Светлана Дробкова Невинные

Глава 1. Чутьё

— Свет…

Владик позвал тихо, почти шёпотом. Мы спускались буквально наощупь. Фонарь на камере предательски моргал, грозясь отключиться. За 6 часов работы аккумуляторы вполне предсказуемо сели. Резервный, самый старый, явно врал о 74-процентной ёмкости. Этим «китайцам» и после распаковки нет веры, а тут ещё «возраст».

Под тракторной подошвой моих вездеходов хрустела мелкая кирпичная крошка, редкая жухлая листва и что-то ещё, не поддающееся распознаванию на слух.

— Т-сс, — перебила я оператора. — Говорю тебе, я что-то слышала.

Влад тяжело вздохнул и покорно поплёлся следом, бурча под нос привычное: «И нафиг я тебя послушал, дурак, лучше бы с пацанами футбол споехал снимать…»

Трансляция матча для Владика — дело малохлопотное. Стой себе ровненько, режиссёра внимательно слушай, да поворачивай объектив вслед за мячиком. Полтора-два часа работы — четверть месячной зарплаты. Вот только скучно это 23-летнему не болельщику. Однообразно, прозаично. Другое дело — моя «Забыто-заброшено». За 2 года своего существования программа о когда-то величественной, а ныне никому не нужной архитектуре вышла в ТОП по просмотрам и донатам. И факт этот, само собой, грел юноше не только карман, но и душу.

— Ну-ка, сюда посвети, — махнула я рукой вглубь подвала.

Солнце почти село. Тускнеющий свет обрывался на последней ступеньке рыхлой лестницы. Нырять в вязкую темноту никто из нас не решался. Я нащупала руку Влада, положила её себе на плечо и решительно двинулась вперёд. Шаг, второй, третий… Метрах в двадцати от двери, открыть которую нам двоим при всех потугах удалось лишь на ширину грудной клетки — та попросту вросла в землю — что-то отчётливо чавкнуло. Оператор сглотнул, повернул ручку фонаря и направил удлинившийся луч в сторону звука. Спиной к нам, на корточках, сгорбившись над землёй сидел…

— Ребёнок? — не поверила я собственным глазам.

Когда-то белая, а теперь грязно-серая в хаотичных бурых пятнах сорочка скрывала худое тельце от шеи до чёрных пяток. По пропорциям — лет 6, не больше. Спутанные в сплошной колтун неразличимого цвета волосы настолько грязные, что не колышутся при движении. И быстрые, как крылья колибри, тощие ручки что-то поднимают с земли и тащат в рот.

— Котик, ты чей? — как можно мягче поинтересовалась я.

«Котик» резко повернул голову в нашу сторону, подпрыгнул, свирепо зашипел и стал пятиться, суетливо потирая сверкающие угольки глаз резвыми ручонками — свет от фонаря незваных гостей ему категорически не понравился…

— Фу, это что? — оторвал лицо от видоискателя Владик.

В том месте, где секунду назад сидел найдёныш, вывернутыми наружу кишками подёргивалась ещё живая кошка. Мой обычно невозмутимый оператор вздрогнул, камера на его плече дёрнулась, луч от фонаря вонзился в лицо ребёнка. Тот пронзительно завизжал и в два прыжка оседлал камеру.

***

— Кто они?

Человек без нации и возраста не спешил с ответами. Беспрерывно потягивая вонючую папироску, откровенно на меня пялился. Мутные с покрасневшими белками глаза медленно блуждали от лица к запястьям, от пальцев — к волосам. Взгляд впивался в уши и губы, дымные кольца тяжело висели в воздухе, на столе мёртвым грузом пылилась бесполезная рация.

— Дети. Просто дети.

— Почему такие… — я замялась.

— Дикие? — оскалился собеседник.

Его глаза на мгновение вспыхнули недобрым огоньком. Доброжелатель (так он просил его называть) нарочито медленно вкрутил окурок в слоистый от грязи стол.

