Арина Свищева Перья в неположенном месте

Глава 2

Сон оказался не таким, как он представлял. Он ожидал привычной темноты, пока не оказался в том самом доме. Он узнал руны на стенах, печку, образа с лампадкой в углу. Антон пошатнулся и еле успел схватиться за стену.

— Ты кто? — донёсся до него высокий женский голос.

Антон проморгался и посмотрел на источник звука. Та самая деваха, Федота, уже стояла, заслонив брата, выпустив крылья, оскалилась, обнажив клыки, её ногти медленно стали коготками, а зрачки сузились в вертикальные щёлочки. Она угрожающе зашипела, перья встали дыбом.

Антон отшатнулся от ужаса, резко втянув воздух. Поднял руки, показывая, что без оружия. Деваха смотрела на него с подозрением.

— Ты кто таков? Я тебя спрашиваю! — понизила она шипящий голос, как у рассерженной кошки.

Маленький Прохор высунул голову из-под её бока, глядя на Антона с лёгким страхом и детским любопытством.

— Пахнет нашим.

— Нет, — ответила она брату, задвинув ребёнка за спину. Всё ещё сверлила Антона взглядом.

Антон сглотнул комок в горле, слова застряли, так и не вылетев из губ. Руки мелко тряслись от ужаса. «Где я… это ведь сон, да? Сон… я пьяный, сплю у себя в комнате, без рубашки, у меня нет никаких перьев. Мне всё это почудилось. Не надо было пить».

— Здесь что происходит? — резко влетел в дверь Ефим, чуть не сбив Антона с места, тот еле устоял.

Федота молча указала пальцем на Антона, сжавшегося в комок страха и трясучки. Ефим смотрел на него с подозрением и в качестве предупреждения зашипел. Антон сжался сильнее, чувствуя какой-то инстинктивный страх и собственную ничтожность рядом с этими пернатыми шипящими существами. «Это… это полукровки? — подумал он, заставив себя осмотреть крылья Федоты и торчащие перья на шее Ефима. — А я… я человек. Просто человек. Они же сейчас меня разорвут этими когтями… и всё, я умру во сне. Авдотья утром увидит и обрадуется», — усмехнулся Антон своим мыслям.

Ефим поуспокоился, поняв, что Антон неопасен, да и боится их больше, чем они его. Юноша подошёл ближе и втянул воздух, словно пробуя запах на вкус.

— Ты больной, что ли? — спросил он Антона.

Тот побледнел и не знал, что ответить. Смотрел в эти большие карие глаза Ефима с вертикальными зрачками. Да, он болен… одинок и ненормален. Конечно, болен. Антон в ответ лишь пожал плечами.

— Ты пахнешь нашими, только слабый. Что с тобой?

Антон отвёл взгляд, стараясь не произнести ни звука, зная, что может разрыдаться от страха и от самого вопроса. Ему вдруг вспомнился тот момент лет в десять: мать повезла его в тот странный район на окраине города, завела в какой-то дом, где сидели какие-то люди. Антон помнил, как дрожал тогда от страха, цепляясь маленькими ручками за сильную ладонь матери, которая умоляла этих людей о чём-то, вроде просила помочь, спрашивала, что с её сыном не так, можно ли ему помочь. Помнил витающий в том помещении запах озона, ладана и кучи незнакомых нот, среди которых выделялся и привычный, родной аромат мамы — озон, ладан и ландыши.

Он помнил, как какой-то человек также подошёл к нему, обнюхал и сказал матери, что Антон живой — и это хорошо, но из-за болезни накануне линьки у организма не хватило сил на перестройку, так что в стаю его не примут. Антон помнил, как мать зарыдала, маленький Антон тогда испугался её слёз и прижался к боку, чтобы спрятаться от сочувствующих взглядов тех незнакомцев.

— Ты в порядке? — вдруг легла ему на плечо чья-то тяжёлая ладонь.

