Светлана Молчанова Тактовщик

© Светлана Молчанова, 2026

ISBN 978-5-0070-4661-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается моему мужу…

Глава 1

Она порхала по лугу, кончиками пальцев касаясь высокой зеленой травы. И каждый шаг давался с такой лёгкостью, словно она ничего не весила. Глаза щурились от солнца. На губах сама собой появлялась улыбка.

Тёплый ветер игриво трепал длинные пшеничные локоны. Солнечные лучи трепетно касались кожи, даря благодатное тепло. Подол сарафана обвивал лодыжки светлыми волнами, когда она поворачивалась, чтобы взглянуть на того, кто шёл следом.

Она видела только его неясный силуэт, словно через мутное стекло. Но это было не важно. Она и так знала кто это. Тот, кто был бесконечно дорог ей. Его простое присутствие вызывало безграничное счастье. Упоение накатывало ласковыми волнами, согревая всё внутри. В её образе, прежде всего, чувствовалась безмятежность. Он был с ней — и больше ничего не нужно.

Её руки тянулись к нему, желая коснуться кожи, почувствовать пальцами его знакомое тепло. Все чувства обострились до предела. Странное томление в груди нарастало, заставляя дышать всё чаще, глубже, ненасытнее. Но любимый образ ускользал, не даваясь в руки. Это порождало нетерпение, трепетное волнение и смутное беспокойство.

Она в который раз протянула руки. Он был так близко. Она кожей чувствовала температуру его тела, ощущала вкус его дыхания на своих щеках, вдыхала его уникальный аромат. Она слышала его голос — нежный, трогательный, сладкий — но никак не могла разобрать слов. Глубокий тембр вызывал внутри странную дрожь, приятно разливающуюся по венам. Веки опустились. Казалось ещё мгновение и его губы коснутся её. И она растает, распадётся от блаженства в пыль.

А потом пришел звук. Настойчивый, чужой. Он вдалбливался в голову, разбивая очарование момента. Приятные ощущения рассеивались, словно утренний туман. Она пыталась удержать это мгновение, цеплялась за грань забытья, но пробуждение неумолимо возвращало её в реальность.

Звонил телефон.

Она села, поёжилась от прикосновения стылого воздуха комнаты и, заспано щурясь, взглянула на экран. Час ночи. Знакомый номер. Теперь и внутренности сковало холодом. Можно было не отвечать. Она и так всё поняла. Ощущение дикой боли тисками сдавило сердце. Безысходность, пронзительная мука застучали в голове лихорадочным пульсом.

«Нет! Нет! Нет!» — твердило сознание.

Но звонивший был настойчив. Холодными непослушными пальцами она приняла вызов.

— Дарья Тихонова? — послышался ровный мужской голос.

— Да, — хрипло выдохнула она, судорожно сглатывая.

— Я звоню чтобы сообщить вам — у Савелия Тихонова, двадцать минут назад случился сердечный приступ. Мы сделали всё, что могли… — голос звучал устало, заученно, как у человека, который произносит эти слова не в первый раз.

На мгновение в трубке замолчали, будто собеседник собирался с мыслями или ждал её реакции. Но Дарья онемела. Она не хотела слышать продолжения, наивно надеясь, что если слова не будут произнесены вслух — случится чудо. Но надеждам не суждено было оправдаться.

— Ваш муж скончался.

И тогда наступила полная тишина. В трубке. В голове. В груди, где только что бешено колотилось сердце. А потом окружающий мир сузился до точки, застыл, погрузился в тугой вакуум. Уши заложило. Взгляд устремился в черноту комнаты и оцепенел. Тьма наползала, поглощала все чувства, обволакивала, беспощадно вбирая в себя без остатка. Голос в трубке что-то говорил, мягко объяснял, но слова тонули в сознании, не принося понимания.

«Его больше нет» — стучало в висках.

— Дарья Евгеньевна, вы меня слышите? — донеслось издалека. — Вы понимаете, что я говорю?

— Да, слышу, — чужим, ровным голосом ответила она.

