Тамара М Чабрец на ветру

Глава 1.

Я родилась там, где камни помнят тепло солнца даже зимой. Село Чох, прилепившееся к скале, как ласточкино гнездо, — оно не прощает слабости. Здесь каждый дом смотрит в пропасть, и каждый житель знает, что пропасть смотрит в ответ. Бабушка говорила: «Горянка должна знать цену молчанию». Я знала. Я умела молчать так, что в этой тишине слышался звон кувшинов и шепот сухих трав за пазухой. Мне 20 лет, меня зовут Асият, и я ношу имя, которое переводится как «утешение». Но кого я должна утешать? Может быть, себя, когда вечерами я смотрела на дорогу, уходящую вниз, в равнинный пыльный мир, откуда иногда доносился гул машин — чужих, быстрых, опасных. Я стояла на крыше нашей сакли, вдыхала дым от печи, и мне казалось, что я слышу, как где-то далеко море бьётся о скалы. Я никогда не видела моря. Только горы. Бесконечные, зубчатые, серые и зелёные в разное время года. Мой мир был замкнут в кольцо хребтов, и я любила это кольцо, но иногда оно сжималось слишком сильно. Я хотела знать, что там — за последним перевалом. Бабушка смеялась: «Там такая же земля, дочка. Только люди на ней другие — они не умеют ждать». Я не понимала тогда, что значит уметь ждать. Я научусь этому слишком скоро. Каждое утро я выходила на крышу и смотрела на восток. Там, за горами, вставало солнце. Там была другая жизнь. Я хотела вдохнуть её хотя бы раз.

В тот день пахло пересохшей глиной и чабрецом. Я спускалась к роднику за водой — тяжелые медные кувшины резали ладони, но боль была привычной. Я несла их на коромысле, как моя мать, как бабушка, как все женщины в нашем роду. Тропа была каменистой, осыпалась под ногами. Я знала каждый камень, каждую выбоину. И тут я увидела его. Он стоял у самого края обрыва, закинув голову к небу. Городской. Это было видно по всему: по слишком белой коже, не тронутой горным солнцем, по дорогой куртке, не приспособленной к нашим ветрам, и по фотоаппарату, висящему на шее. Он фотографировал облака. Он не видел меня, но я видела его. Мне показалось, что я вижу саму тоску по чему-то прекрасному. Его звали Тимур. Я узнала это позже. Он был русским, но в нем текла примесь горской крови — об этом говорила линия скул, этот хищный изгиб, который не купишь в городе. Я прошла мимо, опустив глаза, чтобы он не прочитал в них моего интереса. Но ветер донес до него запах чабреца, и он обернулся. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что где-то глубоко в ущелье прогремел камень. Это был первый толчок. Я прошла к роднику, набрала воды, чувствуя его взгляд на своей спине. Кувшины стали тяжелее. Я шла обратно в село и знала — он смотрит мне вслед. Я не обернулась. Но внутри меня что-то сдвинулось, как будто ледник тронулся после долгой зимы. Я вошла в дом и поставила кувшины так громко, что бабушка подняла бровь. «Ты сегодня слышишь что-то другое, дочка?» — спросила она. Я соврала: «Нет, просто ветер». Она промолчала. Старые глаза видят больше, чем молодые.

Через три дня он постучал в нашу калитку. Я увидела его в щель между досками, и сердце ухнуло куда-то вниз, к роднику. Стук был робким, неуверенным — городской стук. Горцы стучат коротко и громко. Бабушка нахмурилась, когда увидела «чужака», но горский закон гостеприимства был сильнее подозрений. Она сказала: «Заходи, путник. Вода есть, хлеб есть». Тимур переступил порог. Он снял ботинки у двери, как учили. Это было уважением. Бабушка налила ему айрана. Он пил кислое молоко, морщился, но пил до дна, как ритуал. Он смотрел на меня. Я прятала руки в складках платья, чтобы он не заметил, как они дрожат. Я подала ему чуду — тонкие лепёшки с зеленью. Он ел жадно, но аккуратно. Бабушка спросила: «Откуда ты, сынок?» Он ответил: «Из Москвы, но моя бабушка была из Кубачей». Бабушка усмехнулась. «Кубачинская кровь — она упрямая. Но ты слишком бледен для горца. Ты много сидишь в комнатах». Он кивнул. «Я пишу. Я журналист. Хочу написать книгу о горах». Бабушка посмотрела на меня. Я опустила глаза. Она сказала: «Горы любят тех, кто умеет слушать. Ты умеешь слушать, сынок?» Он кивнул. Она усмехнулась в платок и вышла из комнаты.