Он вздрогнул. Рядом стоял Ефим, глядя с непониманием прямо в глаза. Антон провёл рукой по щеке, ощутив солёные дорожки по небритой щеке, и отрицательно помотал головой. Ефим крепче сжал его плечо и усадил на скамью, осматривая. Федота всё же успокоилась, опустила крылья, что прижались к её спине наподобие плаща. Прохор всё же выглянул из-за сестры и подошёл ближе, глядя на Антона.

Ему стало стыдно от того, как смотрел ребёнок. С какой-то недетской жалостью. Прохор полез в карман штанишек и вытащил оттуда ту самую фигурку ангела и протянул её Антону на раскрытой ладошке. Антон посмотрел на фигурку (он заметил, как она сильно похожа на ту, что на крышке склянки… Если это только не была та самая), потом на ребёнка, слабо улыбнулся и дрожащими до сих пор пальцами взял её, сжав в руке. Прохор улыбнулся, маленькие клычки делали его только милее.

— Ладно, пока останься, — выдала вердикт Федота, с недоверием глядя на Антона. Но уже без угрозы немедленной расправы.

Антон сжал фигурку в руке сильнее и почувствовал, как она теплеет. Он опустил взгляд и посмотрел на ангелочка. Ему вдруг показалось, что фигурка открыла глаза и моргнула ему. И тут он вздрогнул, услышав тихий шёпот — ангелочек словно едва заметно шевелил нарисованными губами:

— Ты следующий. Без стаи ты беззащитен. И демоны придут за тобой. Даже бракованный… Для демонов ты всё равно деликатес.

Антон еле сдержался, чтобы не откинуть фигурку от греха подальше, но сдержался. Фигурка словно приросла к ладони. Тёплая. Живая.

— Что ты такое? — прошептал он.

Ангелочек не ответил. А лампадка у образов продолжала тлеть, Ефим начал суетиться у печи, а Федота все же утащила Прохора в детскую, чтобы ребенок не якшался с незнакомцем.

Фигурка лежала неподъемным грузом в кармане, в нос бился запах коровьего навоза, прелого сена, смешанного с терпким потом животного, но Антон морщился и терпел. Он был тут уже несколько дней и все это время чувствовал себя ущербным, посмешищем. По сравнению с семьей, Ефимом, Федотой, их родителями Февроньей и Федором, да даже маленьким Прошкой он был тщедушным и слабым. Феврония упрямо совала ему под нос большие порции, как у Федора и заставляла есть, даже когда его тошнило, говорила, что так надо, иначе так и останется задохликом.

Антону казалось, что он спиной ощущал какие-то странные жалостливые взгляды и ему становилось тошно. Было более тошно и от собственного запаха. Он начал ощущать, что и пот стал пахнуть как-то по-другому, бледно, слабо, но пробивался озон с ладаном, да и какая-то дикая ягода. Сейчас в совокупности с запахом коровника его чуть не выворачивало не только от самого сочетания, сколько от факта, что он пахнет…этим. Ефим же заметил этот запах у Антона раньше всех, даже одобрительно улыбнулся, хлопнув по плечу и сунул ему огромный ломоть хлеба.

Антон уже видел, как Федота почти играючи закинула на плечо огромный куль с зерной, а сам он едва мог без нескольких передышек донести два полных ведра с водой от колодца до дома. Ефимю умел закладывать дрова до самого потолка поленницы. Даже Прохор лазил через забор быстрее, чем Антон мог перелезть через большое бревно. «Курица недоделанная, а не мужик, ” — думал он про себя, уже даже смирившись, что по вечерам мажет перья на спине той мазью, которая на удивление помогала, зуд ушел полностью, а перья росли нормально.

Он понимал деревенскую жизнь, понимал, как трудно кормить семьи, потому первым делом вызвался помогать, да хоть в коровнике или в курятнике, добавил, что и спать ему не принципиально где, можно хоть в псарне, пусть он собак и не очень любит. Антон хотел быть нужным, не хотел быть нахлебником, ему буквально жизненно необходимо было доказать им и себе, что он не нахлебник.