— Его организм не справился. Сердце уже несколько дней было на пределе. Это был не первый приступ, — нам дважды удавалось запускать его вновь. Но в этот раз…

Даша молчала. Слова застревали в горле. Она не верила. Отказывалась.

— Вы можете приехать за вещами, завтра в любое время с восьми утра до восьми вечера.

В голосе собеседника нота сочувствия диссонировала с поспешностью, с которой он ждал окончания разговора.

— Я поняла. Спасибо.

— Я вам соболезную. Держитесь.

В трубке послышались короткие гудки. Руки безвольно упали на одеяло, пальцы всё ещё сжимали корпус телефона.

— Мам? — послышался встревоженный голос сына из темноты. — Кто это был?

— Врач. Папа… умер, — делая паузы между словами, апатично отозвалась Дарья. Она сидела неподвижно, словно кукла.

И снова повисла тишина. Три удара сердца под мерный стук часов на стене. Тик-так, тик-так.

Послышались шаги. Он не включил свет, подошёл на ощупь и остановился на пороге её комнаты, не решаясь зайти внутрь. Ему было тринадцать, почти взрослый и всё ещё такой маленький. Он понимал, что нужен матери, и боялся. Шумно втянул носом воздух и сделал решительный шаг.

Матрац прогнулся под его весом. Застывшее тело женщины невольно качнулось ему навстречу. Его рука невесомо коснулась её плеча.

Она вздрогнула. Во мраке комнаты послышался тихий всхлип.

По её щекам текли слёзы — солёные, горячие. Ком в горле стоял горький и плотный — его никак не удавалось сглотнуть. Её пальцы дрожали. Из груди рвались отчаянные рыдания — не плач, а горький, безудержный вой, рвавший её душу и сердце сына на куски.

Он неловко, по-детски обнял её — одной рукой, другой упираясь в кровать. Он тоже плакал. Беззвучно. Не столько из-за смерти отца, которую ещё не осознал, сколько от непомерной боли матери. Он не хотел видеть её агонию, её муки. И ничего не мог сделать.

Совершенно ничего.

— Как же теперь? Что нам делать? — бормотала она между всхлипами.

Он сидел рядом напряженный, прямой, и его пальцы неловко гладили её плечо. Рыдания постепенно стихали, оставляя после себя изнеможение и растерянность.

Он убрал руку и вышел. Вернулся через минуту. Холодное стекло коснулось её ладони.

— Выпей воды, мам.

Голос сына стал для неё спасательным кругом. Она уцепилась за него, не позволяя себе утонуть в своём горе. Она не одна. Ради него она должна быть сильной.

— Спасибо родной. Я уже в порядке. Иди спать. — Она коснулась его руки и сделала глоток. Вода стекла по горлу, прохладная и чистая, смывая горечь, но почти не принося облегчения.

Он немного помялся, но всё же вышел и направился в свою комнату. В темноте коридора чётко слышались неспешно удаляющиеся шаги босых ног.

Глава 2

Она так и не смогла уснуть. Лежала, невидящим взглядом уставившись в потолок. Мысли кружились в голове, внушая страх наступления утра. Она боялась, что свет обнажит новые грани трагедии.

Дарья не запомнила когда именно сообщила близким о смерти мужа. Но к рассвету дом начал заполняться мрачными фигурами. Медицинские маски закрывали нижнюю часть родных лиц, делая акцент на растерянных взглядах. Неожиданная ранняя смерть потрясла всех.

Савелию было сорок один. Только-только всё наладилось: семья, долгожданный сын, квартира, машина, престижная должность. Живи и радуйся. Но этот страшный вирус… Всего за несколько лет так или иначе болезнь коснулась каждой семьи. Унесла тысячи жизней, разрушила привычный уклад.

Мрачными тенями родные растеклись по квартире, негромко беседуя и сетуя на судьбу. Женщины украдкой вытирали слёзы. Мужчины смотрели тяжёлым взглядом, гулко переговаривались и куда-то звонили. В воздухе смешались запахи кофе, валерьянки и чего-то ещё — уныния и непоправимости. Каждый обнял Дарью, и эти прикосновения глухой болью отзывались в сердце.

