Стелла Луст Цена ошибки

— Ты что, втрескалась? — спрашиваю я своё отражение. — Серьёзно? После одного раза?

Отражение молчит. Но блеск в глазах никуда не девается.

Иду на кухню, ставлю чайник. Пока греется, проверяю телефон.

Сообщение от него.

«Доброе утро. Как проходит твой день?»

Одно сообщение. Короткое. Без смайликов, без «моя хорошая», без нежностей.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри всё переворачивается.

С одной стороны — тепло. Он написал. Он вспомнил. Он интересуется.

С другой стороны — холод. Всего одно сообщение. За целое утро. Если бы он правда хотел, написал бы больше. Или позвонил. Или…

Или что? Что я вообще от него жду? Мы виделись один раз. Один, мать его, раз. Я сама сказала «медленно». Он согласился. И теперь он не лезет, не давит, не требует.

Всё правильно. Всё так, как я просила.

Тогда почему мне так хреново?

Я откладываю телефон. Наливаю чай. Сажусь на табуретку и смотрю в стену.

Мысли скачут как бешеные.

Он написал одно сообщение. Дежурная фраза. Вежливость. Проверка связи.

А если он уже передумал? Если вчера, пока я ехала в такси, он уже пожалел, что вообще связался с какой-то стажёркой? Если сегодня утром проснулся и подумал: «Нахера мне это надо? Хлопоты одни. Ещё привяжется, потом не отвяжешься».

Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.

Или хуже. Если это игра. Если он специально не пишет, чтобы я сама побежала. Чтобы я показала, что мне нужно больше. Чтобы я оказалась в его руках — сама, добровольно, без всяких там «медленно».

Он что, играет со мной?

Я хватаю телефон, набираю ответ. Стираю. Снова набираю. Снова стираю.

В итоге пишу коротко:

«Занята».

Отправляю и сразу жалею.

Что я написала? «Занята»? Серьёзно? Я что, в школе? Мы играем в «кто кого динамит»?

Телефон пиликает. Он ответил.

«Хорошо. Не отвлекаю».

Всё. Ни «перезвони», ни «когда освободишься», ни «соскучился». Просто «хорошо, не отвлекаю».

Я отбрасываю телефон на кровать, как будто он горячий.

Вот и всё. Вот и поговорили.

Весь день я хожу по квартире как зомби.

Убираюсь. Перебираю вещи. Стираю. Готовлю. Делаю всё, чтобы не думать. Но мысли лезут, как тараканы.

Я прокручиваю вчерашний день снова и снова. Каждую минуту. Каждое слово.

Как он открыл дверь. Как улыбнулся. Как сварил кофе. Как сидел рядом на кухне. Как сказал «я не из таких». Как держал за руку в гостиной. Как обнял в прихожей.

Господи, Аня, ты ведёшь себя как влюблённая идиотка.

Я злюсь на себя. Злюсь дико, до скрежета зубовного.

Что ты о себе возомнила? Он — генеральный директор. У него деньги, власть, положение. У него, наверное, бабы такие, что тебе и не снились. Модели, актрисы, бизнес-леди. А ты кто? Стажёрка из детдома, которая доедает макароны и переводит последние тысячи названной сестре в детдом.

Зачем ты ему? Ответ простой — низачем.

Развлечение. Новенькая. Экзотика. Детдомовская Золушка, которую можно погладить по головке, а потом выбросить.

И ты повелась. Как последняя дура. Поехала к нему домой. Позволила себя обнимать. Руку ему дала. Растаяла от нескольких тёплых слов.

А он что сделал? Ничего особенного. Просто был вежлив. Просто не лез. Просто сказал то, что любая баба хочет услышать.

Ты для него — эпизод. А он для тебя… что?

Я останавливаюсь посреди комнаты с тряпкой в руках.

А он для тебя что?

Я не знаю. Я правда не знаю.

Но сердце колотится, когда я думаю о нём.

В три часа дня я снова проверяю телефон.

Сообщений нет.

Я лезу в переписку, перечитываю всё подряд. То, как мы начинали. Его первое письмо. Его «рад, что вы написали». Его сообщения в субботу утром.