— …хотела сказать, странные, но да — дикие уместнее, — извиняющимся тоном призналась я.

Перед моими глазами вновь возникли Владик и кромешная темнота сырого подвала. Барабанные перепонки подёрнулись эхом от хруста сорванного с камеры и посланного в ближайшую стену фонаря. Мурашки по коже побежали с той же скоростью, с которой Влад выбирался на улицу. Без меня. Без камеры. Без стыда и совести.

— Не мы такие, жизнь такая, — съязвил Доброжелатель.

— Сколько их?

Человек напротив пожал плечами. Засаленный воротник приподнял неопрятную бороду, из неё посыпался пепел.

— Несколько. Не меньше пяти, пожалуй.

«Больше», — подумала я, тяжело вздохнула и подняла руку к шее. Здесь, в районе сонного треугольника, я тогда уловила прерывистое чужое дыхание. От Владика простыл след, мои глаза постепенно привыкали к темноте, из глубины нарастал шум приближавшейся стаи. По моей коже побежали мурашки. Доброжелатель это заметил и подался вперёд. Его откровенно забавляли реакции женского организма на пережитое. Мужской рот скривился, готовясь захохотать.

— Почему они меня не тронули? — пресекла я намерения собеседника.

Мой голос звенел от напряжения, руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти со свежим маникюром впились в ладони. Мне хотелось информации. Чётких развёрнутых ответов, к которым я привыкла за годы работы в журналистике. Вопрос — ответ, уточнение — пояснение, шутка — живая эмоция, психологическое поглаживание — откровенность. Не впервые, конечно, но отлаженная схема дала сбой. Этот человек не был готов к интервью. Он не ожидал меня увидеть. И такое ощущение, что вообще говорил с кем бы то ни было вживую давным-давно.

— …ну, ты же мать. Правильно?

Я кивнула.

— Вот и почувствовали.

***

Не знаю, сколько прошло времени. Минута-две? А, может, целая вечность, пока меня ощупывали и обнюхивали, тянули за одежду и дёргали за волосы. Изучали, не пытаясь навредить. Разве что случайно царапали острыми, как бритвы, нестриженными ноготками. Самый смелый из стаи влез ко мне на колени, остальные сначала неодобрительно зашикали, а потом замерли в ожидании ответной реакции.

— Так вы совсем не страшные, да? — я опасливо поднесла руку к спутанным волосам. Погладила. Мягкие, как у моего сына. Просто грязные и нечёсаные. Но всё же обыкновенные детские волосы. Жаль, в темноте не рассмотреть их цвета. И лиц, и глаз, и фигур…

Я решила положиться на осязание, раз уж зрение бесполезно. Аккуратно подключила к исследованию вторую руку. Тонюсенькая шейка, будто крылышки, торчащие из костлявой спины лопатки, маленькие зябкие плечи. И всё это под слоем заношенной до безобразия ветоши. Что это? Снятая с чужого плеча майка? Безразмерная пижама? Платье? Или просто кусок ткани? Я не стала терять время на изучение тряпья, заменяющего маленькому дикарю одежду. Помогла заёрзавшему смельчаку свернуться калачиком на моих коленях и запела первое, что всплыло в памяти:

— Спи, моя радость, усни.

В доме погасли огни;

Птички затихли в саду,

Рыбки уснули в пруду,

Мышка за печкою спит,

Месяц в окошко глядит.

Глазки скорее сомкни,

Спи, моя радость, усни…

Сначала недоверчиво, а потом всё смелее найдёныши стали меня окружать. Плотнее, ещё плотнее... Вот кто-то уткнулся носом в поясницу, кто-то обнял за лодыжку, кто-то попытался просунуть голову в щель между животом и калачиком. Я пела и гладила, гладила и пела. По кругу, путаясь в словах и чувствуя, как замерзает пятая точка, как затекают от неудобного положения ноги. Вспомнила, как сын называл меня печкой и сбегал от долгих объятий вспотевшим. Как Вика, учительница по вокалу, хвалила мягкую тональность моего голоса и периодически подсовывала лирические колыбельные на распевку. Кто ж знал, что всё это однажды пригодится…

***

— Дробкова!