И вот он сидел под буренкой, осторожно выдавливая из вымени молоко в ведро. И тут взгляд упал на землю. Сначала он не понял, что его насторожило. Он Он поднялся, потянулся, хрустнув спиной. Корова недовольно мотнула головой. Антон машинально потрепал её за ухом — жест врачебный, успокаивающий, отработанный за годы. И тут взгляд упал на землю. Свет из распахнутых ворот лежал на сене ровным прямоугольником. Но в этом прямоугольнике он не увидел себя. Ни тени от ног, ни от туловища, ни от рук. Антон замер. Моргнул. Вытянул руку вперёд — пусто. Помахал пальцами — никакой чёрной копии на соломе. — Этого не может быть, — сказал он вслух. Корова вздохнула, и ему показалось, что с укоризной. Снаружи доносился довольный визг собак и заливистый смех Прохора, игравшего с ними.

Антон нахмурился и зачем-то вытащил фигурку ангела из кармана широких штанов.

— Признавайся, это ты? Или у меня галлюцинации, — впился он глазами в нарисованное личико ангела. Антон не надеялся на ответ, хотя понимал уже градус абсурда происходящего вокруг него. А вдруг он и правда в коме, лежит на полу комнаты, не дышит, а Авдотья трясет его за плечо.

— Пока ты не примешь себя, тень не вернется, — послышался тихий голос ангелочка.

— Так ты говоришь, — с каким-то облегчением выдохнул Антон. А затем поднес фигурку к лицу и почти прошептал. — Верни. Мне. Тень.

— Не могу, она сама ушла, ты отверг ее.

Он замер. Потом хмыкнул. Потом хохотнул. А через секунду уже ржал в голос, согнувшись пополам, и кашель перемежался с хриплым смехом. Корова отшатнулась, глядя на него круглым недоумевающим глазом.

— Это я-то ее отверг? Это моя тень! Ушла? Она все, надеюсь, монатки собрала? — спросил он у ангелочка, успокоившись, но все еще хриплым от смеха голосом. — Я непонятно выразился? Тень верни.

— Ты должен принять себя и она вернется, а если не примешь — лишишься всего, — голос ангелочка был мягким, даже каким-то бережным, словно общался с буйным зверем. Антон зашипел в ответ от бешенства, а затем сам испугался собственной реакции. — Ты сам себя кем считаешь, Антон Яковлевич Щукин?

Он, зашипев громче, замахнулся от злости, не желая слушать больше подобный философский бред деревянной позолоченной фигурки. Но вместо этого отставил ангелочка на стульчик, а сам провел устало руками по лицу. Вышел из коровника, вдохнул полной грудью свежего воздуха и опустил взгляд на стог сена. Подошел ближе, пытаясь найти тень. Там, где должна была быть его темная копия, было пусто. Совсем. Он вздохнул и вернулся обратно, к фигурке.

— Себя? — выдохнул Антон и сделал комичное лицо, собравшись с силами. Корова окончательно отвернулась и отошла от него подальше, презрительно махнул хвостом. Она уже устала от этого странного истеричного мужика, который забыл додоить ее. — Ну, врачом. Мужиком. Чучелом огородным, который не хочет сдохнуть от голода, а потому в жару батрачит в коровьем дерьме.

Он замолк.

— Два дня назад я считал себя человек, а теперь — черти что, — вновь усмехнулся Антон.

— Тени нет, потому что она не знает, как тебя отражать, Антон Яковлевич, — донесся до него ласковый голос ангелочка. Он покосился на фигурку и подошел ближе, присел напротив стульчика.

— И что ты мне предлагаешь? Так вот просто в момент сказать, что да, я тоже пернатая линяющая хрень, бракованная. Да? Ты этого добиваешься? Ну вот, я тоже пернатая хрень, — зло выдохнул он. — Доволен?

— Нет.

— В смысле, нет?! А что мне еще сделать? Табличку? «Смотрите, я тоже нелюдь, только ещё и недоделанная»? Так что ли? — уже вспылил Антон.

— Ты так и не понял, — голос фигурки звучал устало. Антону казалось, что если бы была возможность, ангелочек просто бы закрыл лицо рукой, лишь бы не видеть такого идиота, как он.

