Иван Викторович Суханов Маяк

Глава 1

Маяк

Двадцать восьмого февраля 1902 года корабль прибыл к острову и встал на якорь в небольшом порту

Человек в тёмном пальто и низко надвинутой шляпе остановился в нескольких шагах. Вблизи стало видно, что это старик с длинной седой бородой и глубоко посаженными глазами, которые, казалось, смотрели не на прибывших, а сквозь них — туда, в море, откуда пришёл корабль.

— Доброе утро, — капитан приподнял фуражку, нарушая затянувшееся молчание. — Мы из Стокгольма. Идём в Норвегию, но решили задержаться, чтобы пополнить запасы пресной воды. Не подскажете ли, где здесь можно найти старейшину или человека, ведающего торговлей?

Старик медленно перевёл взгляд на капитана. Губы его шевельнулись, но голос прозвучал глухо, словно из-под земли:

— Воды здесь нет. Уходите.

Матросы переглянулись. Капитан нахмурился, но сдержался.

— Послушайте, любезный, нам нужно совсем немного. Мы заплатим. И потом, шторм может начаться в любую минуту, нынче февраль на море неспокоен.

— Шторм? — старик вдруг усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Нынче море тихое. Слишком тихое. Так и должно быть.

Он сделал шаг вперёд, и только сейчас все заметили, что в руке он сжимает не просто трость, а старый гарпунный наконечник, наточенный до бритвенной остроты.

— Вас никто не звал, — продолжил старик. — Мы здесь сами по себе. Маяк наш, рыба наша. И вода наша.

Из тумана позади него бесшумно появились ещё люди — трое, пятеро, десять. Они не произносили ни слова, просто стояли и смотрели на моряков. Женщин и детей не было видно, только мужчины разного возраста, все с каким-то рыболовным инструментом в руках.

Второй помощник капитана, молодой швед по имени Эрик, положил руку на кобуру, но капитан резким жестом остановил его.

— Мы не ищем ссоры, — твёрдо сказал капитан. — Если вода здесь в такой цене, мы уйдём. Но позвольте хотя бы обогреться и купить горячей пищи. Люди продрогли за ночь.

Старик прищурился, изучая лица прибывших. Тишина длилась целую вечность. Где-то далеко, за туманом, глухо ударил колокол на маяке, хотя никто не видел, чтобы кто-то поднимался на башню.

Наконец старик кивнул, но не расслабился.

— К трактиру можете пройти. Он за причалом, в сером доме. Но как стемнеет — чтобы вас на берегу не было. Слышите? Никого.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно в туман. Другие мужчины медленно растворились в белой пелене так же бесшумно, как и появились.

— Капитан, — прошептал Эрик, — что это было? Они смотрели на нас, как на добычу.

— Помолчи, — капитан провёл рукой по лицу. — Возьми двоих, идите в трактир. Купите хлеба, рыбы, если дадут. И слушайте, о чём говорят. Мне нужно понять, что здесь происходит.

Эрик с двумя матросами, стараясь держаться уверенно, направились к серому дому. Дверь трактира была приоткрыта, и оттуда пахло тухлой рыбой и сыростью.

Внутри было темно и накурено. За стойкой стояла женщина лет сорока, с совершенно белыми волосами и пустыми глазами. На вопрос о еде она молча кивнула в сторону котла, где варилось непонятное варево.

Сев за стол в углу, Эрик заметил, что все посетители трактира — а их было человек пять — уставились на них в упор. Никто не разговаривал. Слышен был только треск свечи и плеск волн за окном.

Вдруг дверь распахнулась, и в помещение вбежал мальчишка лет десяти, босой, в рваной рубахе. Он подбежал к столу моряков и выпалил на одном дыхании:

— Дяденьки, вы с корабля? Заберите меня отсюда! Спрячьте на шлюпке, умоляю! Они все… они…

Он не договорил. В трактир вошёл тот самый старик с гарпуном. Мальчишка замер, побелел как мел и медленно попятился к стене.

— Болтаешь, Йенс? — ласково спросил старик. — Ступай-ка домой, мать ждёт.

Мальчик выскользнул вон быстрее ветра. Старик перевёл взгляд на Эрика, и тот почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Ешьте, гости, — проскрипел старик. — Ешьте и уходите. Море ждёт.