А я и не заметила, как Владик вернулся. Должно быть, оставил машину в стороне от заброшки и остаток пути преодолел пешком. Или бегом, как и подобает уровню его отваги?..

Дети вмиг очнулись от дремоты и бросились врассыпную. На мне остались лишь следы их крохотных немытых тел.

— Бегом давай! — рёв мужского голоса не давал времени на раздумья. — И камеру захвати. Я не сын Маска, чтобы «лямами» разбрасываться.

Я кое-как встала на окончательно задеревеневшие ноги. При первом же шаге оступилась и всем телом рухнула на землю — двигаться мешала судорога. Влад выругался — заходить так далеко ради моего (и моего ли?) спасения он не планировал. Луч его ручного фонаря вильнул по мне, по работавшей всё это время в режиме «Rec» камере, по окружающему нас негостеприимному пространству. Оператор задержал дыхание, собираясь с силами, комично крякнул и спустился по шатким ступеням ко мне.

— Это был последний наш с тобой проект, — отчеканил молодой человек.

Правой рукой он подхватил «раненую» камеру, левой — практически бывшую коллегу. Спорить или что-то объяснять у меня не было сил. Домой мы ехали молча.

Глава 2. Наташа

Владик припарковался в двухстах метрах от моего подъезда. Старенькая пятиэтажка, наконец, дождалась капитального ремонта — «намёки» на грядущие перемены валялись по всему периметру. Под ногами хрустели нечаянно оброненные с крыши ржавые гвозди, пространство для манёвров ограничивали кое-как уложенные стопочкой гнилые доски, смотреть под ноги, по сторам и над головой чаще обычного вынуждали огрызки демонтированного козырька. Юноша пылинки сдувал с вымечтанной с самого детства «Бэхи», но сейчас им руководили не аккуратность и бережливость, а ярость и гнев.

Я кое-как спешилась и на ватных ногах поплелась в сторону дома. В голове был туман, в ушах звон, перед глазами — густая чернота подвала. У подъездной двери я замешкалась в поисках ключа. Влад неожиданно вырос рядом.

— Флэшку-то возьми, — буркнул он над самым ухом и сунул в мою ладонь миниатюрный контейнер с картой памяти. — Пригодится.

Я молча подняла на рослого, довольно симпатичного парня глаза. А у него, оказывается, веснушки… Кивнула, вымученно улыбнулась и отчётливо ощутила, как он меня сейчас ненавидит. За навязанную сверх съёмочной нормы поездку, за неоправданный риск, за пережитый ужас и, главное, за повреждённую камеру. Слёзы едким комком подступили к горлу, я попыталась его проглотить. Ещё. И ещё раз. Поперхнулась, закашляла…

— Ну, на чай не напрашиваюсь, сама понимаешь, — поспешил разрядить напряжённую обстановку молодой человек, после чего театрально махнул рукой и исчез за углом.

Его напускная нахальность привела меня в чувства. Я добралась до квартиры и, не сняв обуви, рухнула на диван. Кошка Ася, отсыпавшаяся после утомительного ночного забега, успела только робко пискнуть, поджав хвост. Покой и безопасность родных стен сработали, как кнопка «Выкл.».

***

— Эй, подруга, ты живая? Очнись, мать!

Меня будили мягко, но настойчиво. По всей видимости, уже не первую минуту.

— Наташа?.. Ты как тут?..

— У тебя дверь не заперта, — потрясла перед носом связкой моих же ключей подруга. — Ты ключи забыла в двери снаружи. Хорошо, что пришла я, а не цыгане какие-нибудь. Ты чего, случилось что-то?

