лепешку ко рту, но отец удержал его руку.

— Не глотай целиком. Подержи во рту.

Марлен послушно откусил маленький край.

Мать дала кусок Сании. Он был таким тонким, что через него проходил свет. Девочка положила лепешку на язык и несколько секунд не жевала. Сухая крошка царапала небо. Ей хотелось проглотить все сразу, но она заставила себя откусывать понемногу.

Мать взяла свою часть.

Последний кусок протянула отцу.

— Ешь.

Он покачал головой.

— Не хочу.

— Ты со вчерашнего дня ничего не ел.

— В городе поем.

— До города еще далеко.

Отец отвернулся.

— Не лезет.

Мать смотрела на него несколько секунд. Потом хотела завернуть кусок обратно, но он забрал лепешку и зажал в ладони.

Они снова двинулись в путь.

Отец посадил Марлена на спину. Сания шла рядом с матерью, чувствуя, как та время от времени сжимает ее пальцы, словно проверяет, что дочь еще здесь.

Через некоторое время отец остановился и спустил Марлена со спины, потому что больше не мог его нести. Сания заметила, как дрожат его колени.

Когда мать ушла на несколько шагов вперед, отец подозвал детей. Свою лепешку он разломил пополам, одну часть протянул Марлену, вторую Сании.

— Возьми.

— Это твое.

— Теперь твое.

Марлен забрал хлеб, даже не спросив почему. Сания не двигалась.

— Папа, ты тоже голодный.

— Я уже наелся.

Она посмотрела ему в лицо. Отец улыбался, но губы дрожали.

— Ты врешь.

— Не говори матери.

Сания оглянулась. Мать шла немного впереди, но по тому, как напряглась ее спина, было ясно: она все слышала.

— Когда доберемся до Алма-Аты, я съем сразу две лепешки, — сказал отец.

— Один?

— Один.

— Не поделишься?

— Даже не попрошу прощения.

Сания слабо улыбнулась.

— Я все равно отберу.

— Тогда придется купить три. Одну тебе, одну Марлену и одну спрятать от вас обоих.

Он положил ладонь ей на голову, и на мгновение Сания увидела прежнего отца: того, который возвращался домой и поднимал обоих детей на руки, носил Марлена на плечах, дразнил ее маленькой старухой и обещал купить ей новую тетрадь, когда она снова пойдет в школу.

Она прижалась щекой к его рукаву. Он пах пылью, потом и домом, которого больше не было.

К вечеру ветер стих, а дорога легла между низкими холмами. Марлен снова сидел на спине у отца, обхватив его шею, а мать держала Санию за руку.

Сания первой почувствовала запах.

Мясо. Настоящее мясо.

Запах был слабым, но она сразу его узнала. Тело откликнулось раньше, чем мысль, и девочка невольно остановилась, а потом вдохнула глубже.

Жареное мясо. Где-то совсем рядом.

Марлен тоже поднял голову.

— Мама…

Мать уже почувствовала запах, и на ее лице появилось то же выражение, что и у Сании: надежда, страх и голод одновременно.

Отец медленно повернулся в сторону холма. За ним поднимался тонкий дым.

— Там люди, — сказал он.

— Может, у них есть еда, — прошептала мать.

Отец долго смотрел на дым, потом перевел взгляд на детей.

— Пойдем осторожно.

Они свернули с дороги. С каждым шагом запах становился сильнее, и Сания почти перестала чувствовать усталость: перед глазами стоял кусок мяса, теплый, мягкий, с жиром по краям, и она не могла вспомнить, когда ела его в последний раз.

За холмом горел небольшой костер, и рядом сидели двое мужчин. Один держал над огнем куски мяса, нанизанные на тонкую палку, второй жевал, отрывая волокна зубами. Они были худыми, почти такими же истощенными, как отец: одежда на них превратилась в грязные лохмотья, лица заросли щетиной, глаза глубоко запали.

Увидев семью, мужчины замерли. Потом тот, что сидел у костра, улыбнулся.

— Идите сюда. Есть будете?

Мать сильнее сжала руку Сании.

Отец не ответил сразу.

