Стефани Ферет Апология любви

Стефани Ферет

Апология любви

Роман

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечет установленную законодательством ответственность.

Возрастное ограничение 18+

Часть первая

Начало

Глава 1

Стеф

В тот день Париж затянуло тяжёлым небом. Серые тучи повисли над городом, будто придавив его после завершения судебного процесса.

У главного входа в здание суда кипела жизнь: галдящие репортёры, словно возбуждённые звери, толпились у ворот в ожидании эмоций, ошибок, боли, слёз — чего угодно, что можно было бы превратить в сенсационный заголовок. С обратной стороны, у служебного выхода, стояла гнетущая тишина.

Оттуда выбежала девушка: её губы дрожали, руки беспорядочно перебирали карманы, цеплялись за волосы, касались лица, которое всё ещё сохраняло вынужденное равнодушие. Она добежала до ограждения и резко остановилась, согнувшись пополам. Опустив голову к светло-серой плитке дорожки, её рука вцепилась в холодные стальные прутья, как в единственную опору, и крепко сжимала их. Продолжая смотреть вниз, девушка закрыла глаза и попыталась привести учащённое дыхание в порядок. Слова судьи всё ещё звучали в голове, но их смысл оставался непринятым.

Когда позади раздался строгий голос тёти, девушка резко открыла глаза, точно в испуге, и медленно обернулась.

— Ваше поведение недопустимо. Впрочем, я не удивлена — с таким отцом…

Мадам де Верже смотрела на племянницу свысока, кутаясь в соболиный полушубок. Её острый подбородок был чуть приподнят, словно она обращалась не к ней, а к воздуху над её головой. Рядом с тётей шли помощник Хуго Гар и адвокат Карл Дрю.

— Стефани, прошу вас, примите мои извинения. Я сделал всё, что было в моих силах, — произнёс Карл, приблизившись.

Этот тучный мужчина в тесном пиджаке, пуговицы которого едва держались, осторожно коснулся её плеча и тяжело вздохнул.

Стеф держалась ровно, но отсутствие хотя бы тени искренности в извинениях заставило проводить его звериным взглядом.

— Я подам апелляцию, — спокойно, но неуверенно сказала Стеф, обращаясь к мадам де Верже. — И не смейте при мне упоминать отца, особенно в таком тоне. Вы позорите его память, мадам.

Тётя хмыкнула и коротко кивнула.

— Ни одна, запомните, ma chèrie1, ни одна принадлежащая мне впредь картина не возместит подорванного здоровья и искалеченной жизни моей сестры. Примите поражение с гордостью и достоинством — если ваша порода вообще знает значение этих слов. Хуго, allez2.

Хуго был горбатым, худощавым, седовласым стариком. Он раскрыл зонт над своей госпожой и проводил её к машине. Стеф не сводила взгляда с тёти, а затем и с автомобиля, пока тот не скрылся за углом.

Будь в Стеф хоть немного безрассудства или хотя бы силы, вытянутые из неё неделей голода и подготовкой к заседанию, она наверняка попыталась бы вырвать металлический столбик ограждения и швырнуть его в проклятую машину. От мыслей о расправе, рождённых чувством несправедливости, Стеф отвлек единственный живой силуэт на пустой улице.

Среди деревьев, чьи листья сохраняли форму, но утратили цвет, будто кто-то намеренно вытянул из них зелень, на скамье сидел человек в серой толстовке с накинутым капюшоном. Он сидел спиной к девушке, неподвижно, как часть пейзажа. Похожую толстовку когда-то носил её отец — и одной этой ассоциации хватило, чтобы Стеф почувствовала, как отчаяние сжало её сильнее.

Неужели тот день мог стать ещё хуже?

Пешком она направилась к единственному и, вместе с тем, последнему месту, где могла получить помощь. С бульвара Бессьер она свернула на бульвар Ней. Вдоль улицы тянулись бесцветные одинаковые дома, обанкротившиеся магазины, когда-то, должно быть, процветавшие, и люди, чьих лиц Стеф не различала, будто их и вовсе не существовало.

Спустя примерно час утомительной, ставшей уже привычной ходьбы она добралась до психиатрической клиники в районе Сен-Дени. Медсестра провела девушку во внутренний двор, со всех сторон окружённый высокими стенами здания.