…Выйдя из трактира, Эрик с матросами долго не могли отдышаться. Туман будто сгустился вокруг них, обволок сырым холодом, заставил зябко повести плечами. У причала, где темнел остов их шлюпки, они оглянулись: серый дом уже почти растворился в белесой мути, только мутное окошко светилось желтым, точно зрачок неведомого зверя, следящего из глубины.

На корабле их встретили тревожным шепотом. Капитан стоял у борта, вглядываясь в берег, откуда не доносилось ни звука, ни лая собаки, ни человеческого голоса — одна лишь тишина, звонкая и ватная одновременно.

— Ну? — спросил он негромко, когда Эрик поднялся на палубу.

Матрос, помявшись, пересказал всё: и пустые взгляды, и запах тухлой рыбы, и мальчишку, что ворвался с мольбой. Капитан слушал молча, теребя пуговицу сюртука, и чем дольше слушал, тем глубже становилась складка меж его бровей.

— Мальчик, говоришь? Йенсом назвался?

— Так точно, ваше благородие. Бледный, трясется весь. Точно от чумы бежал.

Капитан поглядел на небо. Оно было низкое, серое, без просвета; чайки не кричали, не носились над мачтами — попрятались, словно чуя недоброе. В такой день и в таком месте всякое слово казалось лишним, всякое движение — опасным.

— Шторма не будет, — проговорил капитан задумчиво, словно сам себе. — Старик прав. Море тихое… слишком тихое. Это хуже всякого шторма.

Он велел удвоить вахту, бадьи с водой не спускать, никому на берег не сходить без приказа. Сам же ушел в каюту и долго сидел там при свече, перебирая старые карты и лоции. На картах остров значился, но примечаний о нем не было: ни мелей, ни течений, ни якорных стоянок. Словно само море забыло нанести его как следует.

Меж тем день клонился к вечеру. Туман не рассеялся, а, казалось, налился темнотой, стал гуще, тяжелее. Огонь в трактире погас — то ли сами погасили, то ли свеча догорела, но серый дом теперь стоял темный, мертвый. И маяк молчал: колокол более не бил.

В сумерках, когда небо слилось с морем в сплошную черноту, вахтенный матрос услышал плеск. Сначала подумал — рыба играет, но плеск повторился ближе, у самого борта. Он перегнулся через перила и в серой полумгле разглядел шлюпку. Одну-единственную, в которой сидел мальчик — тот самый, Йенс.

Он поднял лицо, белое пятнышко в темноте, и прошептал, но так отчетливо, будто стоял рядом:

— Дяденька, спусти веревку. Христа ради, спусти.

Матрос кинулся за капитаном. Когда капитан вышел на палубу, мальчик все еще был там, греб веслом, удерживая лодку возле корабля. В глазах его, даже в темноте видно было, стоял такой ужас, что у бывалых моряков заныли сердца.

— Забирайся, — коротко бросил капитан.

Мальчика втащили на борт. Он трясся мелкой дрожью, мокрый по пояс — видно, в воде намочил, пока лодку отвязывал. Губы синие, зуб на зуб не попадает. Ему дали сухую робу, сунули кружку с разбавленным ромом, усадили в кубрике.

— Сказывай, — велел капитан, садясь напротив. — Только без утайки. Кто вы такие и что у вас на острове деется?

Мальчик долго молчал, комкая в пальцах край рубахи. Потом поднял глаза — и в них было не детское, взрослое, тяжелое знание.

— Это всё из-за маяка, — выговорил он наконец. — Три года назад, зимой, в шторм разбился корабль. Большой, купеческий. Никто не спасся, все потонули. Товары выбросило на берег — бочки, тюки, ящики. Наши сперва радовались, тащили в избы, прятали. А потом… потом старый смотритель маяка помер. И новый не приехал. И свет на маяке погас. А люди с того корабля… они не ушли. Они здесь.

Эрик перекрестился по привычке, хоть был лютеранином. Матросы за спиной капитана зашевелились.

— Как это — не ушли? — спросил капитан, и голос его сел.

— А так. Ходят меж живых. Днем их не видать, а в туман — выходят. Особливо к тем, кто их добро взял. Мои-то все взяли. И батя взял, хоть мамка плакала, не велела. Теперь батя сам не свой. По ночам встает, идет к маяку, смотрит на море. И все мужики туда же ходят. А бабы молчат. Боятся.

Мальчик всхлипнул, утер нос рукавом.