— А что мне еще понять…

— Поговори с Федором, — только сказала фигурка и умолкла. Антон ожидал продолжения, но так и не дождался. Выглянул из коровника. Федор сидел на большой скамье у крыльца и чистил седло. Антон побаивался Федора, хотя мужик это был хороший, пусть и под два метра ростом и телосложением циркового медведя. Огромный, черноволосый с добродушными глазами, большими руками, которые умели и топор держать как игрушку, и Прохора подкидывать вверх, что мальчишка визжал от восторга, выпуская свои пуховые крылышки.

Антон подошел к Федору и осторожно примостился рядышком, стараясь не лезть слишком сильно.

— Корова сбежала? — спросил отец семейства, продолжая чистить седло.

— Да.

— Видел, она обиделась, что ты не додоил ее.

— Знаю.

— Так что сидишь? — Федор отложил седло и посмотрел внимательно на Антона, который все смотрел в землю и не видел своей тени. Федор опустил взгляд и как-то понимающе хмыкнул. — Поговорить пришел?

— Нет, — осекся Антон, чуть покраснев. — То есть, да, поговорить. Я вспомнил кое-что.

— Что?

— Почему я такой, — выдавил он из себя, прикрывв глаза. Снял с носа пенсне и убрал в карман. Мир расплылся перед глазами, но странно стало легче, потому что мимика Федора теперь была размытой. — Я… не знаю, с чего начать.

— Я тоже. Ты ведь ко мне пришел, — спокойно ответил Федор, терпеливо ожидая продолжения.

— Я помню, что родители говорили, что ради меня уехали из стаи в город, чтобы денег было больше. Не справились, я постоянно болел и не хватало еды, мать мне свои порции отдавала. А в шесть я ужасно заболел перед линькой, вроде, — пожал плечами Антон, рефлекторно начиная теребить край рубахи. Он не любил вспоминать детство. Оно казалось ему серым, мрачным и холодным, как и комната, где он ютился с родителями. — После болезни я выжил, но природа не проявилась. Родители были в ужасе. Я просто помню, что папа показывал мне крылья в детстве и говорил, что я буду такой же, большой и сильный. А я… я не мог, уже не мог.

Федор молчал, внимательно слушая. Он не умел утешать словами, но уважал то, что Антон, этот странный тощий мужик, пришел к нему сам, поговорить.

— В стае меня не приняли, назвали слишком человеческим. Мать плакала несколько дней, мне было стыдно. А папа…папа ушёл в запой, я думаю, он хотел бросить меня, потому что я бракованный был, недоделанный. Но он любил меня с мамой и остался, сказал, что будет учиться любить сына человека. И перестал упоминать вообще что-то о том, кем они были с мамой. Мне…мне до сих пор тошно, что я не оправдал их надежд. Что они…бросили свою стаю, ради меня, а я…а я…вырос просто куском мяса. Вот и сбежал, хотел быть полезным. Лекарь — это ведь престижно, я мог помогать. Да и забыл уже все, а тут, как плотину прорвало.

Федор отвел взгляд и тяжело вздохнул, а затем положил руку на плечо Антона, выпустил крылья и накрыл его одним из них.

— Знаешь, у меня демоны трех детей сожрали, — ответил Федор. — Я понимаю, каково это терять ребенка, потому что у полукровок жизнь вокруг них вертится. Мы Прохора смогли завести только спустя шесть лет после того случая, Февронья боялась. Я боялся, — произнес он. — Поэтому я тебе скажу вот что… ты живой и ты не виноват. Я сам отец, для меня было бы неважно, родился бы Прохор, Ефим или Федота сломанными, я бы любил их также, — Антон тихо всхлипнул и придвинулся чуть ближе.

— Они ведь, наверняка, стыдились меня… мои родители.

— Мне кажется, им было важнее, чтобы ты выжил, а не то, чтобы ты вырос бы нормальным полукровкой, но мёртвым. Никому никогда не пожелаю пережить смерть собственного ребенка. Я знаю, о чем говорю. Так что… не вини себя, они ведь были рядом и боролись. Это главное.