Мы дружим лет 12. Как и подобает взрослым самостоятельным женщинам, видимся редко, но на связи 24/7. В соцсетях обмениваемся мемчиками и весёлыми картинками, подсматриваем за интересными обеим блогерами, делимся вдохновением. А тут пионы зацвели. Наши совместно обожаемые цветы. Наташа добыла целую охапку и, счастливая, примчалась, чтобы поделиться ими со мной. В подъезд вошла беспрепятственно — из-за ремонта входная дверь нараспашку. Поднялась на 4-й этаж и увидела странное, на дисциплинированную и обычно собранную меня не похожее, — торчащую из замочной скважины связку ключей.

Я села, потёрла глаза кулаками. Заметила на пальцах грязь. И как на духу, выпалила всё, что со мной произошло за последние несколько часов. Наташа слушала, не перебивая. Только иногда округляла глаза, вжимала голову в плечи, стискивала челюсти. Моя эмпатичная подруга физически переживала то же, что и я.

— Постой, а чего тебя в этот бункер чёрт понёс? Ты мне ничего про него не говорила, — вдруг спохватилась Наташа.

— Из-за сообщения, — виновато осеклась я.

— Какого ещё сообщения?

Поездку в усадьбу графа Безбородко мы с Владом планировали давно. Продумали сценарий, раскадровку, написали текст, нашли грамотных краеведов. Загодя заехали с разведкой, вместе с волонтёрами навели порядок: собрали мусор, покосили агрессивный бурьян и ядовитый борщевик, убрали торчащие из земли штыри и ржавые гвозди. Ничто не предвещало беды.

— Вот этого, — среди многочисленных фотографий и коротких видео своего телефона я отыскала нужный скрин.

Подруга взяла у меня мобильник, пробежалась по экрану глазами, задумалась. Ещё раз прочла сообщение. Свела брови.

— Иди-ка ты в душ, дорогая, — помахав ладошкой у лица, намекая на исходящие от меня «ароматы», потребовала Наташа. — А я пока немного пошаманю.

Глава 3. Поверженный враг

— А их мамы? — я потупила взгляд от нахлынувшего чувства вины. — Где они?

Никогда не понимала, откуда берётся это болезненное, похожее на стыд и брезгливость, ощущение. Когда подло, глупо, неправильно поступает кто-то другой, а плохо мне. Как мама я состоялась на 100%. Мой сын здоров, обеспечен и счастлив. В этом году принял осознанное решение провести целую неделю у бабушки. Так и сказал: «Мама, я решил, я так хочу». Бабушка с мужским решением спорить не стала. Тем более, что оно максимально удачно совпало с её отпуском.

— Были, — подался вперёд собеседник. — Да сплыли.

Расстояние между нами сократилось, меня придавило зловонием из соскучившегося по пасте и щётке рта.

— А ты хорошенькая, — причмокнул Доброжелатель. — Чистенькая такая, сла-а-а-денькая…

Двумя пальцами он медленно вытер появившуюся в углах рта слюну, встал и, не спуская с меня похотливых глаз, обошёл вокруг.

— Куда сплыли? Их можно как-то найти? Что с ними стало? Почему они бросили своих детей? — палила я вопросами, как из пулемёта, стараясь одновременно и разговорить, и отвлечь неприятного типа от откровенно опасных для меня мыслей.

Тот походкой крадущегося льва подошёл со спины, наклонился над макушкой и шумно втянул носом запах волос. Это был первый и единственный раз, когда я пожалела о покупке парфюмированного шампуня. «Чёртов персик», — ругнувшись сквозь зубы, попыталась встать. Доброжелатель атаковал молниеносно. Доля секунды — и я с заломленными за спину руками придавлена к земле. В поясницу упираются жёсткие мужские колени, запястья стянуты армейским ремнём, по телу шарят пальцы голодного безумца. Из одежды на мне — футболка, джинсы и кроссовки. Удобно в жизни, работе и, как выяснилось, насилии…

— Ну-ну, не дёргайся, девочка. Ты же сама ко мне пришла, расслабься и получай удовольствие. А не то — вот, — агрессор приложил к щеке холодное лезвие.