Среди немногочисленных пациентов в больничных одеждах Стеф быстро отыскала нужную. В дальнем углу, под тенью деревьев, на траве сидела женщина. Кожа её лица была тусклой, с сероватым оттенком; под глазами темнели тяжёлые, пугающие круги. Руки, лежавшие на коленях, казались непривычно худыми, а кожа на них свободно собиралась складками, будто тело за короткое время лишилось внутренней силы.

Трудно было поверить, что когда-то этой женщиной восхищались и называли воплощением французской красоты. Её худые пальцы медленно обрывали лепестки белого цветка.

Стеф подошла к ней. Женщина медленно подняла голову: веки у неё то и дело непроизвольно дёргались, а лицо оставалось неподвижным и безжизненным.

— Мадам де Верже выиграла суд, — тихо сказала Стеф.

— Передай ей мои поздравления, — медленно ответила женщина, выговаривая слова с усилием.

— Она не желает меня слушать. Я хочу, чтобы ты поговорила с ней.

Женщина медленно покачала головой, словно в замедленной съёмке. Стеф глубоко вздохнула, задержалась на месте, будто собираясь уйти, но всё-таки заставила себя подойти ближе и села рядом.

— Мам… Она избивала меня, лишала еды и обращалась со мной хуже, чем со своими собаками, будь они прокляты. Суд отклонил это за недостатком доказательств. Ты должна понимать, на что она способна. Почему ты не пытаешься защитить меня?

Мать ничего не ответила и продолжила обрывать лепестки, глядя перед собой притуплённым взглядом.

— Весь последний год я упахивалась на двух работах, чтобы оплатить адвокатов и судебные расходы. Я по уши в долгах, а живу… — Стеф осеклась. — Неважно. Что мне сделать, чтобы ты вспомнила, кто я? Мам, я твоя дочь.

Стеф осторожно положила руку на плечо матери, но та поспешно, насколько позволяла её вялость, стряхнула прикосновение.

— Ты не моя дочь.

— Не повторяй это…

— Ты дочь тех журналисток… натурщиц… горничных…

— Прекрати, — сказала Стеф неожиданно громко для самой себя и, заметив обращённые на неё взгляды наблюдавших врачей, тут же понизила голос: — поговори с сестрой.

— Нет. Уходи.

— Мам…

— Уходи. И больше не приходи. Никогда.

Стеф ещё несколько минут сидела рядом, наивно ожидая возвращения прежней матери — той, чья улыбка сияла на званых вечерах и чей ласковый голос будил её по утрам в детстве. Наконец она поднялась и направилась к выходу.

— Тебе следовало уйти вместе с отцом, — напоследок сказала мама.

Эти слова никак не отразились на лице Стеф. Мелькнула только короткая мысль, что она и сама часто об этом думает.

Теперь оставалась одна надежда — апелляция, рассмотрения которой придётся ждать не меньше полугода.

Мог ли этот день стать ещё хуже?

***

Стеф направилась на работу и по пути остановилась на набережной Д’Орсэ.

Сев на свободную скамью у моста, она вынула из кармана лист со списком изъятого имущества. В нём значились фамильные драгоценности, объекты недвижимости, коллекции винтажных вещей, отцовские произведения искусства и другие предметы, чья ценность заключалась в воспоминаниях, а не в роскоши.

Глаза защипало от подступивших слёз, которым Стеф не позволяла показаться миру, когда в списке она увидела собственный портрет, написанный в академической манере. Отец собирался подарить его на совершеннолетие вместе с первой машиной, но судьба, похоже, приготовила иной — трагичный и несправедливый — исход.

Стеф смяла лист и бросила его в урну. Она проглотила подступающую боль, нащупала в пачке последнюю сигарету и поднесла к ней зажигалку.

Мадам де Верже действительно ненавидела отца Стеф, но как юридически возможно лишить единственную наследницу всего? Какую часть наследства получили адвокаты и свидетели? Эти мысли были слишком невыносимы. Однако больше всего её мучила судьба картин отца. Мадам де Верже наверняка найдёт для них покупателей, но для Стеф само назначение цены его работам казалось преступлением, а мысль об их продаже вызывала стыд: именно на ней лежала ответственность, с которой она не справилась.

От гнетущих размышлений её отвлекла девушка, которая прошла мимо и говорила по видеосвязи звонким, живым голосом.

