Стас Самойлов Внутри

Резкий, как удар током.

Сердце подпрыгивает.

Кто это?

Я никого не жду.

Соседи?

Курьер?

Полиция?

Я не делал ничего противозаконного, но это неважно — когда звонят в дверь без предупреждения, это всегда катастрофа.

Я замираю.

Пусть позвонят ещё раз — тогда я пойму, насколько это серьёзно.

Тишина.

Не звонят. Значит, это была проверка. Кто-то проверял, дома ли я.

Воры? Или коллекторы? Или кто-то из прошлого, кого я вытеснил, но он нашёл меня?

Я подхожу к двери на цыпочках. Смотрю в глазок. Там никого.

Это хуже. Это значит, что звонивший спрятался. Или он невидим. Или звонок был в моей голове.

Я возвращаюсь в комнату.

Чашка кофе в руке. Я ставлю её на стол — слишком близко к краю. Она упадёт.

Переставляю её — слишком далеко. Я потянусь за ней и опрокину. Переставляю её ровно в центр. Теперь она не упадёт. Но остаётся вероятность, что стол шатнётся. Или что я задену его локтем. Или что начнётся землетрясение — маловероятно, но возможно. Я живу не в сейсмической зоне, но землетрясения случаются и в несейсмических зонах, потому что планета непредсказуема, и тектонические плиты смещаются на миллиметры каждый день, и однажды этот миллиметр станет критическим. Я отодвигаю чашку ещё дальше от края. Теперь она стоит у стены.

Но стена может треснуть.

Я пью кофе, держа чашку в руках. Так надёжнее.

Руки дрожат.

Кофе проливается на футболку.

Пятно.

Я пытаюсь оттереть его — оно расползается. Теперь я выгляжу как неряха. Если кто-то увидит меня с этим пятном, он подумает, что я не слежу за собой.

Что я опустился.

Что я конченый человек.

Я иду переодеваться.

Шкаф.

Дверца скрипит. Скрип — это тоже жужжание, замедленное, растянутое во времени.

Я выбираю футболку.

Одну, вторую, третью.

Эта слишком мятая. Эта слишком яркая — я привлеку внимание. Эта слишком тёмная — я буду выглядеть мрачно, и люди подумают, что у меня депрессия. А у меня не депрессия. У меня просто всё время что-то гудит внутри. Я выбираю серую.

Серый — безопасный. Серый — невидимый. Он не привлекает внимания, не вызывает вопросов, не провоцирует.

Я сажусь обратно.

Чашка пуста. Нужно вымыть. Я мою чашку — тщательно, с мылом, дважды ополаскиваю. Если оставить мыло, оно попадёт в следующий кофе. Я выпью мыльный кофе. У меня заболит живот. Я буду думать, что это язва. Придется пойти к врачу. Врач назначит анализы. Анализы что-то покажут — они всегда что-то показывают, если искать достаточно долго. Начнётся долгий путь по кабинетам, снимкам, диагнозам — и всё из-за плохо вымытой чашки. Я мою чашку третий раз. Ставлю её на сушилку — ровно, чтобы не упала.

Жужжание.

Оно никуда не делось. Оно в проводах, в стенах, в воздухе, в крови. Я сажусь на стул и пытаюсь дышать.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Дыхание — это единственное, что я могу контролировать.

Или не могу?

Я начинаю дышать слишком глубоко — гипервентиляция. Закружится голова. Я упаду в обморок. Ударюсь головой об угол стола. Сотрясение мозга. Кома.

Я уменьшаю глубину вдоха. Теперь я дышу слишком мелко — гипоксия. Клетки мозга отмирают. Я теряю способность мыслить. Я не замечу, как перестану быть собой. Я ищу золотую середину и не нахожу её.

Дыхание сбивается.

Окно.

Я смотрю на улицу. Там люди идут по своим делам. Они не знают. Не знают, что шнурки на их ботинках завяжутся в мёртвые узлы. Что их телефоны сейчас получат сообщения с точкой в конце. Что их холодильники гудят на частоте катастрофы. Что землетрясение может начаться в любой момент. Они идут и улыбаются.

Как они могут улыбаться? Я не понимаю этого. Их беззаботность кажется мне либо безумием, либо даром, которого я лишён.

Нужно попытаться поработать.

Открываю ноутбук. Экран загорается.

Письма.

Непрочитанные. Одно, два, пятнадцать. Каждое — требование. Каждое — дедлайн. Я читаю первое — «напоминаем о встрече». Я помню о встрече. Я не могу забыть о встрече, потому что думаю о ней непрерывно последние три дня.

Я готовился. Я переготовился. Я продумал всё, что скажу, и всё, что скажут мне, и всё, что может пойти не так.