Я зажмурилась и обмякла. Насильник расценил эти действия как согласие на «получение удовольствия», развернул меня к себе лицом, ослабил хватку и убрал нож за голенище берца. Приподнялся, чтобы расчехлить самое мерзкое оружие и… отлетел в сторону. Наташа, моя верная боевая подруга, снова явилась вовремя. С биты, когда-то в шутку подаренной отцом вместе с новенькой машиной, стекала кровь.

— Амазонка! Нет, богиня! — искренне восхитилась я.

— Да перестань, — отмахнулась подруга и тут же залилась краской.

Пока она освобождала запястья от тугой петли, я боязливо поглядывала в сторону несостоявшегося насильника. Комично развалившись на груде хлама, тот не подавал признаков жизни. Убивать его, не получив ответов на все вопросы, в мои планы не входило.

Да, найти автора сообщения, из-за которого жизнь, как минимум, трёх человек разделилась на «До» и «После», труда не составило. Наташе хватило моего получасового душа, чтобы поднять связи, запеленговать анонима и обнаружить его убежище. От того самого бункера он недалеко ушёл. Домик на окраине когда-то чужого, а теперь нашего государства, отчётливо отразился на новеньких Яндекс-картах. Как журналист из приграничья я знала: там никто не живёт — хозяева бежали целыми семьями ещё на заре СВО, русские осваивать освобождённые после победы территории не спешили. 5 лет прошло с той поры, как Брянская область официально удвоила свой размер, а вторая половина так и осталась ей неродной.

— Живой, думаешь? — кивнула я в сторону Доброжелателя.

Наташа присмотрелась. Из сломанного мощным ударом уха сочилась алая струйка. Но мужик даже не потерял сознание — только дезориентировался.

— Вроде дышит. Надо связать, пока не очухался, — предложила она и окинула комнатушку взглядом в поисках подходящей верёвки.

Вдвоём мы справились быстро. Нашлись и паракорд, и удобный для связывания стул, и капля перекиси для обработки повреждений.

— Поразительный ты человек, Свет, — поигрывая с битой, дала оценку моим нелогичным действиям над вражеским ухом подруга. — Он тебя ПОТОМ вряд ли бы пожалел…

***

О том, что Доброжелатель — нам не только не доброжелатель, но ещё и враг, хоть и в прошлом, мы догадались вместе. Нет, осенили не развешенные повсюду флаги или армейские нашивки. Ни намёка на украинский язык не было и в его речи. Да даже вполне предсказуемая попытка изнасилования — вещь интернациональная. Но этот презрительный взгляд… Этот надменный тембр… Эта сочащаяся из каждого жеста ненависть сказали больше, чем улики и признания.

В себя он приходил целую вечность — минут 10. Сначала болтал головой из стороны в сторону, потом морщился и часто моргал, ловя сбитый фокус. Потом двигал нижней челюстью, издавая отвратительный хруст. Телом не шевелился — не мог. Лишь пару раз приподнял ступни — запеленали мы его знатно. Но в целом вёл себя так, будто поймал флэшбэк старой контузии.

— Рядовой? — спросила Наташа.

— Да уж не полковник, — съязвил привязанный.

— Как звать? — продолжила брать инициативу в свои руки подруга.

— Зовите меня Доброжелатель.

