Стас Колокольников Идолы для дебилов

Праздничные рюмки

Десять лет я пил, не просыхая. Конечно, не столько, как старина Чинаски. Поменьше извергающейся мочи и блевотины. Хотя какие мои годы. Только не подумайте, что я поставил задачу переплюнуть Хэнка. Однако, как ни крути, дышал ему в самый затылок. Мне еще не было тридцати, а выпивка вливалась в мою глотку вёдрами. Я поглощал её, словно бегун последнее расстояние к финишу. На этой дистанции у каждого свой финиш; и не ты к нему приближаешься, он сам набрасывается на тебя, как на жертву.

Мои собутыльники были лузеры, подонки и разгильдяи. Почти каждый пил из-за разногласий с реальностью. Один сосал выпивку, как воду из крана, и твердил, что не желает участвовать в людских разборках за пригоршню говна и пепла.

– Они называют это жизнью. В аду я видал такую жизнь. Потому и пью, – твердил он и хлебал без разбора, разевая пасть, как голодный кашалот. – Пил и буду пить!

Он бухал и под руку с белой горячкой кочевал между мирами, словно сатир по деревенским площадям. Но он ничего не видел вокруг себя, этот мир ничего для него не значил.

Другой говорил так:

– Я много пью, потому что раскрыл тайну огня. К несчастью, это пагубно сказалось на отношениях с жидкостью, обладающей внутренним огнём. Теперь мир забивает его мне в глотку. Стоит перестать пить, как внутри заводится саламандр, а это в тысячу раз мучительнее любого похмелья.

Еще один знакомый бухарь пил исключительно ради женщин. В том смысле, что он становился чертовски неотразимым, как только пропускал несколько рюмок. В трезвом виде он был блекл и неприметен. Теряя трезвость, он блистал дьявольским обаянием. Женщины ложились перед ним, как перед Калигулой. Он не задумывался о причинах, а просто пользовался алкоголем, как волшебной палочкой.

Со временем собутыльники начали исчезать. Сначала тот, который раскрыл тайну огня. Потом имевший что-то против говна и пепла. Последним сгинул любитель женщин.

Знаете, многие исчезновения мира происходят между дном последнего стакана с выпивкой и самым темным заброшенным уголком души. Поверьте, именно в этом пространстве, сотканном из вина и одиночества, находится большинство дверей, ведущих никуда. Тот, кто прошёл через десяток таких дверей, знает, что за каждой из них безжизненное зазеркалье. Главные двери мира в другом месте.

Впрочем, если вы решили всерьёз затаиться от суеты и убить время, проще способа не придумать. В год несколько тысяч бутылок – и будьте уверены, вас не скоро найдут. Никто даже и не принюхается к вашему следу, любой выбросит из головы мысль, что вы где-то рядом. Я не боялся обманывать судьбу таким способом, но и не спешил.

В первый вечер нового 2003 года я навестил Барина. Так его прозвали потому, что он любил бухать в домашнем халате. Барин открыл дверь и сурово поглядел на меня, как на пакостливое кентерберийское привидение. Я вошёл и увидел, что весь дом перевернут, окно на кухне разбито.

– Ты что же это, старик, окна колотишь? – первым делом ткнул я пальцем в красный сатиновый лоскут, лежавший большой заплаткой вместо стекла.

Поморщившись, Барин досадно махнул рукой.

– Принёс выпить?

Я выставил на стол две литровых бутылки вина и усмехнулся:

– Черт возьми, не смотри на меня так, будто я тоже в этом участвовал. Я начинаю тебе завидовать. Что ты здесь делал двенадцать часов назад? Чем выставил стекло?

– Стулом.

– Хорошее начало года. Надо полагать, в этом году скучать тебе не придётся. Такая примета.

– Не придётся, – согласился Барин. – Верная примета.

Я открыл бутылку и наполнил стаканы.

– С Новым годом!

– С Новым годом!

Мы выпили. Барин потребовал еще.

– За что выпьем? – налил я.

– За удачу, – сказал Барин.

– Хорошо, за удачу!

В голове зашумело. Пьяно улыбаясь, я пощупал красную тряпку в окне, а Барин наполнил стаканы.

– Теперь за что? – улыбался я.

– Давай, еще за удачу, – Барин помрачнел, как кардинал Беллармино перед Коперником, не желавшим публично отрекаться от круглой Земли.

Видимо, засомневался в том, что ему повезёт. Но я решил стоять на своём:

– Нет. Пьём по третей, значит, за любовь. Где твоя жена?

– Спит, – первый раз Барин улыбнулся.

– Может, разбудим?

– Не, пусть спит. Но я согласен – за любовь.

Мы с чувством чокнулись. Выпили и закурили.

– Ты зачем окно разбил? – спросил я.

Барин мечтательно улыбнулся, но ответить не успел. Зазвонил телефон. У метро стояли друзья Барина. Они не знали, как к нему дойти.

Мы вышли на улицу встречать, выкинули битые стекла.

– Ну, расскажи, зачем разбил окно, Барин? – не отступал я.