Антон умолк и просто сидел, тяжело дыша. Ему было неловко, но Федор не осуждал, просто сидел рядом, грел крылом. Чужие слова медленно оседали в голове и что-то даже прояснилось, отпустило и перестало ныть там, куда Антон почти все двадцать последних лет. Боль не ушла целиком, но дышать стало чуть-чуть легче.

— Пока ты с нами, мы — твоя стая, — улыбнулся Федор и сложил крылья. Он встал с кряхтением, потянулся и посмотрел на Антона. — Учись быть собой, больше ничего не знаю, что тебе посоветовать, — пожал Фёдор плечами.

Антон кивнул в ответ, лишь слегка изогнув губы в подобие улыбки. И вновь опустил взгляд на землю. И мутным от застилающих слез взглядом он лишь уловил какую-то слабую, едва заметную тень. Свою. Чуть иную, но его. Он сглотнул комок в горле и пошел ловить корову, дабы извиняться перед ней и закончить работу. По пятам за ним следовала слабоватая тень с едва заметным оперением.

— Ты вернул мне тень, да? — слабо спросил Антон у фигурки, беря ее в руки.

— Не полностью, но теперь мы связаны, покуда ты себя принимаешь, — он поморщился от этих слов ангелочка. Ненавидел всю эту мистику, эти акты какие-то, но почему-то от слов фигурки на душе слегка стало легче, словно где-то в глубине души он получил подтверждение, что его не бросят, каким бы он не был. — Обратной дороги нет. Ты же видел, что с ними будет, — ответила фигурка. Антон сглотнул. Конечно, он помнил: ночь, крики, вой, демоны, кровь, сера и слезы Прохора. По коже пробежали мурашки. — Помнишь их панику?

— И что мне делать? Я не умею драться, я даже летать не умею. Я врач.

— А я ангелочек, которого вырезал Ефим и подарил своему брату. Теперь, однако, я с тобой. Но я не об этом, — возразил ангелочек. — Не отталкивай их, когда они хотят помочь. Как умеют. Да и ты, не отталкивай себя. Пока есть время, живи, учись быть собой, быть полукровкой, не сопротивляйся своей природе. А я… я просто фигурка, которая говорит с тобой.

— Ты мой симптом шизофрении и маниакального бреда, раз несешь такое.

— Антон Яковлевич, — голос ангелочка стал жестче. — Давайте тогда по простому? Если вы не научитесь летать, вы сдохнете и демоны вас сожрут. Доходчивее вышло?

Антон замолк и задумался. Практически он понимал, что ангелочек пытается донести, но как переступить через себя. Как не считать перья, которые уже были заметным оперением на спине, лишаем? Как не считать свой полукровочный запах вонью? Как смириться с шипением, которое Антон непроизвольно издавал от злости? Он не знал… но выхода, судя по всему не было. Он хотел жить и не хотел быть чьим-то ужином. Пусть даже и бракованным.

— Либо иной путь, — тут уже Антон напрягся. — Я верну тебя в город, но ты потеряешь себя. Воспоминания об этом доме, о своей природе, о родителях. Будешь жить врачом, но демоны тебя учуют и придут…

— Заткнись, — перебил ангелочка Антон, взял фигурку в ладонь и сжал. — Просто заткнись. И так без тебя тошно, а еще ты тут…с этим всем. И так меня загнали в мышеловку. Выберешь — сдохнешь. Не выберешь — тоже сдохнешь. Отличная перспектива. Спасибо, — фигурка в ответ лишь усмехнулась. — Надеюсь, я там, у Авдотьи, так и сдох от пьяного угара… но я останусь, тут меня еще и кормят лучше. А ты… Будешь со мной. Ты, конечно, не фарфоровый котик, но теперь будешь моим.

И после этого на душе уже стало ощутимо легче. Он выбрал остаться, потому что выбора у него никогда по сути и не было.

Корова наконец вздохнула с облегчением, довольно промычала и чинно удалилась в сторону поля, где меланхолично начала жевать жвачку. Антон проводил животное взглядом и встал с табурета, потянулся до костного хруста — спина уже затекла, перья слиплись от пота, что было не самым приятным ощущением, хотя он испытывал и нечто гораздо хуже.