— Дети давно не ели.

— Садитесь. На всех хватит.

Они подошли ближе. Мясо шипело над огнем, жир капал на угли, и пламя вспыхивало ярче, а запах был таким сильным, что у Сании закружилась голова.

Мужчина снял один кусок и протянул Марлену, но отец быстро перехватил его.

— Горячее. Я остужу.

Марлен облизнул губы.

— Где нашли? — спросил отец.

Мужчина пожал плечами.

— Повезло.

Сания заметила, что отец смотрит не на костер.

За спиной мужчин, чуть дальше в траве, лежал сверток, накрытый старым одеялом, из-под которого выступал сапог. Сания сначала решила, что там спит еще один человек, но потом увидела руку. Она лежала ладонью вверх, и на безымянном пальце оставалось медное кольцо.

Сания перевела взгляд на мясо, потом снова на руку.

Кожа на руках покрылась мурашками, хотя от костра шло тепло.

Один из мужчин заметил ее взгляд и быстро прикрыл тело одеялом, но рука осталась снаружи.

— Ешьте, пока горячее.

Отец посмотрел на Санию и ничего не сказал, но она поняла.

Марлен потянулся к мясу.

— Я хочу.

Отец сжал кусок в руке.

— Подожди.

— Почему?

— Остынет.

Мужчина протянул еще один кусок матери. Она взяла его, и ее пальцы задрожали.

Сания смотрела на мясо в материнской ладони и чувствовала, как тело все равно требует его. Это испугало ее сильнее человеческой руки в траве: разум уже понял, что лежит перед ней, но голод не желал этого знать.

Марлен снова потянулся к еде, и Сания схватила его за руку.

— Не трогай.

— Почему?

Он посмотрел на нее, потом на руку за костром, и его лицо изменилось.

— Это…

Он начал плакать. Отец мгновенно прижал Марлена к себе и закрыл ему рот ладонью.

— Тихо.

Мальчик вырывался, но отец держал крепко.

Мужчина с ножом перестал жевать.

— Что с ним?

— Испугался чужих, — ответил отец.

— Пусть ест. Перестанет.

— Его тошнит.

Наступила тишина. Сания слышала только треск огня и приглушенные всхлипы Марлена.

Мужчина с ножом долго смотрел на отца.

— Не нравится наша еда?

— Нравится.

Отец поднес мясо к губам и сделал вид, что откусил. Мать повторила за ним, прикрыв рот ладонью.

Один из мужчин посмотрел на Санию.

— Ешь.

Она взяла кусок. Мясо было теплым, жир остался на пальцах. Сания поднесла его к губам, и перед глазами снова появилась рука с медным кольцом. Она сделала вид, что откусила, и спрятала кусок в рукаве.

Отец передал Марлена матери и поднялся первым, а мужчина с ножом тоже встал.

— Нам нужно идти. До темноты хотим добраться до воды.

— Уже уходите?

Он посмотрел на Марлена, которого мать прижимала к себе, и задержал на нем взгляд.

— Дети устали, — сказал отец.

— Вижу.

Мужчина у костра встал, подошел к накрытому телу и откинул одеяло. Сания увидела лицо мертвого человека и обнаженную ногу, из которой был вырезан большой кусок. Мужчина поднял лежавшую рядом отрубленную руку.

— Возьмите в дорогу. Такие долго без мяса не протянут.

Он протянул ее отцу. Марлен задрожал, и мать сразу прижала его голову к себе. Отец несколько секунд не двигался, потом протянул руку и взял человеческую кисть за запястье.

— Спасибо.

Они медленно отошли от костра, не оборачиваясь, но Сания все равно чувствовала спиной взгляды мужчин. Отец нес отрубленную руку так спокойно, будто это был обычный кусок мяса, а Марлен всхлипывал, уткнувшись в материнское плечо.

— Не бегите, — едва слышно сказал отец. — Пока не скроемся.

Они шли медленно, и каждый шаг давался Сании труднее предыдущего. Ей казалось, что мужчины идут следом, что сейчас за спиной раздастся крик или быстрые шаги.