Когда бабушка вышла, Тимур посмотрел на меня. «Ты всегда такая тихая?» — спросил он. Я покачала головой. «Я говорю, когда есть что сказать. В горах болтовня — это пустая трата воздуха». Он улыбнулся. «А если мне просто хочется услышать твой голос?» Я покраснела. Я взяла тряпку и начала протирать стол. «Ты приехал смотреть горы, а не слушать меня». Он встал. Подошёл ближе. Я чувствовала его запах — городской одежды, дорогого мыла, табака. «Я приехал искать то, чего у меня нет, — сказал он. — Тишину. Истину. Может быть, тебя». Я подняла глаза. Я сказала: «Ты не ищешь меня. Ты ищешь приключение. Я не приключение, Тимур. Я — человек». Он замолчал. Он понял, что я не простая сельская девушка. Я видела это по его глазам. В них появилось уважение.

Глава 2

Он приезжал каждый день. Ему нужен был гид, говорил он. Я водила его по террасам, где растет картофель, и по старым башням, где ветер поет на своем языке. Он делал фотографии, но я видела, что объектив часто смотрит не на горы, а на меня. Однажды мы сидели в сакле, и я ткала ковер. Он смотрел на мои пальцы, которые бегали по основе, завязывая узелки. «Это похоже на магию», — сказал он. Я улыбнулась. Каждый узел в моем ковре был словом. В тот день я плела фразу: «Я боюсь тебя полюбить». Он не знал этого языка. Он просто смотрел на мои руки, и мне казалось, что он гладит меня через эту шерсть. Я чувствовала его взгляд кожей, как чувствуют приближение бури старые кости. Мы молчали. В горах не говорят много — здесь каждое слово потомство. Он взял в руки моток красной шерсти и сказал: «Это цвет твоих губ». Я покраснела до корней волос и отобрала нить. «Это цвет крови наших предков. Не шути с этим». Он не понял, но замолчал. Я вязала узел за узлом, и каждый из них был вопросом: зачем ты здесь? Но я не спрашивала. Я ждала. Ковер рос под моими руками, и я вплетала в него свою тревогу и надежду.

Я решила показать ему самые тайные места. Мы поднялись к старой башне, где в детстве я играла с соседскими детьми. Башня была полуразрушенной, но стены держались. Тимур прикоснулся к камням. «Сколько им лет?» — спросил он. Я ответила: «Тысяча. Может, больше. Здесь воевали, здесь прятались женщины и дети, здесь ждали». Он обернулся. «Чего ждали?» — «Спасения. Или смерти. В горах ждут всего». Мы сели на камни. Он снял фотоаппарат. Впервые за всё время он не фотографировал. Он просто сидел и смотрел. Он слушал. Бабушка была права — он умел слушать. Он спросил: «А чего ждёшь ты, Асият?» Я задумалась. «Я жду, когда пойму, зачем живу. Сейчас я живу для бабушки, для дома, для ковров. Но я хочу жить для себя. Хотя это запрещено». Он нахмурился. «Запрещено? Кем?» — «Горами. Традициями. Судьбой». Он взял камень и бросил его в пропасть. Мы не слышали, когда он упал. «Тысячи лет, — сказал он, — а камни до сих пор падают. Ты тоже можешь упасть, Асият. Или полететь». Я посмотрела на него. В его глазах я увидела отражение своих собственных желаний.

Патимат жила через две улицы. Она была старше меня на десять лет. Её муж уехал в город и не вернулся. Она ждала его семь лет, потом перестала. Она стала злой. Она приходила к нам и говорила бабушке: «Твоя внучка позорит нас. Она водится с чужим». Я слышала это из другой комнаты. Бабушка отвечала: «Моя внучка умеет выбирать. Если она выбрала его, значит, так надо». Патимат фыркала. «Она погубит себя. Он уедет, и она останется. Как я». Бабушка замолкала. Я выходила на крышу и смотрела на дорогу. Я боялась, что Патимат права. Вечером я пришла к Патимат. Я принесла ей хлеб и молоко. «Зачем ты пришла?» — спросила она. Я села на порог. «Я хочу понять, что ты чувствовала. Когда он ушёл». Она засмеялась, но смех был горьким. «Ты хочешь понять? Ты не поймёшь, пока не почувствуешь. Но я тебе скажу — сердце становится камнем. Ты перестаёшь плакать. Ты перестаёшь ждать. Ты превращаешься в скалу». Она дала мне чай. Мы пили молча. Я поняла, что не хочу стать скалой. Но я уже становилась.

Ночью, когда село засыпало, я выходила на крышу. Он жил внизу, в гостевом доме, который снял у старого Магомеда. Мы переписывались сообщениями, хотя находились в ста метрах друг от друга. Я смотрела на свет в его окне и знала, что он смотрит на меня. «Посмотри на небо», — написал он. Я подняла голову. Падала звезда. «Загадай желание», — попросила я. «Я загадал, чтобы ты вышла за меня», — ответил он. Сердце сжалось. Я написала: «Ты не знаешь наших обычаев. Горянку не отдают за того, кто не жил в горах. Ты для нас — ветер. Ветер приходит и уходит». Он ответил: «Тогда я стану скалой». Это были красивые слова. Но я знала, что слова, как вода, — они текут. Я боялась, что он высохнет в моей душе, оставив лишь соль. Я лежала на крыше, смотрела на звёзды, и мне казалось, что каждая из них — это чья-то судьба. Моя судьба сейчас падала вниз, к этому человеку. Я закрыла глаза и прошептала: «Аллах, если это ошибка — останови меня». Звезда уже погасла. Ответа не было. Я пролежала до рассвета. В груди росло что-то тёплое и страшное.