— Я сегодня старика того с гарпуном на маяке видел. Он с ними говорил. С утопленниками. Они ему ответ держали. Я слышал. — Голос его упал до шепота. — Они сказали: надо, чтоб и другие пришли. Чтоб корабль пришел. И тогда они все вместе уйдут. А пока не придет — не уйдут.

Капитан поднялся, прошелся по тесному кубрику. Лицо его в свете фонаря было серым, осунувшимся.

— Нас дожидаются, стало быть, — проговорил он. — Потому и воду не дали. Чтоб не ушли, чтоб задержались до темноты.

Он резко обернулся к вахтенному:

— Якорь поднимать! Живо! Выбирать канат, не мешкая!

Но едва он отдал приказ, как снаружи донесся крик. Крик был долгий, страшный, полный такой муки, что у всех, кто его слышал, кровь застыла в жилах. А потом наступила тишина, и в этой тишине явственно забил колокол на маяке. Размеренно, гулко, раз за разом.

Мальчик вжался в переборку, закрыл лицо руками.

— Это они. Это они с маяка идут. Теперь не уйдем, — прошептал он.

Капитан рванулся к двери, выскочил на палубу. И замер.

Туман расступился. Луна, бледная, как мертвец, выглянула из-за туч и осветила причал. По причалу, по камням, по воде — прямо к кораблю — шли люди. Много людей. Они не плыли, не бежали — они шли по воде, ступая по ней, как по суху. Впереди всех вышагивал старик с гарпуном. Рядом с ним покачивался, точно пьяный, человек в капитанском мундире, с разбитой головой, из которой черной струйкой сочилась вода.

За ними — матросы, купцы, бабы с детьми на руках — все мокрые, страшные, с открытыми глазами, в которых давно погасла жизнь. Они молча приближались, и от этого молчания мороз драл по коже.

— Якорь руби! — заорал капитан не своим голосом. — Паруса ставь! Вёсла на воду!

Матросы заметались по палубе, но руки не слушались, вязались узлами. А те, внизу, подходили все ближе. Вот старик поднял свой гарпун, целясь в борт. Вот человек в мундире протянул руку к якорной цепи — и цепь зазвенела, заскрежетала, словно живая.

Корабль дрогнул, накренился, но не тронулся с места. Невидимая сила держала его, прижимала ко дну, к той самой черте, где кончается жизнь и начинается вечный холод.

И тогда на палубу, шатаясь, вышел мальчик Йенс. В руках он сжимал медный крест — единственное, что осталось от разбившегося корабля, что не взял никто из островитян. Он поднял крест над головой и закричал тонким, пронзительным голосом:

— Уйдите! Не троньте! Они не ваши! Они живые!

И случилось чудо. Толпа внизу остановилась. Человек в мундире убрал руку. Старик с гарпуном поглядел на мальчика долгим, странным взглядом, в котором, казалось, мелькнуло что-то человеческое — боль, тоска, память.

— Йенс… — выдохнул он. — Сынок…

Но мальчик не опустил креста. И тогда старик отступил. Шаг, другой, третий. И все они — мокрые, страшные, неживые — попятились, растаяли в тумане, растворились в море, из которого пришли.

Колокол на маяке ударил в последний раз и смолк. Навсегда.

Корабль вышел в открытое море только под утро. Никто не спал, все стояли на палубе, глядя, как тает в серой дымке проклятый остров. Мальчик Йенс сидел у мачты, укутанный в тулуп, и молчал. На вопросы не отвечал. Только когда берег исчез совсем, он поднял голову и сказал:

— Он батя мой был. Я и не знал, что он там, с ними. Теперь буду знать.

Капитан положил ему руку на плечо и ничего не сказал. Да и что тут скажешь?

В Стокгольм они пришли через неделю. Мальчика пристроили в хорошую семью, отдали в учение к корабельному мастеру. Он вырос, стал отличным моряком, ходил в дальние плавания. Но всегда, когда корабль проходил мимо тех мест, он запирался в каюте и не выходил, пока берег не скрывался из виду.

И никогда — слышите? — никогда больше не подходил он к маякам.

Вот предыстория команды «Трех корон», повествующая о том, какими ветрами этих людей занесло на борт корабля и какие тени они везли с собой в тот туманный рейс задолго до того, как увидели проклятый остров.