За холмом костер исчез из виду. Отец сразу отбросил руку.

— Бегите.

Сания сорвалась с места. Мать схватила ее за руку и потянула за собой, отец подхватил Марлена на руки и побежал следом, несколько раз оглядываясь назад.

Они бежали, пока в ушах не застучало так, что Сания перестала слышать собственные шаги. Ноги подкашивались, в груди горело, пыль забивалась в рот, а Марлен плакал и крепко держался за шею отца.

Отец начал отставать.

— Быстрее! — крикнул он.

В его голосе еще оставалась прежняя твердость, и Сания послушалась. Она пробежала несколько шагов и только потом поняла, что больше не слышит его дыхания за спиной.

Она обернулась. Отец стоял посреди дороги, все еще удерживая Марлена на руках, и казалось, что он хотел сделать еще один шаг, но не мог вспомнить, как это делается.

— Папа?

Он медленно опустил мальчика на землю, и Марлен сразу потянулся обратно.

— Понеси меня еще.

Отец провел ладонью по его волосам.

— Немного пройдешь сам, всадник.

— Я устал.

— Я тоже.

Он попытался улыбнуться, но улыбка не удержалась на лице. Потом его колени подогнулись.

Сания вырвала руку из ладони матери и бросилась к нему. Отец упал не сразу: сначала опустился на колени, затем уперся ладонями в землю, будто еще мог остановить собственное падение.

— Все хорошо, — сказал он, не поднимая головы. — Просто отдохну.

Мать присела рядом и взяла его за плечо.

— Посмотри на меня.

Отец поднял голову. Лицо стало серым, губы посинели, по вискам стекал холодный пот, хотя вечер оставался теплым.

— До города еще далеко? — спросил он.

Мать ничего не ответила.

Сания достала из свертка завтрашний кусок лепешки.

— Папа, поешь.

— Оставь детям.

— Мы поделимся.

Она размочила крошку во рту и положила ему на язык.

— Проглоти.

Отец попытался. Горло едва заметно дернулось, но хлеб остался во рту.

— Еще раз, — потребовала Сания.

Он посмотрел на нее с таким удивлением, будто только сейчас заметил ее, а потом медленно поднял руку и коснулся пальцем складки между ее бровями.

— Опять хмуришься, — прошептал он. — Как старуха.

Сания хотела улыбнуться, но губы не послушались. Его рука соскользнула с ее лица.

Марлен опустился рядом и потянул отца за рукав.

— Давай еще в лошадь.

Отец не ответил.

— Папа, я крепко держаться буду.

Мать резко отвернулась.

Сания снова вложила крошку отцу в рот.

— Проглоти.

Он лежал с закрытыми глазами. Грудь под рубахой почти не двигалась, но Сания убедила себя, что просто не может разглядеть дыхание в темноте.

Она положила голову ему на грудь. Сначала услышала только собственное сердце: оно билось так громко, что заглушало все вокруг.

— Он просто спит, — сказала Сания.

Мать молчала.

— Папа всегда так спит.

Мать прижала ладонь ко рту и не отняла ее.

Сания прижалась ухом сильнее.

Где-то далеко за холмом кричала птица, ветер шевелил сухую траву, а Марлен продолжал тихо просить отца понести его.

Но из-под отцовской рубахи не доносилось ничего.

Сания все равно не подняла головы. Ей казалось, стоит подождать еще немного, и знакомый стук обязательно вернется.

Глава 2. Трое

Сания не спала почти всю ночь. Она лежала рядом с отцом, положив ладонь ему на грудь, и ждала.

Иногда собственный пульс отдавался в кончиках пальцев, и ей казалось, что под отцовской рубахой что-то толкнулось в ответ. Тогда она замирала, старалась не дышать и ждала следующего удара, но ничего не происходило. Через некоторое время она начинала ждать снова.

Мать сидела по другую сторону от отца и плакала всю ночь, не пряча лица, не отворачиваясь. Иногда закрывала глаза ладонями, иногда брала мужа за руку и подолгу держала ее в своих, иногда наклонялась к нему и что-то шептала, но Сания не могла разобрать слов.