— Смотри, бабуль, вон Эйфелева башня. Её уже видно!

Французский у незнакомки был чистым, но в речи слышался южный акцент. Стеф поняла, что незнакомка приехала из провинции.

— Очень красиво, Каролин, — ответила бабушка искажённым динамиками голосом. — Ох, надеюсь, тебе на всё хватит, мы с мамой постараемся…

— Нет-нет, ты не переживай! Я всё понимаю, буду экономить, как смогу и…

Голоса стихли, когда Каролин свернула на дорожку и скрылась за деревьями. Провожая её взглядом, Стеф заметила, как из рюкзака девушки что-то бесшумно выпало в сухую листву, но не придала этому значения и посмотрела в сторону моста.

Там, у подножия, опираясь на перила, стоял знакомый молодой человек. Стеф узнала в нём сына ведущих известного тревел-шоу. И сразу вспомнились разговоры, будто он иногда то ли гостил, то ли работал подмастерьем у её отца, но вживую Стеф ни разу его не видела.

Его звали Адриан, если память не подводила. В жизни он оказался заметно привлекательнее, чем на экране. В его серо-голубых глазах читался спокойный и внимательный нрав, на скулах лежал мягкий румянец, а кожа была ровной и чистой. Стеф неожиданно захотелось коснуться его светлых, чуть растрёпанных ветром волос.

Стеф уже не помнила, когда в последний раз смотрела передачи или блоги его родителей, но по обрывкам воспоминаний ей показалось, что за это время Адриан заметно окреп и стал похож на спринтера.

Адриан улыбнулся, заметив девушку, явно наблюдавшую за ним. Их взгляды встретились и удержались друг на друге. Его улыбка, светлая и располагающая, могла бы привлечь внимание любой, но Стеф, выдыхая густой дым, уловила в ней едва заметную нарочитость: будто Адриан заставлял себя улыбаться, и в этой улыбке чувствовалось что-то тревожное. К счастью, в Стеф ещё оставалась прежняя смелость, и пугающее скорее притягивало её, чем отталкивало.

Их короткий обмен взглядами прервался, когда Стеф вспомнила о работе. Она отвернулась, взяла сумку, затушила сигарету и быстро зашагала по узкой аллее.

Юноша проводил её взглядом. Его внимание скользнуло по каждому шагу, по русым прядям, пружинившим на плечах при торопливой походке, и остановилось на том, как она на ходу приоткрывала пухлые губы, вдыхая прохладный воздух.

Адриан неторопливо прошёл к скамье, опустив руки в карманы, в той расслабленной, прогулочной манере, которая казалась естественной. Он поднял из урны смятый лист. Развернув его, он прочитал список изъятого имущества так же, как обычно просматривал светские сплетни: быстро и без особого интереса, но всё же отмечая в памяти нужные детали.

— Salut3. Ты чего в урне роешься?

Услышав голос за спиной, Адриан спокойно обернулся и увидел Алекса — в выглаженном синем костюме, начищенных ботинках и с журналом France Football4 в руках.

— Salut, — Адриан убрал свёрнутый лист в карман, так и не ответив на вопрос. — Ты как тут оказался?

Алекс устало плюхнулся на скамью, выбросил журнал в урну и размял плечи, прежде чем ответить:

— Мамаша по магазинам бродит, я улизнул.

— Тебе снова попадёт, — Адриан сел рядом.

— Я уже избавился от улик, — Алекс усмехнулся, кивнув в сторону урны.

Адриан едва заметно улыбнулся, не меняя выражения лица. Их взгляды скользнули к тихой набережной.

— Кстати, всё не было времени поблагодарить тебя за помощь в подготовке. Меня взяли! — Алекс хлопнул друга по плечу.

— Я видел списки.

— Всё-таки ты знал? Ты хоть чему-нибудь удивляешься?

— Да. Если тебя не отчислят после первого курса, я очень удивлюсь.

Алекс рассмеялся, а затем добавил:

— Не то чтобы я прямо горел желанием, но, понимаешь, это лучше домашнего обучения. И ещё потому, что я не прошёл по баллам в Кембридж. Кто же знал, что там такой строгий отбор! Даже тут фамилия не пригодилась.

— Зато будешь каждый день видеться с друзьями.

