Арина Свищева Перья в неположенном месте

Картинка переменилась. Антон стоял среди того самого поля и смотрел, как Федота сама расправила крылья, Прохор повторил за ней. Крылья мальчика были маленькими, неокрепшими, и он их стеснялся. Сестра подошла ближе, провела по его оперению и заставила расправить шире, чтобы Прохор почувствовал ветер и крылья привыкли к такому положению.

— Как думаешь, я, когда полиняю, тоже буду таким большим и сильным, как папа? И у меня будут крылья во-о-от такие, — развёл мальчик руками. Федота улыбнулась, тихо проурчав, и сказала, что Прошка будет таким, если доживёт. А затем состроила страшную рожицу и засмеялась, что если ещё и демоны не съедят. Прохор испуганно зашипел, обнажив детские клычки. Деваха резво подхватила брата на руки, словно Прохор, уже крупный, плотный и явно сильный мальчонка, был для неё как пёрышко:

— Ты доживёшь, — пощекотала она его, мальчик звонко засмеялся. — Мы не дадим тебя скушать.

Антон стоял в нескольких метрах от них: «Значит… это вот полукровки? И их… жрут демоны. А что ещё? Они порчу наводят? Но я же не родился полукровкой, да и родители вроде обычные… я проклят? Это наверняка Авдотья порчу навела, что я её запас сала три месяца назад сожрал! Так и знал…»

Обстановка вновь переменилась. Ночь, в доме царила тишина, но Антон слышал, как вокруг дома шуршат собаки, как мать ворочается от нервов на первом этаже, как Прохор тихо урчит, прижимаясь к Федоте, укрывающей брата крылом, сероватым, с вкраплениями коричневых перьев. Антон смотрел на них и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он не помнил, чтобы с ним так обращались в детстве.

Он вообще смутно семью свою помнил: отец, Яков Эдмундович Щукин, был грузчиком на верфи, огромным, матёрым мужиком с кряжистыми руками, плечами шириной со шкаф, да мать, Зинаида Станиславовна, высокая мощная дама, была сестрой в клинике душевных болезней и спокойно могла скрутить буйного пациента.

Антон не особо помнил, что имел братьев или сестёр, потому что детство до шести лет он постоянно болел, мать носилась с ним, как с новорождённым, много плакала по ночам, а отец смотрел с тревогой и непониманием. После шести, Антон помнил, случился какой-то надлом в организме.

Он много чего помнил. Смутно, по фактам, но помнил, как мать пыталась его кормить, а ему не хотелось. Помнил, как отец постоянно смотрел его спину, но там ничего не было, как возил Антона в какой-то странный район и спрашивал у доктора, почему у сына не проявляются видовые признаки.

Он слышал и разговоры, где мать плакала, мол, почему у неё с сыном что-то не так… потому что запомнил, что к годам восемнадцати он был самым мелким и тщедушным в семье, мать смотрела на него с ожиданием и каждый приезд сына из университета на каникулы спрашивала, вырос ли Антошка, как его кормят, не чешется ли чего…

Антон вздрогнул, так как в тот момент в комнатушку с ночного обхода ворвался Ефим, взлохмаченный, с взъерошенными перьями и горящими глазами, где зрачки сузились в вертикальные щёлочки, и заорал:

— Они тут! Быстрее!

Снаружи повторили его крику собаки, мать подскочила с кровати и рванула в кладовку, отец вытащил саквояж с документами. Федота начала кутать младшего брата в тулуп, мальчик терпел, потому что не хотел мешать… Он удивительно много понимал для своих пяти лет. Мать через минуту уже выбежала из кладовки с мешками с вещами первой необходимости, на бегу чмокнула Прохора в лоб.

— На улицу, — скомандовал отец семейства, державший в одной руке кожаный саквояж, а в другой какой-то длинный клинок. Все ринулись на улицу, собаки гавкали в сторону леса в паре километров от дома. Антон видел, как все выпустили крылья. Огромные конечности просто вырвались из спины, Федота подхватила закутанного брата и передала его в руки Ефиму. Вдалеке послышался скулёж и визг псины, какое-то чавканье. Даже Антон поморщился, учуяв запах гнили, крови и серы.

Они взлетели, стремительно набирая высоту. Антон смог разглядеть, как мать прижимается к отцу, её плечи мелко подрагивали. Ефим нёс Прохора в руках, летел рядом с Федотой.

— Фима… — пробормотал Прохор, глядя с тоской на покинутый дом, куда ворвалась целая стая чёрных теней и непонятных тварей. — Я там ангелочка с баночкой забыл… нас теперь не спасут?

— Ничего… — ответил Ефим. — Главное, что ты живой. А ангелочка я тебе нового сделаю, не бойсь.

Антон открыл глаза, всё ещё стоя посреди своей комнаты, и медленно перевёл взгляд на склянку в своих руках.

— Так… ладно, это точно порча, — сказал он сам себе и вытащил из дальнего ящика коньяк. Он знал, что ему Авдотья пить запретила, потому что в пьяном виде Антон был неуправляемым… Но ему было плевать.

«Хоть сегодня какой ритуал нарушу и напьюсь, как скотина!» — налил себе янтарной жидкости сначала в кружку для чая, а затем решил, что такой объём не даст ему забыть этот увиденный бред. Он приложился сразу к горлышку бутылки. Не хотел помнить. Не хотел видеть. Ему это не надо… он просто хотел лечить крестьян, дразнить аптекаря и коллекционировать кошек, а не быть подопытным кроликом.

Мутный взгляд тяжело фокусировался на окружающем. Антон не помнил, как сполз на пол и полчаса доказывал своим фарфоровым котикам, что он адекватный и полностью нормальный. Котики смотрели с осуждением, Антон продолжал говорить, говорить и говорить… Котики не осудят и не обольют холодной водой, как делала Авдотья, когда пару месяцев назад нашла пьяного Антона на берёзе, где он орал, что он Наполеон и поедет в Москву. Муж старухи, Савелий, тогда еле стащил его с дерева — Антон ведь брыкался, орал матом.

Сейчас он просто болтал у себя в комнате, а затем его расфокусированный пьяный взгляд (он выпил всего одну бутылку коньяка, но крайне быстро пьянел от своего тщедушного сложения) упал на ту самую склянку. Антон так и сидел на полу без верхней рубахи, чувствуя, как на спине из раза в раз расправляются новые трубочки перьев из бугорков.

— Вот и ты, тварь, — почти прорычал он, пытаясь подняться. Запнулся о свою ногу, плюхнулся на ковёр, жалобно пискнул. — И ты на меня как на бракованного смотришь, как в той деревушке смотрели, куда мать возила меня в десять. Да? Ты тоже думаешь, что я дерьмо? А я и сейчас дерьмо!

Антон тихо всхлипнул и дотянулся до склянки, прижал её к щеке и завалился на пол. Щёки вдруг почему-то стали мокрыми, в горле было тесно, словно туда засунули шарик, который не мог пройти дальше в глотку. Плечи мелко подрагивали.

— Ну почему я… — тихо пробормотал он заплетающимся языком и ощутил, как веки налились свинцом, а тело стало неподконтрольным. Антон провалился в сон. Он не заметил, как неосознанно проурчал во сне, заграбастав под мышку двух фарфоровых котиков. Ему казалось, что они живые. Фигурка ангела смотрела на него с осуждением и тихо вздохнула.