Родители взяли на себя организацию похорон, и Дарья была им бесконечно благодарна за это. Она не знала, с чего начать: куда звонить, что делать. На это у неё попросту не осталось сил, сказались стресс и усталость от бессонной ночи. Даже присутствие самых близких людей лишь слегка притупили пульсирующую боль.

Она невольно следила за свекровью: Тамара Петровна держалась гораздо лучше неё. Даже после того, как потеряла единственного сына, она могла действовать. Сильная женщина. С Альбиной Васильевной, мамой Дарьи, они занимались на кухне, готовили, что-то обсуждали.

Под ногами постоянно крутился Лисик, пушистый рыжий кот, беззастенчиво выпрашивая лакомства. Он хрипло мяукал, тёрся о щиколотки. И радостно подпрыгивая, направился к миске, куда выложили пакетик корма.

Дарью заставили поесть, сунув в руки тарелку с едой. Она послушно жевала, не чувствуя вкуса, даже не понимая, что именно ест. Мысли окутала вязкая пелена. В душе копились вопросы с неизменным началом: «А что, если бы…» — но ни один не находил ответа. Она была измучена, потеряна, будто из неё вынули всё живое, оставив лишь безвольную оболочку.

День промчался, как в тумане, оставив после себя лишь тени воспоминаний. Они снова остались с сыном вдвоём. Макар практически не покидал своей комнаты, мрачный и бледный, зависал в интернете. Его длинные тёмные волосы спутанными прядями обрамляли приятное мальчишеское лицо, на котором застыло неуместное для подростка серьёзное выражение.

Мысли Дарьи неотступно возвращались к последним дням мужа: «О чём он думал тогда? Всё ещё надеялся выкарабкаться — или уже сдался? Я столько раз говорила ему: Тебя ждут дома, ты нам нужен… Но слышал ли он меня? Помнил ли, или всё растворилось в его боли и слабости?»

Камень в её груди никуда не делся, мешая дышать. Она целый день ничего не делала и всё-таки была истощена до предела. Когда именно провалилась в забытье, даже не заметила. Сон ускользнул из памяти, но осадок остался — вязкий, изматывающий, будто она всю ночь боролась с невидимой тяжестью.

Последующие дни слились в сплошную серую череду событий, не зацепившихся в памяти. Постоянно нужно было что-то делать: ездить, решать, подписывать. И это было хорошо — гораздо лучше, чем оставаться один на один с утратой. Бездействие угнетало ещё сильнее.

Из-за ограничений пандемии прощание проходило в особых условиях — без традиционной подготовки, порой даже в закрытых гробах. И это вызывало у Дарьи и родных острое неприятие. Как же так? Не попрощаться? Поэтому, когда агентство ритуальных услуг за дополнительную плату предложило подготовить его тело — обмыть, одеть, — Дарья без раздумий согласилась. В тот момент для неё запрошенная сумма не имела значения.

Дрожащими руками Дарья написала с его страницы пост: нужно было сообщить о его уходе друзьям, знакомым, коллегам. В нескольких строках она указала дату и время прощания, едва сдерживая слёзы.

Тогда начали приходить сообщения с соболезнованиями, звонки. Переводы, порой даже от совершенно незнакомых людей, сыпались одно за другим. Её благодарность смешивалась с болью — рана была слишком свежа.

Наступил день похорон.

Организация, в которой работал Савелий, арендовала автобус. Желающих проводить его в последний путь, несмотря на пандемию, оказалось достаточно много. Его уважали, ценили. Вопреки расхожей фразе «незаменимых людей нет», Савелий был именно таким: незаменимым. Огромная потеря для всех, кто его знал. Он был душой любой компании — отзывчивым, ответственным, весёлым.

Был…

Дарья сидела в катафалке рядом с гробом. Она не билась в истерике, не плакала. Она была как оболочка, в которой царила всепоглощающая пустота. Савелий был так близко — и в то же время недосягаем.