Как только эти слова сорвались с губ Адриана, с Алекса словно спала маска наигранного позитива. Он постепенно поник и глубоко вздохнул.

— Что случилось? — спросил Адриан не из любопытства, а из привычной вежливости.

— Они ни разу меня не навестили, когда… ну, ты знаешь. Мы едва общались все эти годы. Я в общем чате состою, да и только…

У подножия моста показалась стройная дама. Возрастные морщины на её лице не старили, а, напротив, придавали чертам строгость и властность.

— Александр-Аполлон де Труа, живо сюда.

Алекс выпрямился уже на первой букве своего имени и мгновенно натянул привычную маску безупречного аристократа. Он поднялся и направился к матери выверенной походкой. Адриан пошёл следом.

— Bonjour5, мадам де Труа, — вежливо произнёс Адриан.

— Здравствуй, Адриан. Как поживают твои родители? — теперь её голос звучал мягче.

— Вернулись из Праги, мадам. Сейчас в полугодовом отпуске.

— Любопытная деталь, юноша: у кого ни спроси о ваших родителях, первым делом отвечают, в какой точке света они на этот раз.

— Полагаю, вы правы.

— Что ж, нам уже пора. Было приятно увидеть вас.

— Взаимно, — кивнул Адриан.

Они попрощались, и, когда Алекс с матерью скрылись на другой стороне моста, Адриан направился по дорожке туда, где незнакомая девушка что-то уронила. На земле лежала совсем новая книга Мишеля Монтеня «Опыты»6, чьи страницы ещё не знали внимательного чтения, и ни один взгляд не задерживался на них достаточно долго, чтобы вдохнуть в строки жизнь.

На форзаце было выведено: «À ma petite-fille bien-aimée. Félicitations pour ton admission!7», а ниже, более тонким, наклонным почерком: «Propriété de Caroline Fleur8».

Этой неизвестной Каролин удивительно повезло уронить книгу именно здесь и именно сейчас, ведь Адриан без труда вспомнил список студентов своего факультета. Впрочем, всякая случайность лишь кажется случайностью — чаще это всего лишь маска необходимости, которую судьба надевает на свои намерения.

***

Тем временем Стеф добралась до ресторана, где работала официанткой. Он находился на улице Клёр, известной своими лавками деликатесов. Когда-то Стеф покупала здесь продукты, не задумываясь о цене. Теперь же эта улица стала для неё роскошью, на которую она не могла себе позволить даже смотреть.

Минуты, украденные у неё на набережной тем загадочным юношей, обернулись опозданием, и Стеф ускорила шаг. Спешка, неудобная обувь и рассеянность после пережитого привели к тому, что, идя по узкой улице, она не заметила распахнувшуюся перед ней дверь.

Весь удар пришёлся на нос, мгновенно вспыхнувший болью, и на лоб, где тут же выступила алая царапина. Стеф рефлекторно отпрянула и зажала лицо руками.

— Merde9! — вскрикнула Стеф. — Как же больно!

— Простите! — раздался мужской голос. — Ради бога, простите, я слишком резко открыл дверь. Дайте посмотреть. Мне ужасно неловко…

Алекс попытался осторожно убрать её руки от лица, чтобы оценить ушиб, но Стеф резко отстранилась.

— Не трогайте меня! — бросила она.

В этот момент из дверей показался мужчина в костюме и обратился к Алексу:

— Месье де Труа, мадам требует вашего присутствия.

— Одну минуту. Позвольте… А?

Но девушки уже не было: пока Алекс отвлёкся, Стеф поспешила к ресторану, на ходу вытирая выступившую кровь.

Неужели этот день мог стать ещё хуже?

Едва войдя в ресторан, Стеф сразу почувствовала напряжение. Разговоры почему-то смолкали, коллеги встречали её сочувственными взглядами. Причин для этого могло быть слишком много, и Стеф не стала ничего спрашивать, а молча ушла в подсобку завязывать фартук.

Через минуту в дверях появилась коллега, с которой Стеф общалась только на работе.

— Salut… Мне очень жаль… Но… — коллега отвела взгляд и замялась.

Стеф слишком хорошо знала этот тон — так сообщают плохие новости. Ей хотелось закричать, но она лишь крепче затянула завязки фартука. Мир не имел права обрушивать на неё столько всего за один день.