«Доброе утро. Красавица уже встала?»

«Анна, вы где? Я адрес обещал прислать».

«Анна? Всё в порядке?»

Он тогда волновался. Писал три раза подряд. А сегодня — одно сообщение за полдня.

Что изменилось?

Может, он понял, что я не та, за кого себя выдаю? Может, я ляпнула что-то не то? Может, он просто поиграл и наигрался?

Я лезу в голову, вспоминаю каждое своё слово. «Трахнете и уволите». «Я не умею верить». «У меня за спиной никого нет».

Дура. Зачем я это сказала? Зачем показала ему свою слабость? Теперь он знает, что я одна, что мне не на кого опереться, что меня можно брать голыми руками.

Я ненавижу себя. Ненавижу за то, что поехала. За то, что открылась. За то, что поверила.

Да я и не верила, вообще-то. Я же сказала — попробую. Осторожно. Медленно.

Но попробовала — и уже внутри всё перевернулось. Уже жду его сообщений. Уже скучаю по его рукам. Уже хочу снова увидеть.

Как это вообще работает? Как можно привязаться к человеку за один день?

Я сажусь на пол, обхватываю голову руками.

Ленка была права. Я дура.

В пять часов я не выдерживаю и звоню Лене.

Она берёт трубку сразу, будто ждала.

— Анька! Ну как? Рассказывай!

— Лен, — говорю я, и голос дрожит. — Я, кажется, влипла.

— В смысле?

— В смысле… не знаю. Я была у него вчера. Мы говорили, он меня обнимал, руку держал. А сегодня он написал один раз, я ответила «занята», и всё. Тишина.

— И чё?

— В смысле «чё»?

— А ты ему написала ещё что-то?

— Нет.

— Почему?

— Потому что… — я запинаюсь. — Потому что не хочу навязываться. Потому что если он хочет — напишет сам.

— Ань, — Лена вздыхает. — Ты чего как маленькая? Он тебе написал утром. Ты ответила «занята». Что он должен делать, по-твоему? Ломиться в закрытую дверь? Ты же сама сказала, что просила его не давить.

— Но он мог бы…

— Что? Написать ещё? А если бы он написал ещё, ты бы что подумала? Что он навязывается? Что он слишком хочет? Что он играет?

Я молчу.

— Ань, ты сама себя загоняешь. То тебе плохо, что он пишет, то плохо, что не пишет. Ты определись уже.

— Я не знаю, Лен. Я запуталась.

— Слушай, — голос у неё становится мягче. — Ты просто испугалась. Ты не привыкла к хорошему. Тебе кажется, что если что-то хорошо — значит, обязательно подвох. Но вдруг нет? Вдруг он реально нормальный?

— А если нет?

— А если нет — тогда ты ничего не теряешь. Ты узнаешь это раньше, чем успеешь влюбиться по-настоящему.

— Поздно, — шепчу я. — Кажется, уже успела.

— Ох, Анька… — Лена вздыхает. — Ну ты даёшь. Ладно. Слушай сюда. Выдохни. Не дёргайся. Если он напишет — ответь нормально, без игр. Если нет — значит, не судьба. Но ты себя не грызи. Ты сделала всё правильно.

— Правда?

— Правда.

— Ты с чего вдруг вообще в таком разбираться научилась?

— А я умная. Умудрённая жизненным опытом.

— В шестнадцать? Опытом?

— Пф! Ладно. Я тебя люблю. Ты справишься.

— Спасибо, Ленуська.

— Не за что. Целую.

— Целую.

Кладём трубку. Я сижу на полу и смотрю в стену.

Ленка права. Я сама себя загоняю.

Но легче не становится.

Вечер тянется бесконечно.

Я перебираю вещи, читаю, смотрю в телефон. Он молчит.

В девять я уже готова лезть на стену. В голове крутится одно и то же: написать или нет? Написать или нет?

Если я напишу — покажу, что мне нужно. Что я жду. Что я уже привязалась.

Если не напишу — буду сидеть и сходить с ума.

Я выбираю второе. Потому что гордость. Потому что привыкла не просить. Потому что если он хочет — пусть сам.