---

Часть I. Капитан и его призрак (1892–1898)

После случая на «Херкулесе» Магнус Линдберг сошел на берег в Стокгольме с твердым намерением больше никогда не ступать на палубу. Он продал свой сундучок с пожитками, снял комнату в портовом квартале и устроился работать такелажником в доке. Работа была тяжелая, грязная, пахла смолой и паклей, но зато земля под ногами не качалась, а мертвые женщины не хватали за руки.

Так прошло шесть лет. Магнус обзавелся женой — тихой женщиной по имени Агнета, дочерью пекаря. Она не спрашивала о море, он не рассказывал. По вечерам он сидел у окна, смотрел на мачты кораблей в гавани и курил трубку. Ему казалось, что он похоронил свое прошлое.

Но море не отпускает тех, кто хоть раз слышал его зов.

Весной 1898 года к нему в док пришел человек. Высокий, сутулый, в поношенном сюртуке с медными пуговицами. Лицо изрыто оспой, глаза светлые, цепкие. Он представился: Улоф Берг, боцман с погибшего барка «Эрика». Они не были знакомы, но Магнус слышал об «Эрике» — барк разбило у Готланда, спаслось всего трое. Берг был одним из них.

— Линдберг, — сказал боцман без предисловий, — купец Оскар Сандстрём купил «Три короны». Старая шхуна, но корпус крепкий, я проверял. Ему нужен капитан. Такой, который не боится северного ветра и умеет читать море без лоций. Я сказал ему про тебя.

Магнус хотел отказаться. Честное слово, хотел. Но в тот вечер он вернулся домой, посмотрел на свои руки в смоле и заусенцах, и вдруг понял: он не живет. Он существует. А море — там, за окном, ждет.

На следующий день он стоял на палубе «Трех корон». Шхуна была не новая, но ладная. Пахла солью, рыбой и чужими судьбами. Магнус провел ладонью по планширю и улыбнулся впервые за шесть лет.

— Я возьму ее, — сказал он купцу Сандстрёму. — Но команду набираю сам. И еще: я не хожу в рейсы, если барометр падает ниже двадцати девяти дюймов. И никогда — слышите? — никогда не беру на борт неопознанный груз.

Купец, толстый человек с потной лысиной, удивленно моргнул, но кивнул. Ему нужен был капитан, а не его странности.

Часть II. Боцман и близнецы (зима 1898)

Улоф Берг привел на шхуну близнецов Олафа и Оскара Блумквистов с Аландских островов. Парням было по двадцать два года, они были неразлучны, как две руки одного тела, и говорили на таком диком диалекте, что даже шведы их не всегда понимали.

Их история была проста и страшна. Два года назад они рыбачили с отцом на маленькой лодке, когда налетел шквал. Лодку перевернуло, отец утонул у них на глазах. Братья продержались в ледяной воде шесть часов, вцепившись в перевернутый корпус, пока их не подобрал датский пароход. С тех пор они боялись только одного: оказаться порознь. И еще — не любили, когда за спиной стояли. Всегда садились так, чтобы видеть дверь.

Боцман Берг, приведя их на борт, просто сказал капитану:

— Эти двое — мои. Тронешь пальцем — уйду.

Магнус только кивнул. Он уже понял: Улоф Берг не просто боцман. Он — человек, который потерял свой корабль и теперь ищет новый дом на воде. «Три короны» должны были стать этим домом.

Кока Юхо Лайне нашли в портовом кабаке Гётеборга. Он сидел в углу, пил молоко (странность для финна) и чинил сеть. Ему было за пятьдесят, он плавал с десяти лет и знал рецепты ухи из трески, способные поднять мертвого. Говорил мало, улыбался редко, но когда улыбался — становилось видно, что у него не хватает трех передних зубов.

— На «Трех коронах» жалованье скромное, — предупредил Магнус.

— Мне много не надо, — ответил Юхо, не поднимая глаз от сети. — Я коплю на одно дело.

Какое дело — никто не знал. Потом, уже в море, Магнус случайно увидел в сундучке Юхо старую, пожелтевшую фотографию женщины с ребенком. Женщина была одета по-карельски, в платок с бахромой. Больше капитан не спрашивал. У каждого на «Трех коронах» была своя тень за спиной.

Часть III. Первый рейс: угольный шторм (февраль 1899)

Первый рейс «Трех корон» под командованием Линдберга был в Данциг, за углем. Обратно шли через Балтику, и тут их настиг первый серьезный шторм. Не такой, что топит корабли, но такой, что выматывает душу.