– В знак удавшейся вечеринке. Мне было так весело, что это еще пустяки по сравнению с тем, что я собирался сделать. Хорошо жена остановила, – выложил Барин. – Поэтому я просто разбил окно. Понимаешь? Выпустил пар. Могло быть и хуже.

– Понимаю. Умеешь ты провести праздничный вечер не как все.

– Послезавтра приезжает хозяйка квартиры. Ей точно не понравится, что на кухне вместо окна кусок дедморозовой шубы, – уверенно сказал Барин.

– Хозяева редко ценят настоящие поступки своих квартиросъёмщиков. Тем более, если те выставляют окна зимой. Хотя, может, это её и рассмешит. Но лучше придумай что-нибудь. Скажи, от соседей выпал пьяный Дед Мороз. У вас первый этаж, похоже на правду, – предложил я.

– Ага, вариант. Еще я покрасил ванную в зелёный цвет, – вспомнил Барин.

– Тоже неплохо, – подмигнул я. – Это спасает ситуацию.

– Да, может, ей новая ванная понравится, – неуверенно сказал Барин.

– Кто знает, – пожал я плечами. – Если сделано со вкусом, должно понравится.

Барин посмотрел на вечернее московское небо без звёзд и проговорил уверенно:

– А, вообще, будь что будет, я ничего не боюсь.

– Не сомневаюсь!

Вернулись мы уже вчетвером. С нами пришла парочка – не из тех, кто грустит за рюмкой. Парикмахер Касьян и его подружка бурятка были легки и беззаботны, как бабочки в летнем саду. Они выставили на стол еще две литровых бутылки вина. Мир для нас закружил в весёлом танце.

Проснулась жена Барина. Под глазом у неё был небольшой синячок, от которого Барин стыдливо отводил взгляд. Жена вздохнула, увидев на столе бутылки. Она старалась быть милой и гостеприимной, ничего дурного не говорила, но глядела на нас подозрительно, словно мы пришли спалить дом.

– Милая, я куплю нам новую жизнь, – пьяно улыбался Барин. – Я знаю, как это сделать. Я ничего не боюсь.

– Ты ничего не боишься, – согласилась жена. – Я знаю.

Она качала головой и заваривала чай.

– Кому налить чая? – спрашивала она. – Есть торт «Птичье молоко».

В ответ от наших бутылок отлетали пробки, точно мы отстреливались.

– Трезвый я замыкаюсь, как в панцире краб! Напиваясь, делаюсь разумом слаб! – распахнув халат, орал Барин. – Есть мгновения меж трезвостью и опьянением… О, это высшая правда, и я её раб!

– Это кто сказал? – висла на его руке бурятка.

– Так сказал Омар Хаям! Но я послал его к х*ям! – вопил Барин, хватая гитару.

Прежние мои позабытые собутыльники мало походили на приверженцев высшей правды. Они пили без устали до беспамятства, поджидая безумие, как конечную станцию, где можно порезвиться без тормозов. В нынешней компании я чувствовал себя увереннее.

На четвертой бутылке Барин лёг на пол и больше не вставал. Мы оттащили его в постель, после чего жена вежливо попросила нас убраться. Я зашёл в ванную и поразился вызывающему зелёному цвету стен, Барин покрыл их неровными мазками вдоль и поперёк. Даже на потолке отметились неровные полосы, давая понять, что покраска в разгаре. Унитаз был тоже заляпан зелёным. Помочившись в раковину, я вышел.

Касьян и бурятка одевались.

– Идём с нами, – предложили они.

– Куда?

– К хорошим людям.

Я часто покупался на предложение, выпить с хорошим человеком, и попадал в итоге в компанию, которую с удовольствием взял бы на борт разбойничий корабль. Впрочем, наплевать. У меня не было ключей от собственного дома, вместо головы привинчен глобус, а вместо сердца навигационная карта. Я шёл туда, куда дул ветер.

Знал точно – нарвёмся на таких же пьяниц. Пусть не самых обычных, а с оригинальной придурью. От них некуда деваться, они-то знают, что высшая правда между трезвостью и опьянением, похожа на океан, который нужно переплыть, чтобы он навсегда остался при тебе. Но мало кто добирался дальше середины.

Кто мы, когда опускаемся на дно своего стакана? Космические бродяги? Обычные бухари? Клоуны с опухшими масками на лице? Дети, испуганные взрослением? Мы сидим и пьём, пьём и смеёмся над жизнью, смеёмся и дохнём. Смеёмся в ожидании, пока вселенная лопнет от нашего смеха. И лопаемся первыми.

Как я и предполагал, хороший человек оказался непоседливым безобразником. Стол у него ломился от новогодних угощений. Звали безобразника Тим, он носил очки с толстенными стёклами и смеялся лишь уголками рта, как Джокер. Подруга его тоже была буряткой.

– Может, и мне на бурятке поджениться? – спросил я у Касьяна.

– Не советую. Гусарская рулетка. Не угадаешь – свалит намертво.

– В Бурятии колдунов и духов больше, чем людей, – сказал Тим. – Я прожил там месяц в дацане. Вернулся с ней, а как сошёлся, не помню.