Мы с Наташей переглянулись. В глазах обеих читался вопрос: «Что дальше, не пытать же его?». В воздухе повисло молчание. Его нарушил подавленный всхлип. Поверженного врага прорвало. В потоке брани и слёз, признаний и ностальгии мы услышали почти всю его биографию. Жестокий отец и пьющая мать, нищее детство и пропащая юность, тюрьма, служба по контракту, диверсионный отряд… Полсотни таких же отбитых, как и он, в своём деле преуспели. Косяки дронов и поджоги оборонных заводов, подрывы мостов и минирование дорог — отряд изрядно насолил Курской, Брянской, Белгородской областям. Пленных они не брали, а вот похищениями девушек и женщин на российской стороне не брезговали. Когда Киев капитулировал, ДРГ в спешке бежала с насиженного места, напоследок его подорвав.

— А ты? — дурацким вопросом из меня снова полезла дурацкая жалость.

— А я остался. Хотел, но не смог. Там… — он кивнул куда-то вдаль, — и мои тоже есть.

Глава 4. Не чужие

«БАРСы» приехали быстро — патрулировали неподалёку. Ряды отряда поредели, машин и оружия поуменьшилось, но опыт и характер искали применения. Из добровольцев, объединившихся на заре СВО в специальное подразделение по разным соображениям, в деле остались самые упрямые. Они искали и находили, реагировали и обезвреживали, защищали и помогали. Мой звонок командира не удивил: журналист военному — товарищ и брат.

— Разберёмся, — похлопал меня по плечу делегированный старшим сержант. — Что дальше делать планируешь?

— Спасать, — уверенно кивнула я.

— Не в одиночку, надеюсь? — поднял одну бровь мужчина.

Особая ситуация требовала решительных, но аккуратных мер. Прецедентов в истории Брянщины, по нашим коллективным прикидкам, ещё не было. Ни в военное, ни в мирное время.

— Да я прямо сейчас готова, — нарушила затянувшуюся паузу подруга.

— Нет, Наташ, — ты не ма… — остановила я саму себя на полуслове.

Обижать подругу я не планировала. Наоборот, пыталась уберечь. «…Ну, ты же мать. Вот и почувствовали», — звенел набатом в моей голове голос Доброжелателя. Эти дети — уже пять лет как не дети. Маленькие одичалые животные. Голодные и опасные. Даже кошку, «заботливо» подброшенную ради забавы единственным отцом, съели. Да, меня не тронули, но разве можно это считать правилом?.. Исключение, как известно, только подсвечивает закономерность.

— Да я поняла-поняла, успокойся, — будто прочитав мысли, слегка встряхнула меня подруга. — Я не обидчивая. Что делать будем, идеи есть?

Я смахнула набежавшие слёзы и коротко кивнула:

— Есть одна. Мухина. Дети, точнее, их права — это её работа. Профессиональная обязанность. И с Маугли она уже однажды сталкивалась.

— Ну, поехали, — неуверенно протянула Наташа. — Недолюбливаю я этих чиновников…

***

В 2020-м эта история потрясла Брянск и округу. Маленькую девочку во время стандартной попойки в чужом чулане нашёл сосед. Хозяев он знал давно. На вид это была вполне благополучная многодетная семья. Примерные родители растили в любви и заботе шестерых детей. 29 мая мужчина заглянул к главе семейства на «огонёк», пока его семья была в отъезде. Оба выпили свою норму и собирались расходиться.

«Я уже шёл к двери, как вдруг почувствовал резкий запах мочи, который доносился из соседней комнаты. Дверь была закрыта на щеколду, я её открыл и... ужаснулся. В темноте на детском стульчике сидела девочка. Под ней была лужа, вокруг все разбросано. На ребёнка страшно было смотреть: волосы прилипли к голове, от одежды жуткий запах испражнений, ноги синие», — с содроганием вспоминал сосед в программе Первого канала «На самом деле».

Мужчина сначала попытался помочь малышке, потом кинулся к хозяину с недоумением. Тот только цинично хмыкнул: «Да успокойся, эта девочка — даунёнок. Если она умрет, я её закопаю в огороде».