На кладбище крышку гроба открыли. Однако по договоренности с агентством ближе нескольких метров к телу покойного подходить строго запрещалось. Однако для Дарьи увидеть его в последний раз, хоть и издалека, было крайне необходимо. В глубине души она всё ещё отказывалась верить в случившееся. В сознании теплилась робкая надежда: «Может, произошла какая-то ошибка? В реанимации всё напутали, а Савелий жив…» Она живо представляла, как он скоро вернётся — с той самой обаятельной улыбкой — и произнесёт: «Привет. Я дома».

Она изо всех сил цеплялась за эту иллюзию, до того момента, как увидела его бледное лицо…

Дарья с трудом узнавала в нём мужа. Другой: обросший, поседевший, с глубокими отметинами от кислородной маски на щеках. Но в нём легко угадывались такие родные черты: родинка над губой и маленький шрам над левой бровью.

Невольно слёзы заструились по прихваченным морозом щекам. Её пальцы сильнее стиснули рамку с его фотографией, почти до боли, — словно та стала для неё якорем в этом бушующем море скорби.

Всего неделю назад страна отмечала праздник, поднимала бокалы с шампанским и вместе с ударами курантов отсчитывала секунды до нового года. А в это время Савелий лежал в реанимации, и за него дышал аппарат. В какой-то момент Дарья вдруг с пронзительной ясностью поняла: этот праздник больше не для неё. Больше никакой магии, никакого предвкушения чуда — только чёткая, болезненная грань, разделившая её жизнь на две части: ту, где он был рядом, и ту, где его больше нет.

Прозвучали недолгие тёплые слова прощания, воспоминания окружающих о Савелии и слова из Библии:

— «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрёт, оживёт».

Холод больше не был внешней стихией — он стал частью её самой, жил внутри, сковывал душу и тело. А в горле всё так же тяжело давил плотный ком, усиливая ощущение полной, всепроникающей опустошённости. Гроб закрыли, подняли и понесли к последнему пристанищу, плавно опустили на дно могилы.

Вот и всё. Теперь Дарья в полной мере осознала: она стала вдовой. Она ощущала себя лишь половинкой того единого целого, что когда-то отражало счастье и любовь. Осталась в мире живых, в то время как Савелий ушёл навсегда.

Она первой подошла к могиле и бросила горсть мёрзлой земли. Звук удара о крышку гроба гулким эхом отозвался в голове. Она изо всех сил старалась не разрыдаться на глазах у множества чужих людей. С усилием сглотнув ком в горле, сделала шаг в сторону и отвела взгляд, пряча отблеск невыплаканных слёз. В тот момент её дыхание остановилось. Она силилась сделать вдох, но ничего не получалось.

Она не могла издать ни звука, лишь судорожно искала глазами помощь. Взгляд зацепился за высокого худощавого мужчину в длинном тёмном пальто, стоявшего поодаль. В то время как внимание собравшихся поглотило торжественное и траурное действие погребения, его взгляд был обращён к ней — пристальный, неотрывный, выделявшийся на фоне общей горечи. Его руки располагались на уровне груди, отчего создавалось ощущение «застывшего импульса». Словно он приготовился к движению, но остановился, ожидая подходящего момента. От недостатка кислорода у Дарьи закружилась голова. Лёгкие горели. Она никак не могла сделать вдох.

Тонкие музыкальные кисти незнакомца грациозно взметнулись вверх, описывая в воздухе дугу. Дарья ощутила, как свежесть морозного воздуха заполняет лёгкие. Его пальцы опустились — и она выдохнула. Он снова сделал едва уловимое движение вверх — и её грудная клетка послушно вобрала воздух. Вниз — выдох.

Она испуганно оглянулась на отца, на мать — но никто ничего не замечал. Дарья вернула взгляд туда, где только что видела странного незнакомца. Но тот пропал. А Дарья продолжила дышать — теперь равномерно, без помех и сбоев. Легко, практически невесомо. И, кажется, даже боль потери слегка притупилась.

Над могилой образовался холмик. Могильщик воткнул в землю деревянный крест и подошёл к Дарье. Он протянул руки, намереваясь взять рамку с фотографией, которую она до сих пор сжимала в руках — крепко, до побелевших костяшек. Она не сразу поняла, что ему от неё надо, смотрела потерянным взглядом. Только когда он сжал в руках рамку, она послушно разжала пальцы. Из глаз хлынули слёзы. Её якорь отобрали.