В десять я ложусь в кровать. Телефон кладу на тумбочку экраном вверх — чтобы сразу увидеть, если придёт уведомление.

Он не приходит.

В одиннадцать я выключаю свет. Лежу в темноте, смотрю в потолок. В голове пустота и боль одновременно.

Всё. Конец. Наигрался и бросил.

Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть. Не получается.

Ворочаюсь с боку на бок. Считаю овец. Дышу глубоко.

Ничего не помогает.

А потом, когда я уже почти проваливаюсь в сон, память вдруг выдаёт картинку.

Его руки на моей талии.

Я вздрагиваю, открываю глаза. Сердце колотится.

Картинка не уходит. Я вижу его лицо, его глаза, его улыбку. Слышу его голос: «Можно тебя обнять? Просто обнять».

По телу пробегает дрожь.

Я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить. Как он смотрел на меня. Как держал за руку. Как прижимал к себе в прихожей. Как пах его парфюм — древесный, тёплый, мужской.

Рука сама ложится на живот. Потом ниже.

Я представляю, что это его руки. Его пальцы. Его губы.

Стыдно? Должно быть стыдно. Но я одна в темноте, и никто не видит, и я позволяю себе эту слабость.

Я вспоминаю, как он сидел рядом на диване. Как его плечо касалось моего. Какое у него было дыхание — ровное, глубокое.

Пальцы двигаются сами. Медленно, осторожно, как он вчера.

Я представляю, что он целует меня. Не так, как на балконе — жадно, торопливо. А так, легко, будто спрашивая. И я отвечаю. Тоже медленно.

Тело отзывается сразу. Жар разливается по животу, по ногам, по кончикам пальцев.

Я кусаю губу, чтобы не застонать вслух. Соседка за стеной, наверное, уже спит, но мало ли.

В голове — он. Только он. Его глаза. Его руки. Его голос.

Я представляю, что он рядом. Что это он меня трогает. Что это его пальцы внутри меня. Что он шепчет что-то ласковое, как тогда: «Моя хорошая».

Оргазм накрывает неожиданно — волной, от которой выгибает спину и начинает трясти. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать. Сердце колотится где-то в ушах.

Несколько секунд я лежу, тяжело дыша, и смотрю в потолок.

А потом накатывает.

Что я сделала? О чём я думала? Я только что кончила, представляя мужика, который, возможно, просто играет со мной. Который сегодня даже не написал. Которому я, может быть, уже нафиг не нужна.

Стыд прожигает изнутри.

Я натягиваю одеяло до подбородка, сворачиваюсь калачиком. Глаза щиплет от слёз.

Какая же я дура. Какая же я наивная дура.

Но сквозь стыд, сквозь слёзы, сквозь злость на себя пробивается другое. Тёплое. Сладкое. То, от чего сердце замирает.

Его руки. Его голос. Его слова.

Я хочу его видеть. Снова. Ещё. Несмотря ни на что.

И от этого желания становится ещё страшнее.

...Я засыпаю в какой-то момент, проваливаюсь в сон как в чёрную яму.

Утро понедельника встречает меня серым небом за окном и тяжёлой головой.

Я встаю, плетусь в душ, долго стою под горячей водой. Мысли ворочаются медленно, как камни.

Вчерашняя ночь кажется дурацким сном. Стыдным, липким, неправильным. Я трогала себя, думая о нём. О мужике, который, может быть, уже забыл, как меня зовут.

Выхожу из душа, смотрю в мутное зеркало. Оттуда на меня смотрит бледная деваха с синяками под глазами и затравленным взглядом поверх веснушек.

— Ты хоть понимаешь, — шепчу я своему отражению, — что между вами пропасть?

Она молчит. Но я знаю ответ.

Пропасть. Огромная, мать её, пропасть.

Я одеваюсь, выхожу из дома. В автобусе, в метро, в толпе — я думаю об этом.

Кто он? Генеральный директор. Собственная квартира в центре с панорамными окнами. Дорогущая тачка. Рестораны, где ужин стоит как моя зарплата за месяц. Отдых за границей. Вещи, которые я даже в руках не держала.