У меня есть план А, план Б, план В — до самого конца алфавита, но алфавит конечен, и за последней буквой начинается хаос.

Что если понадобится план, для которого нет буквы? Что если разговор пойдёт по сценарию, который я не предусмотрел? Я начну импровизировать.

Импровизация — это потеря контроля. Потеря контроля — это катастрофа. Я открываю второе письмо. Третье. Четвёртое. Мои глаза бегают по строкам, но я не вчитываюсь — я выискиваю скрытые угрозы. Пропущенный дедлайн. Недовольный клиент. Ошибка в отчёте. Увольнение. Безработица. Нищета. Смерть под забором. Всё это спрятано между строк, и только я умею это читать.

Я выключаю ноутбук. Экран гаснет. В отражении — моё лицо. Под глазами круги. Кожа бледная. Взгляд бегающий.

Я выгляжу как человек, который не спал неделю, хотя спал — плохо, с перерывами, с кошмарами, в которых жужжание становилось сиреной воздушной тревоги, — но спал. Лицо в отражении не верит мне. Оно знает больше, чем я. Оно знает, что катастрофа уже произошла — просто новости о ней идут с задержкой.

Я отворачиваюсь от экрана.

Жужжание.

Теперь оно внутри черепа. Оно усиливается, когда я думаю о будущем, а я думаю о будущем постоянно.

Будущее — это гигантская воронка, и всё летит в неё: мои планы, мои страхи, мои узлы на шнурках, мои непрочитанные письма, чашки, стоящие слишком близко к краю. Всё засасывается туда, перемешивается и превращается в однородную массу угрозы. Я не знаю, что именно случится. Но я знаю, что что-то случится. Обязательно. Потому что мир не прощает ошибок, а я — сплошная ошибка. Моё существование — это черновик, который забыли стереть, и теперь он портит окончательный текст реальности.

Мои руки дрожат. Всегда дрожат — то ли от кофе, то ли от страха, то ли от того и другого в такой пропорции, что уже не разделить.

Дрожь — это тоже жужжание, только тактильное. Мелкая вибрация на кончиках пальцев. Если я протяну руку к чему-то хрупкому — оно разобьётся. Если я попытаюсь удержать — уроню. Мои руки — инструмент разрушения, и я ношу их с собой повсюду. Я не могу их оставить дома.

Они всегда при мне, эти две катастрофы на запястьях.

Свет за окном тускнеет. День прошёл, а я даже не заметил как. Я так ничего не сделал, только проверял, перепроверял, переставлял, перечитывал, передумывал. Моя продуктивность равна нулю, и это тоже катастрофа, потому что завтра дел станет вдвое больше, и я не справлюсь, и всё посыплется.

Снова.

Я смотрю на часы — они тикают всё так же громко, всё так же быстро, и каждая секунда падает в пропасть с тихим звоном. Я считаю их иногда — глупая привычка, ещё один ритуал, — но считать секунды бессмысленно, потому что я не знаю, на какой цифре остановиться.

Жёлтая дверь в конце коридора.

Я вижу её краем глаза, когда иду в ванную. Она всегда закрыта. Я никогда не открывал её — мне страшно. Потому что если за ней что-то хорошее, я это испорчу. А если за ней что-то плохое — я не хочу знать. Лучше стоять перед закрытой дверью и жужжать, чем открыть её и убедиться, что жужжание было предупреждением.

Возможно наоборот — за ней тишина, и тишина эта ещё страшнее, чем гул. Потому что в тишине я останусь наедине с собой, а это — последнее, чего я хочу.

Наступает ночь.

Я ложусь в кровать. Тело устало, но мозг продолжает работать — он никогда не останавливается. Он прокручивает события дня, перебирает варианты, ищет ошибки, находит их, генерирует новые страхи на завтра.

Потолок надо мной — серый, в трещинах. Трещины складываются в карту моих тревог. Вот эта похожа на письмо, на которое я не ответил. Вот эта — на шнурок, который завяжется в узел. Вот эта — на холодильник, который замкнёт.

Я закрываю глаза, но трещины остаются на внутренней стороне век.

Жужжание.

Оно становится тише, когда я засыпаю, но не исчезает совсем. Оно ждёт в паузах между ударами сердца. Оно ждёт, когда я проснусь. И я проснусь — в три часа ночи от собственного крика, которого не было. Или в пять утра от ощущения, что я забыл что-то важное. Или в семь — от будильника, который я поставил на всякий случай, хотя не планировал никуда идти.

Я проснусь — и жужжание начнётся заново.

Потому что оно никогда не заканчивается.

Боже...

Кажется я не выключил свет в туалете.