Савелия у неё отобрали.

Глава 3

Самое страшное время наступило после похорон. Дарья оставалась один на один с потерей. Она заходила в комнату, которая всё ещё дышала им. Видела его любимое кресло, халат, небрежно оставленный на спинке, личные вещи на столе. Она ничего не прибирала. Возникало ощущение, будто он вот-вот сядет в кресло, раздастся тихий скрип, когда он откинется в нём и привычно прикроет глаза после напряжённого дня.

Куда бы ни падал её взгляд, всё напоминало о нём: даже обои, из-за которых они поссорились несколько месяцев назад. Тогда Савелий наотрез отказывался браться за ремонт, а Дарье, наоборот, до безумия надоели эти тёмно-зеленые стены. Хотелось чего-то светлого, лёгкого, воздушного. Но договориться они так и не смогли: его позиция оставалась неизменной, а её желания — неуслышанными.

И вот сейчас Дарья ощутила, как всё вокруг начинает рушиться. Казалось, сама квартира бунтует из-за отсутствия хозяина. Потекший кухонный кран — вроде мелочь, но он дал старт цепочке неудач. Пришлось покупать новый, и звонить свёкру, Степану Николаевичу, просить поменять.

Потом произошло короткое замыкание. Характерный сладковатый запах палёной пластмассы медленно растекался по квартире. Они с сыном несколько дней просидели без света в туалете и кухне, боясь, пользоваться выключателем. И это решение оказалось верным. Спасением стал приезд брата Артёма. Он осмотрел проводку и взялся за ремонт. Выяснилось, что изоляция расплавилась, а провода слиплись в единый ком — они ощутимо грелись, и риск возгорания был вполне реальным, стоило лишь щёлкнуть выключателем.

Дарья вдруг почувствовала, что дом больше не защищает её, а будто отталкивает — проблемы никак не заканчивались, всплывали одна за другой. Она совсем сникла. Прежде ей не приходилось вникать в подобные вопросы — все бытовые и технические сложности всегда брал на себя муж. Теперь же решать их предстояло самостоятельно, и это оказалось непросто: она не могла отыскать нужные документы, забывала пароли, терялась перед техникой, с которой супруг управлялся так легко и естественно.

Привычка полагаться на него оказалась слишком сильной. Сейчас ей больше всего на свете хотелось хотя бы на пару минут услышать родной голос, задать какой-нибудь простой вопрос. Так мало — и так недостижимо. «Ну почему нельзя позвонить на небо?» — этот вопрос снова и снова всплывал в сознании, как крик о помощи. И каждый раз, оказываясь в безвыходной ситуации, она рыдала беззвучно, до боли закусывая руку, — чтобы не пугать сына.

Новогодние каникулы закончились. Она вышла на работу. Первые дни давались тяжело. Она была благодарна коллегам за поддержку — они искренне старались помочь. Но каждый раз, когда звучало «Держись!», внутри что-то сжималось. Оно уже не утешало — оно раздражало, давило, напоминало о пустоте. В очередной раз, услышав его, она ощутила, как к горлу подступает комок. «За что держаться, если стержень вырвали с корнем?» — мысль вспыхнула яркой искрой, готовой превратиться в крик. Но она глубоко вздохнула и сдержалась.

Кто только его придумал? Почему все без исключения твердят одно и то же? Внутренний голос попытался найти оправдание: «А что ещё можно сказать человеку в беде?» Но она знала ответ: можно сказать «Я рядом» — и это даст ощущение опоры. Можно сказать «Ты справишься» — и это подарит надежду. «Мне очень жаль», — искреннее и тёплое. Но люди терялись перед чужой болью и повторяли этот универсальный, но пустой шаблон. Снова и снова это безликое «Держись», будто брошенное через плечо на бегу.

Она вдруг осознала: лучше бы люди вовсе молчали. Иногда тишина оказывается куда более глубокой и действенной. На самом деле человеку нужны не слова, а присутствие. Не советы, а время. Иногда достаточно просто обнять — этот жест передаст больше сочувствия, чем сотня «Держись».