Волны были высотой с дом, ветер выл в снастях, шхуна скрипела и стонала, как живое существо. Магнус стоял у штурвала, мокрый до нитки, и орал команды, перекрывая вой стихии. Близнецы, Олаф и Оскар, работали с парусами, как одержимые — страх погибнуть в воде, видно, придавал им сил. Улоф Берг метался по палубе, проверяя крепления груза.

И вдруг — треск. Грот-мачта дала трещину у основания.

— Руби ванты! — заорал капитан. — Живо, или мачта пробьет палубу!

Матросы кинулись с топорами. Но один из них, молодой парень из Стокгольма по имени Свен, замешкался. Тяжелый рей качнулся, сорвался и полетел вниз, прямо на него.

В последний миг Улоф Берг толкнул парня плечом. Рей рухнул в сантиметре от них обоих, проломив доски палубы.

— Жить будешь, — прохрипел боцман, поднимаясь и отряхиваясь. — Но в следующий раз я тебя спасать не стану. Думай головой, а не задницей.

Свен побелел, но остался жив. С тех пор он смотрел на боцмана с собачьей преданностью.

Шторм они пережили. «Три короны» вышли из него потрепанной, но целой. Когда вошли в порт Стокгольма, Магнус впервые за много дней спустился в каюту, сел на койку и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо утопленницы с «Принца Густава». Она смотрела на него из темноты и, казалось, улыбалась.

— Нет, — сказал он вслух. — Ты меня не получишь. Никогда.

Он не знал, что где-то далеко в море, у безымянного острова, его уже ждали другие мертвецы.

Часть IV. Человек с пустыми глазами (лето 1900)

Второй год плавания «Трех корон» проходил спокойно. Ходили вдоль побережья, возили лес, железо, соленую рыбу. Команда притерлась друг к другу, появились свои шутки, свои ритуалы. Юхо по воскресеньям пек лепешки с тмином. Близнецы на стоянках играли в карты и неизменно проигрывали боцману, но не обижались. Улоф Берг учил молодых матросов вязать морские узлы и рассказывал байки про китов-убийц. Эрика Свантесона на борту еще не было — он появится позже.

Той осенью, в сентябре 1900 года, они везли груз соленой трески из Бергена в Копенгаген. Путь лежал через пролив Скагеррак. Ночь была ясная, звездная, море спокойное. Вахту нес Оскар Блумквист.

Около двух часов пополуночи он заметил впереди по курсу огонек. Сначала подумал — рыбацкая лодка. Но огонек не двигался, а когда подошли ближе, Оскар разглядел силуэт судна. Оно стояло без хода, с обвисшими парусами, и не подавало признаков жизни.

— Капитан! — позвал Оскар. — Судно по правому борту! Похоже, покинутое.

Магнус вышел на палубу с фонарем. В подзорную трубу он увидел: старая бригантина, борта облуплены, на мачте болтается клочок парусины. Название на корме нечитаемое — стерлось.

— Шлюпку на воду, — приказал он. — Улоф, Олаф, Юхо — со мной. Проверим.

То, что они нашли на бригантине, Магнус потом вспоминал в кошмарах.

На палубе — никого. В кубрике — следы недавнего пребывания: кружки с остатками рома, игральные карты на столе, раскрытый судовой журнал. Последняя запись датирована тремя днями ранее: «Туман. Видим берег, но не можем опознать. Компас сбоит. Слышим колокол. Идем на звук».

В капитанской каюте они нашли человека. Он сидел в кресле, уставившись в стену. Живой, но взгляд абсолютно пустой, как у куклы. На окрик не реагировал. На прикосновение — тоже. Дышал ровно, но не моргал, не говорил, не двигался.

— Он как будто душу потерял, — прошептал Юхо и перекрестился.

Больше на бригантине никого не было. Восемь человек экипажа исчезли, оставив одного — живого, но не здесь.

Магнус приказал перенести беднягу на «Три короны». В Копенгагене его сдали в больницу для умалишенных. Врачи сказали: кататония, возможно, от сильного потрясения. Что именно он увидел в том тумане — никто так и не узнал.

А Магнус еще долго думал о записи в журнале. «Колокол». «Идем на звук». Он вспомнил старую морскую легенду о кораблях-призраках, которые заманивают живых звоном колоколов с несуществующих маяков.