Глава 3

На следующий день мы пошли в сад. Там росли старые яблони — кривые, ветвистые, с плодами кислыми и маленькими. Тимур сорвал яблоко. Укусил. Поморщился. «Кислое», — сказал он. Я засмеялась. «В горах всё кислое или горькое. Сладость надо заработать». Он протянул мне яблоко. Я надкусила. Яблоко было холодным и терпким. Я сказала: «Это как любовь. Если она сразу сладкая, она быстро портится. А если кислая — её долго помнят». Он внимательно посмотрел на меня. «Ты очень мудрая для своей тишины», — сказал он. Я улыбнулась. «Я не мудрая. Я просто выросла среди камней. Камни учат молчать и ждать». Мы сидели на траве. Трава была жёсткой, колючей. Он положил голову мне на колени. Я не отодвинулась. Я гладила его волосы и думала: «Я никогда не чувствовала ничего подобного». Я впускала его в своё сердце. Может быть, зря. Но я не могла остановиться.

Бабушка все видела. Однажды за едой, когда я подавала чуду с зеленью, она сказала при нем: «У нас цветы на скалах растут, но они горькие, как полынь. Сладким их делает только утренняя роса. Ты для него — роса, Асият? Или он для тебя — мед, который тает на языке и оставляет пустоту?» Тимур смутился, но я видела, как он сжал вилку в кулаке. Он понял вызов. Он взял кусок хлеба, обмакнул его в мед и протянул мне. «Съешь. Это сладость, которую я принес тебе. Сладко будет только если ты примешь это из моих рук». Я взяла. Хлеб обжег мне пальцы, и я поняла, что это не просто еда — это клятва. В этот момент я впервые назвала его по имени. «Тимур», — сказала я, и имя покатилось по языку, как гладкий камешек. Бабушка усмехнулась и вышла из комнаты. Мы остались вдвоём. Он взял мою руку и перевернул ладонью вверх. «Я никогда не видел таких мозолей», — сказал он. Я выдернула руку. «Это моя работа. Это мой хлеб». Он покачал головой. «Нет. Это твоя гордость. И я хочу, чтобы ты никогда её не теряла». Я не знала, что ответить. Я просто смотрела на него и чувствовала, как полынь внутри меня начинает цвести.

Мы сидели у печи. Огонь трещал, бросал тени на стены. Бабушка уже спала. Тимур держал мою руку. «Расскажи мне о своей матери», — попросил он. Я сжалась. «Она уехала. Когда мне было три. Она не вернулась». Он погладил мою ладонь. «Ты злишься на неё?» — «Нет. Я не помню её. Я помню только бабушку. Она для меня — всё. Мать, отец, учитель, судья». Он замолчал. Потом сказал: «Я хочу быть рядом с тобой. Я не хочу быть ветром. Я хочу быть тем, кто остаётся». Я смотрела в огонь. В его языке пламени я видела наше будущее — красивое и быстротечное, как этот огонь. Я сказала: «Огонь тоже остаётся, пока есть дрова. А когда дрова сгорают — он уходит. Ты принёс свои дрова?» Он кивнул. «Я принёс целый лес». Я улыбнулась. Я хотела верить. Весь вечер мы сидели в тишине. Это были лучшие минуты.

Через две недели к нам приехали родственники из соседнего села. Они уже знали про Тимура. Они сидели за столом и косились на него. Старший дядя спросил: «Ты что, хочешь увезти нашу Асият?» Тимур не испугался. «Хочу. Если она согласится». Дядя усмехнулся. «В горах девушку не увозят. Её забирают. С разрешения семьи. Ты говорил с бабушкой?» Тимур посмотрел на меня. Я опустила глаза. Бабушка молчала. Она сидела в углу и перебирала чётки. Дядя продолжал: «Она — наша. Она здесь родилась, здесь умрёт. А ты — чужой. Ты уедешь, как все, и оставишь её одну. Мы это видели уже сотню раз». Тимур встал. «Я не уеду. Я даю слово». Дядя усмехнулся. «Слово для нас — это камень. А для вас — бумага, которую можно порвать». В комнате повисла тишина. Я смотрела на Тимура. Он побледнел, но не сдался. «Я докажу. Я останусь на год. Я буду жить здесь. Я выучу ваш язык. Я стану своим». Дядя покачал головой. «Ты не станешь своим. Но если она согласна — нам не спорить. Женщина выбирает сама». Он вышел. Тимур посмотрел на меня. Я заплакала впервые при нём.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.