И, тем не менее, работа радовала. Она заставляла отвлечься, забыться хотя бы на время. Ровно до того момента, пока Дарья не переступала порог собственного дома, внезапно ставшего таким пустым и холодным. Именно в тишине её комнаты накатывала тоска.

Дарья долго не решалась разобрать гардероб мужа, но время шло, нужно было что-то делать. В выходной она собралась с духом и открыла шкаф. Следовало сложить и убрать одежду в пакеты — ведь выбросить она их не решалась. Что бы подумал Савелий, если бы увидел, как она выбрасывает его любимые вещи, как мусор? Дыхание снова судорожно сбилось, затрепетало, а потом и вовсе замерло. Стараясь сдержать слёзы, она подошла к окну и бросила взгляд вдаль.

И тогда она снова увидела его. Того самого незнакомца в длинном тёмном пальто. Он стоял на крыше дома напротив и пристально смотрел на её окна. Точнее даже не на окна — он установил зрительный контакт с ней. Она не могла отвести от него взгляд. Он манил, гипнотизировал, завораживал.

Незнакомец принял устойчивую позу и поднял руки на уровень груди, начиная ауфтакт1. Его кисти заняли исходное положение, и он сделал лёгкое движение вверх, потом медленно вниз. И Дарья поддалась — вдохнула глубоко и спокойно, выдохнула. Он продолжил чарующие движения, и она задышала ровно в такт задаваемой им скорости и амплитуды.

Вдох — выдох.

«Он не может быть человеком», — блеснуло в её голове озарение. — «Люди не стоят посредине зимы на крыше и не дирижируют чьим-то дыханием».

Ужас пронзил её существо, извиваясь под кожей, заставляя шевелиться волосы на затылке. Она завороженно наблюдала, как его руки взлетали, а потом опускались. Его движения были такими изящными, на грани с грацией, очаровывали так же сильно, как пугало само его присутствие.

Вдох — выдох.

Она осознала, что после ночного звонка впервые могла дышать без боли. Не ощущала гранитной тяжести в груди. Мир словно оживал вокруг неё: она слышала звуки, чувствовала запах озона из приоткрытого на проветривание окна, ощущала тепло от радиатора.

Вдох — выдох.

Ей показалось, или тонкие губы незнакомца тронула лёгкая улыбка? Нейтральная, не выражающая никаких эмоций. Будто он почувствовал её понимание, осмысление происходящего. Уловил момент, когда она осознала силу его влияния на неё.

Он мигнул — и исчез. Но она продолжала чувствовать его присутствие рядом, даже ближе, чем было раньше. Озноб накатывал волнами, но его источником было не окно. Холод исходил откуда-то из-за её спины. Её сковал страх. Она медленно обернулась. В комнате, буквально в метре от неё стоял он — высокий, неестественно прямой. Идеальный и такой холодный.

Новая волна дрожи пробежала по коже, покрывая её мурашками, когда она встретилась с пугающим взглядом. В его глазах не было ничего привычного — ни зрачка, ни белка, ни радужки. Они казались огромными и блестящими, словно отлитыми из ртути. Лишь гладкая зеркальная поверхность, обрамлённая пышными ресницами, безмолвно смотрела на неё и не позволяла прочесть ни его эмоции, ни мысли. Она видела в них своё отражение: боль, застывшую в серо-голубых глазах, сжатые губы, бледность кожи. Какая же она маленькая рядом с ним, испуганная, хрупкая.

Он наклонился, нависая над ней, его тёмные, отливающие синевой волосы, легко коснулись кожи. Он почти вплотную приблизил тонкие губы к её уху. Она не чувствовала его дыхания, ни один волосок не дрогнул, хотя его губы шевелились:

— Ты помнишь, какая у него улыбка? Как хорошо вам было вместе?

Его голос был мягким, бархатным, обволакивающим. Таинственный шёпот проникал прямо в мысли, и перед глазами замелькали картинки из памяти, словно фотографии ярких совместных моментов.