Сания все видела.

И понимала.

Но запрещала себе понимать.

Мама плачет, потому что боится.

Потому что папе плохо.

Потому что они все устали.

Только не потому, что он умер.

Если отец умер, мать должна сказать. Если отец умер, что-то должно измениться. А вокруг ничего не менялось: ветер по-прежнему шевелил сухую траву, где-то далеко кричала птица, а Марлен спал рядом с матерью, свернувшись на боку и подтянув колени к животу. Несколько раз во сне он звал отца, и каждый раз мать начинала плакать сильнее.

Если не смотреть на мать, можно было продолжать ждать. Если не смотреть на лицо отца, можно было представить, что он просто спит. Если не произносить слово, ничего еще не случилось.

Под утро стало холоднее. Сания придвинулась к отцу и прижалась плечом к его боку.

Он был холодным.

Она сказала себе, что это из-за ночи.

Когда небо начало светлеть, лицо отца постепенно проступило из темноты. За ночь оно изменилось: кожа стала серой, губы потеряли цвет, скулы заострились сильнее, чем вчера.

На его щеку села муха.

Сания быстро отогнала ее, но через несколько секунд муха вернулась.

— Уходи.

Она махнула рукой. Муха поднялась и опустилась отцу на лоб.

— Уходи!

Сания снова прогнала ее. Отец не пошевелился.

Мать все еще плакала.

И тогда все, что Сания отталкивала от себя всю ночь, вдруг оказалось слишком близко.

Она уже знала.

Но все равно сказала:

— Мама, разбуди его.

Мать подняла на нее опухшие от слез глаза.

— Сания...

— Разбуди.

— Доченька...

— Мы должны идти.

Мать ничего не ответила, и у Сании начали дрожать руки.

— Скажи ему, чтобы вставал.

Мать закрыла лицо ладонью. Это оказалось страшнее любых слов.

Сания резко повернулась к отцу.

— Папа.

Она схватила его за плечо и потрясла, так что его голова слегка качнулась.

— Папа, вставай. Вставай!

Мать поднялась.

— Сания...

— Не трогай меня!

Она снова дернула отца за плечо.

— Папа! Хватит спать!

Сания ударила его ладонью по груди.

— Вставай! Ты обещал!

Мать схватила ее за руки, и Сания начала вырываться.

— Пусти!

— Сания!

— Пусти меня!

Она уже кричала.

— Он не умер!

Мать обхватила ее обеими руками, а Сания била ее по рукам, по груди, извивалась, пыталась снова добраться до отца.

— Ты врешь!

— Сания...

— Он не умер!

— Я знаю.

— Нет, не знаешь!

— Знаю.

Голос матери сломался.

Сания остановилась. Впервые за эту ночь она по-настоящему посмотрела ей в лицо: красные глаза, опухшие веки, мокрые щеки, волосы, выбившиеся из-под платка и прилипшие к вискам.

Мать знала.

Она знала всю ночь.

Сания несколько секунд просто смотрела на нее. Потом закричала.

— Папа!

Крик ушел в степь. Ответа не было.

Сания позвала его снова, еще громче, но голос быстро превратился в рыдание. Ноги перестали держать, и она обмякла в руках матери, а та опустилась вместе с ней на землю.

Они плакали вдвоем. Мать прижимала дочь к себе и сама не могла остановиться, а Сания вцепилась пальцами в ее одежду и плакала до боли в груди, до икоты, до того момента, когда вдохнуть становилось труднее, чем кричать.

Марлен проснулся, сел и растерянно переводил взгляд с матери на Санию.

— Почему вы плачете?

Мать услышала его и будто вспомнила, что рядом есть еще один ребенок. Она провела ладонями по лицу, несколько раз глубоко вдохнула, но так и не смогла успокоиться.

— Мама?

Марлен повернулся к отцу.

— Папа еще спит?

Мать взглянула на Санию, и несколько секунд они молчали.

Сания поняла, что сейчас мать соврет.

И ничего не сказала.

— Папа очень устал.

— Он с нами пойдет?

Мать сглотнула.

— Мы пойдем немного вперед.