«Даунёнка» удочерили в годовалом возрасте. На тот момент у приёмной матери уже был орден «Материнская слава». Вручали в торжественной обстановке с фан-фарами, чин чинарём. Вместе с опекой над девочкой бывалая мать получила право на государственное пособие, после чего определила новоиспеченную дочь в чулан. На привязь. Чтобы изредка кормить отходами и жить в своё удовольствие.

Так продолжалось 6 лет. Соседи о малышке знать не знали. Опека не ведала. Положенные проверки, конечно, были, но мать-героиня успешно выдавала за приёмную дочь свою собственную. А однажды супруги поссорились, женщина уехала, мужчина с горя запил. Он и до того не ухаживал за ребёнком — возложил эту обязанность на жену и старшего сына, а когда ушёл в недельный запой, ни разу не удосужился проверить, как себя чувствует малышка. «Я уделяю время тому, кого люблю. Иру не люблю. Зачем удочерили? Всем занималась и оформляла жена», — говорил он.

Семью тогда долго изучали, проверяли на полиграфе, пытались понять. Специалисты выяснили быстро: ребёнка из детдома взяли ради денег. Такое не простишь. «Для семьи эта девочка была пустым местом. Они сознательно получали деньги. Мне эта ситуация напоминает концлагерь, когда убивают чужого ребенка, а приходя домой, целуют своих детей», — негодовал полиграфолог.

Приёмную мать в итоге посадили на 8 лет, главу опеки — на год. Врачи, психологи, педагоги выхаживали Ирочку долго. В свои 7 лет она весила 9 килограммов, едва выглядела на 3 года, не говорила, не ходила, даже не стояла — после 6 лет заточения в чулане не работали ноги. В детской больнице девочка лечилась полгода, реабилитацию проходила в Карачевском детдоме, а вскоре обрела новую, адекватную, здоровую и любящую, семью.

По понятным причинам, Ирочке сменили имя. Она переехала в Набережные Челны, встала там на ноги, научилась ходить, говорить, есть, читать и писать. К 17-ти годам «даунёнок» не только догнала, но и перегнала в развитии сверстников. Могущественной феей-крёстной на все эти годы для Ирочки-Маугли стала брянский омбудсмен Инна Мухина.

Глава 5. Карта памяти

— Светочка, вы меня за дуру принимаете? — сбивчивый рассказ двух нежданных гостий детского правозащитника не убедил. — Со сказками дело не выгорело, решили перейти на жанры подраматичнее?

Мои «33 урока для добрых молодцев» были первым более-менее масштабным литературным произведением, которое я решилась опубликовать. Народ попытку не оценил. На «Литрес» книгу купили меньше 10 человек. Да и те — друзья да добрые знакомые. Мухиной среди них не было. А значит… Меня пронзила болезненная догадка — я попала в пастернаковское «не читал, но осуждаю».

— Инна Николаевна, — я не стала дожидаться, пока её распекающий поток иссякнет. — Я ничего не выдумываю.

Флэшка, всё это время обжигавшая мне руку, со скрипом вонзилась в компьютер. Чиновница препятствовать самоуправству не стала. Её любопытство так и просвечивало сквозь напускную усталость. Я вывела на экран видео, поправила громкость и села на место, вцепившись в Наташину руку. Учащённый пульс наложился на хроническую аритмию и заставил меня прокашляться. Сердце будто рвалось наружу, чтобы проорать, прорыдать всё то, что безропотно проглотила его не в меру мнительная хозяйка.

— Водички? — шепнула подруга.

Я коротко кивнула. Наташа со скоростью электровеника метнулась к большому овальному столу, схватила с него декоратвиного размера бутылку с минеральной водой и плеснула в начищенный до блеска стакан. Мухина не отреагировала. Её вниманием целиком и полностью завладел монитор. В эти мгновения мы могли бы плясать самбу в кабинете — женщина вряд ли бы заметила.