— На меня просто повесили это, прости, что ты слышишь это от меня. Ты же знаешь, я не желаю тебе зла, я пыталась тебя отстоять. Правда! — коллега нервно жестикулировала. — Твоя тётя надавила на босса и пригрозила испортить репутацию ресторану, если ты останешься здесь работать…

— Я поняла, — сухо кивнула Стеф, словно именно этого и ожидала. — Хорошего дня.

Она сорвала фартук и поспешно вышла из ресторана, успев незаметно взять пару булочек в качестве «компенсации». Воровством она это не считала, ведь забирала только уценённые, которые всё равно выбрасывали через пару часов, если их не успевали продать. Для постоянно недоедающей девушки смотреть на это было невыносимо.

***

Путь до дома был неблизким, если, конечно, старую и ветхую мастерскую отца вообще можно было назвать домом. Гордость не позволила Стеф попросить расчёт на работе. Пусть этих денег и не хватило бы на судебные долги, но на неделю поездок в метро — наверняка.

Несколько часов она шла по живописным, многолюдным улицам, невольно возвращаясь к воспоминаниям: мимо бара, где однажды они с друзьями оставили больше десяти тысяч евро за вечер; мимо музея Д’Орсе, куда она часто ходила с отцом… Теперь всё это казалось чужим. На все воспоминания ложился обугленный отпечаток настоящего.

Когда на город опустился ранний вечер, Стеф вошла в холодную мастерскую и включила обогреватели. Внутри пахло деревом и сыростью, но ей чудился запах отца, будто впитавшийся в деревянные стены. На полу лежал матрас с красным пледом; на стуле рядом стояла тарелка с трещиной, винтажная чашка и фотография отца в позолоченной рамке. Вещи редкие, но почти ничего не стоящие. И всё же Стеф не продала бы их, даже находясь на грани голодной смерти.

Стеф укуталась в плед и открыла смартфон, который предложил подборку: «Ваши счастливые моменты». Она почему-то усмехнулась, посмотрела на потолок — к счастью, ещё целый, — словно спрашивая: «Вы издеваетесь?», и открыла галерею.

На первом фото она стояла с отцом. Голубое платье мягко облегало фигуру, длинные светлые волосы грациозно развевались на ветру, а на лице сияла по-настоящему счастливая улыбка. В одной руке был бокал шампанского, а другой она крепко держала отца за руку.

Коснувшись нынешних сухих, ломких волос, Стеф не узнала себя. Это пугало сильнее, чем следующая фотография: скриншот новостной сводки с заголовком «Единственная наследница запятнала репутацию откровенным видеороликом». Интернет работал плохо и не прогрузил фрагмент видео, но Стеф и без того помнила его.

«— Ша-арль, не надо… — всплыло в памяти её собственное, неловко-смеющееся.

— Брось, пусть знают, — ответил голос.

— Я не хочу…

— Когда женщина говорит «не хочу», это значит «да, но поуговаривай», — прозвучало следом».

Стеф объяснила себе это воспоминание сильным опьянением, когда всякий контроль покинул её. Будь она в тот день менее пьяна, то, возможно, сумела бы обратить всё в свою пользу, но теперь об этом уже не имело смысла думать.

Сразу — по вполне предсказуемой цепочке — в мыслях возникли и менее интересные заголовки: «Габриэль Вирель: гений или убийца?»; «Знаменитый супруг довёл жену до психоза»; «Очередной скандал семьи Вирель: любовные похождения Габриэля Виреля».

Она положила телефон экраном вниз и закрыла лицо руками, будто пытаясь спрятаться от мира и хотя бы на мгновение повернуть время вспять — на пару лет назад, когда была королевой коллежа, отец находился на пике популярности, квартира всегда была полна гостей, а сама Стеф не пропускала ни одной вечеринки, успевая при этом учиться на высшие баллы и прокладывать себе дорогу к яркому будущему.

Стеф поднялась и подошла к зеркалу. Отражение показалось отвратительным, но она не стала всматриваться: взгляд сам собой скользнул к лежащей рядом бритве. Она медленно взяла её, словно музейный экспонат, исследуя больше свои мысли, чем предмет.

На секунду мир сузился до линии сверкающей стали, и в памяти всплыло материнское: «Лучше бы ты ушла вместе с отцом».

В ушах отдавался собственный сердечный ритм, ускоряющийся с каждой мыслью. Мышцы на запястьях напряглись, и Стеф перевела взгляд на фотографию отца.