Тогда он еще не знал, что через два года сам услышит такой колокол.

Часть V. Парень из Стокгольма (весна 1901)

Эрик Свантесон появился на «Трех коронах» в марте 1901 года. Ему было восемнадцать, он был высок, белобрыс и нахален ровно настолько, насколько может быть нахален юнец, выросший в портовых кабаках.

Его отец, старый рыбак, утонул пять лет назад, оставив семье только долги и старую лодку. Мать стирала белье в богатых домах. Эрик с детства мечтал о море, но не о рыбалке с утра до ночи, а о настоящих плаваниях — к далеким берегам, о которых читал в дешевых книжках.

На «Три короны» он попал случайно. Опоздал на отплытие парохода в Гётеборг, поругался с портовым надзирателем и в сердцах нанялся на первую попавшуюся шхуну, где требовался второй помощник. Линдберг посмотрел на него, вздохнул и сказал:

— Руки покажи. Ясно, рыбак. Узлы вязать умеешь? Паруса ставить? Компасом пользоваться?

— Умею, — соврал Эрик. Компас он видел только на картинках.

Магнус усмехнулся, но взял. У парня был честный взгляд и крепкие плечи. А врать в море быстро перестанешь — жизнь заставит.

Первые месяцы Эрика гоняли в хвост и в гриву. Боцман Улоф учил его драить палубу, ставить паруса, вязать узлы. Близнецы подшучивали, но по-доброму. Юхо подкармливал лишней порцией ухи. Магнус молча наблюдал.

Однажды, когда шли из Мальмё в Хельсинки, Эрик стоял ночную вахту. Капитан вышел на палубу с трубкой и встал рядом.

— Ты зачем в море пошел, парень? — спросил он негромко.

— Не знаю, — честно ответил Эрик. — Может, чтобы доказать, что я не как отец. Он всю жизнь в фьорде рыбу ловил, а дальше шхер носа не казал. А я хочу увидеть, что там, за горизонтом.

Магнус выпустил клуб дыма.

— За горизонтом, парень, не только земли дальние. Там такое бывает, что потом всю жизнь засыпаешь с фонарем.

Эрик не понял тогда этих слов. Поймет позже, когда увидит мальчика Йенса и толпу утопленников, идущих по воде.

Часть VI. Последний рейс перед февралем (осень 1901)

Осенью 1901 года «Три короны» взяли подряд на перевозку леса из северной Швеции в Данию. Рейс был тяжелый, холодный, с ледяными ветрами и ранними сумерками. Именно в том рейсе с Эриком случилось первое странное событие, которое он никому не рассказал.

Однажды ночью, когда стояли на якоре в безлюдном фьорде, Эрик проснулся от странного звука. Будто кто-то скребся о борт. Он вышел на палубу — никого. Тишина, только вода плещет. И вдруг он услышал голос. Женский. Снизу, из воды.

— Спусти веревку...

Эрик похолодел. Перегнулся через борт — в черной воде, у самого борта, покачивалось что-то светлое. Не разобрать. Он зажмурился, протер глаза — никого. Только лунная дорожка на волнах.

Утром он списал все на усталость. Но когда в феврале 1902 года они подходили к безымянному острову, и он увидел мальчика Йенса, шепчущего те же слова, у него внутри что-то оборвалось.

В Стокгольм перед тем роковым рейсом они вернулись в декабре. Рождество команда встречала на берегу, у родных. Магнус сидел дома с Агнетой, смотрел на елку и думал о том, что зима 1902 года будет тяжелой. Барометр снова упал без причины. И сны стали плохими.

Первого февраля пришел заказ от купца: срочно идти в Норвегию, забрать партию вяленой рыбы. Рейс простой, быстрый. Магнус собрал команду.

— Последний рейс перед весной, — сказал он Улофу. — Заработаем и встанем на ремонт.

Боцман сплюнул в воду.

— Не нравится мне эта зима, капитан. Слишком тихая.

Магнус ничего не ответил. Он знал: тишина перед бурей — самая страшная.

И вот, двадцать восьмого февраля, они увидели в тумане остров с маяком. И старика с гарпуном на берегу.

Никто из них еще не знал, что этот остров ждал их уже три года. И что кое-кто на борту «Трех корон» вез с собой маленький предмет, принадлежавший утопленнику с «Северной звезды» — серебряную ложку с гравировкой «N. Bjørnson. 1898».