А кто я? Стажёрка. Сирота. Деньги считаю до зарплаты. Перевожу последнюю тысячу Ленке на прокладки. Ем макароны три дня подряд.

Что между нами может быть общего?

Я вспоминаю вчерашний день. Как он сидел на своей кухне, в своей дорогой квартире, и пил кофе из красивой кружки. А я сидела напротив — в дешёвых джинсах, с кедами за тысячу рублей, и сжимала эту кружку так, будто она могла сломаться.

Он смотрел на меня. Говорил какие-то слова. Держал за руку.

Что он видит, когда смотрит на меня?

Детдомовскую? Нищую? Убогую?

Или ему просто нравится экзотика? Девочка с дна, которую можно погладить по головке, почувствовать себя благодетелем, а потом отправить обратно, в её крохотную комнату и соседку с подагрой?

В метро я стою, вцепившись в поручень, и смотрю в одну точку.

Вокруг меня люди. Нормальные люди. С нормальной жизнью. У кого-то есть родители, которые звонят по выходным. У кого-то есть квартира, доставшаяся от бабушки или заработанная своими руками. У кого-то есть просто уверенность, что завтра будет день, и ничего страшного не случится.

А у меня — ничего. Только Ленка. Только работа. Только эта дурацкая надежда, что однажды всё изменится.

И тут появляется он.

Смотрит на меня. Говорит тёплые слова. Обнимает.

И мне какого-то рожна сразу кажется, что вот оно — случилось.

А утром я просыпаюсь и понимаю: ничего не случилось. Это я для него — эпизод. А он для меня — целая вселенная, в которую мне вход закрыт.

Потому что такие, как я, не входят в такие вселенные.

Мы можем только подносить кофе на корпоративах. Можем стоять в углу и смотреть, как они танцуют с такими же, как они. Можем делать вид, что мы свои, пока не попросят выйти вон.

Я вспоминаю его квартиру. Эти окна во всю стену. Эту Москву под ногами. Эту чистоту, этот порядок, эту дорогую простоту.

И рядом — мою комнату. Восемь метров. Кровать, стол, шкаф. Кружка с отбитой ручкой.

Я сжимаю поручень так, что костяшки белеют.

Как он мог позвать меня туда? Как он мог смотреть на меня и не видеть эту разницу? Или он видел? Может, именно это ему и нужно? Контраст? Ощущение, что он — бог, а я — никто?

...Я выхожу из метро, иду к офису. В стеклянных дверях отражается моя фигура — сгорбленная, усталая, с потухшим взглядом.

А внутри, за этими дверями, он. Где-то там, на своём этаже, в своём кабинете, с видом на город. Пьёт свой кофе из красивой кружки. Думает о своих делах.

Думает ли он обо мне?

Наверное, нет.

Я захожу в лифт, нажимаю кнопку своего этажа. В лифте зеркала. Я вижу себя со всех сторон — и везде одно и то же: чужая. Здесь чужая. В его жизни чужая. Везде.

— Возьми себя в руки, — шепчу я себе. — Работай. Не думай о нём.

Лифт открывается. Я выхожу в коридор.

И первое, что я вижу — его. Он стоит у окна в конце коридора, спиной ко мне, смотрит на улицу.

Сердце пропускает удар.

Я замираю. Не знаю, идти дальше или спрятаться.

Он оборачивается. Смотрит на меня. Улыбается чуть заметно.

— Доброе утро, Анна.

— Доброе, — выдавливаю я.

Всё. Две секунды. Два слова. И он уходит по своим делам.

А я стою посреди коридора и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Потому что за эти две секунды я поняла одну простую вещь.

Мне плевать на пропасть. Мне плевать на разницу. Мне плевать, что он бог, а я никто.

Я просто хочу, чтобы он снова посмотрел на меня. Вот так. С улыбкой.

И от этого желания хочется выть.

Друзья! Каждой новой книге нужны лайки. Если вы всё еще читаете, могу предположить, что Вам нравится? Если да, не стесняйтесь выражать мнение лайком или комментарием. Пожалуйста. Автору очень нужна обратная связь. Спасибо!