Родные черты неожиданно придали ей сил, и в них она нашла последнюю опору — завтра должен был начаться первый учебный день. Поступление в Сорбонну было решено ещё при жизни отца; в подростковые годы Стеф пыталась изменить свой путь и выбрать другую специальность, но в итоге осталась без выбора вовсе.

На мгновение показалось, будто в холодной мастерской стало теплее, словно рядом возникло знакомое присутствие — тихое и спокойное, как прежде, когда отец стоял у неё за спиной. Она словно физически ощутила его одобрительное объятие и заботливый голос, который произнёс на ухо:

— Ты справишься.

Глава 2

Каролин

Перламутровое небо Латинского квартала Парижа окрашивало старинные фасады в приглушённые оттенки, особенно подчёркивая строгую торжественность Сорбонны.

Архитектура, впитавшая дыхание столетий, манила естественным величием и одновременно пугала: на фоне бесцветных облаков здание напоминало мрачный готический замок, где упыри будто затаились в ожидании свежей крови, что однажды сама переступит порог.

Шагая в толпе незнакомых студентов, Каролин внезапно замерла. Сначала её взгляд упёрся в массивный фасад, затем — в собственное будущее, показавшееся не менее тяжеловесным. На мгновение ей почудилось, что она стала ниже ростом; тонкая капля пота выступила на виске и медленно скатилась по неумело нанесённому слою тонального крема.

Это место, основанное Робером де Сорбоном — духовником короля Людовика IX, — давно отступило от своих первоначальных благородных идей и из теологического колледжа для бедных студентов превратилось в символ французского образования, став светским университетом.

Каролин всем своим существом надеялась пройти похожую трансформацию, хотя и удобно забывала, что прежде чем обрести нынешнее величие, университет пережил закрытие во время Французской революции и последующие реформы, перекроившие саму его структуру.

В стенах этого архитектурного шедевра Каролин ожидала ознакомительная лекция по философии, откуда потом ей придётся направиться в другой кампус.

Ко входу она шла так, словно ступала по тонкому льду, убеждая себя, что всё это не сон и что лёд под ногами не треснет.

Теперь она жила в Париже, в съёмной квартире в Сент-Уэне, училась в Сорбонне и начинала путь в самостоятельную взрослую жизнь. Если бы кто-нибудь сказал ей об этом год назад, Каролин лишь рассмеялась бы над забавной фантазией, которая теперь стала её реальностью.

До входа она не дошла, поскольку остановилась неподалёку от заинтересовавшей её компании молодых людей, и прижала к груди рюкзак, тревожно впившись в ткань ногтями. Каролин повезло стоять достаточно близко, чтобы слышать разговоры, и при этом достаточно поодаль, чтобы это не выглядело как неприличное подслушивание.

Единственная девушка в компании выглядела так, будто сошла с обложки глянцевого журнала. Каролин и представить не могла, что в жизни бывают настолько безупречно красивые девушки. Белокурые пряди лежали так идеально, что казалось, её родители заранее выдали ветру инструкцию, как с ними обращаться; светлая кожа казалась отретушированной, словно с включённым эффектом сглаживания, а из накачанных губ лился тонкий голос и доносился задорный смех.

На её брендовую, безупречную одежду Каролин старалась не смотреть: в такие моменты ей отчаянно хотелось развернуться и купить билет до Перужа — родного провинциального городка.

Судя по разговорам, девушку звали Мелани; она держала за руку своего парня Мишеля. Юноша был на голову выше, с осветлёнными кудрявыми. С ними стояли ещё двое парней с сигаретами.

— Шарль, а про нашего преподавателя уже ходят слухи? Я слышала, он американец, — обратилась Мелани к одному из курящих.

— А не канадец ли? — вспомнил Мишель.

— Разберёмся, малышка. Я ещё в его грязном белье покопаюсь, — подмигнул Шарль.

Шарль с виду напоминал добродушного героя из подростковой комедии. Он почти постоянно улыбался, и на щеках появлялись ямочки, а непослушные волосы шоколадного оттенка очаровательно развевались на ветру. Однако миловидная внешность не мешала ему сыпать грязными сплетнями, густо приправленными бранью. Парень, стоявший рядом, слушал его и время от времени согласно кивал.