Он ткнул пальцем в свою подругу. Та грозно посмотрела на него. Джокер улыбнулся уголками рта и засунул руки в карманы.

– Дерётся? – шёпотом спросил я.

Тим чуть кивнул.

– Такие стекла, наверное, трудно разбить? – спросил я, когда мы выпили за знакомство.

– Просто нереально, – указал он на искорёженные дужки.

За столом сидели еще гости. Самым неугомонным был сосед сверху – рослый детина, глотавший водку, чуть выпучивая глаза. Он затеял шашечный турнир и лез с разговорами, выясняя, кто больше знает о жизни, пока другой сосед, поспокойнее – снизу, не угомонили его шахматной доской по голове.

Пьянка была примечательна лишь тем, что была первой в новом году. Это наводило на мысль, что если весь год дела будут идти также, то у меня есть шанс обойти в ближайшее время Чинаски по количеству выпитых бутылок.

Под утро за столом остались Тим и я. Запивая водку красным вином, мой собутыльник только и повторял:

– Бухать с тобой одно удовольствие. Даже про немецкий краут-рок поговорили. Где же ты пропадал всё это время, старик? Как тебя сюда занесло?

Трудно сказать… Похожий вопрос я задал, когда открыл глаза и обнаружил себя под буфетом на кухне. Я лежал и слушал то ли раскаты грома, то ли подземные толчки. И не сразу понял, что это моё сердце стучит в пол. На четвереньках я добрался до праздничного стола, под ним, завернувшись в скатерть, лежали Касьян и его бурятка, а рядом, как бездомная собачонка, пристроился шашист-неудачник.

– Вставайте, уже день, давайте похмелимся, – растолкал их я.

Они с ужасом переглянулись. Касьян спрятался за бурятку.

– Как ты так долго продержался, Хэнк? – обратился я к потолку, в одиночестве закидывая в нутро стопку водки.

Шашист вздохнул и попросил порцию под стол. Почувствовав прилив сил, он выбрался и сел напротив. За час мы допили бутылку, нахваливая хозяев и гостей.

– У меня поезд в Барнаул вечером, – вспомнил я.

– Эх, – сложил голову на стол сосед-шашист.

Тим так и не вышел из комнаты, очки валялись в коридоре.

– Прощайте, хорошие люди, – бормотал я, кое-как одеваясь. – Мне будет вас не хватать.

– Ты вернёшься? – спрашивал из-под стола шашист.

– Возможно, через год-два.

Пошатываясь, я вышел из подъезда. Остановился и чихнул. От свежести нового года свербело в носу. Чихнув еще, я вспомнил про художника Мориса Утрилло, парень выпивал каждый божий день и рисовал ту часть Парижа, которая была под рукой. Приближались сумерки. Дали бы мне кисть и краски, я бы тоже запечатлел нереально призрачной воздух и розовое небо за новостройками. Там витал дух безумной ясности хронического алкоголизма.

Мир слезился по моим глазам, я еле наполнял лёгкие воздухом. И чтобы продолжить пить, надо было снова стать живым. Да, если хочешь как следует напиться, нужно быть полным жизни. Что толку в отутюженной рубашке, если она надета на мертвеца? Она тоже мертва и холодна. Что таит вино, которое вливается в безжизненное уставшее горло? Это просто машинное масло, дешёвая смазка. Никакой души, только механика. Хочешь плыть по морю Бахуса и выйти сухим, радуйся и выбирай праздничные рюмки.

Пиво и сигареты

Открыв глаза, я долго не мог понять, где нахожусь. Мерзкий вкус во рту и тяжёлая голова. Осмотрелся. Стол и пол вокруг завалены пивными бутылками и окурками. Я брезгливо поморщился. Ну да, это же моя квартирка.

Открыв форточку, проветривая, я начал прибираться к приходу учителя. В одной из бутылок булькнула мутная жидкость. Меня мучила жажда. Выругавшись, я хлебнул выдохшееся пойло. Пошарил в куче мусора, нашёл крепкий бычок и закурил.

К приходу учителя в доме, на мой взгляд, было относительно чисто. Только он вошёл, как сразу скептически меня осмотрел и сказал:

– Я же говорил тебе, никаких пива и сигарет. Говорил?

– Конечно, говорили, учитель, – уныло кивнул я и, не выдержав прямого смеющегося взгляда, не поднял голову.

– А ты?

Я пожал плечами. Учитель тоже пожал плечами и развернулся, чтобы уйти.

– Учитель, – позвал я,

Он остановился.

– Что мне делать теперь?

– То же самое. Никаких пива и сигарет. Приду через месяц.

– И я смогу свалить отсюда? Вместе с вами.

– Посмотрим. Ты сам-то веришь, что это возможно?

– Верю. Я продержался почти месяц. А вчера было недоразумение, встретил друга, не виделись десять лет.

Учитель никак не отреагировал и ушёл, словно его и не было.

Настроение испортилось. Теперь еще месяц ждать. А так надоело здесь. Вчера, как наваждение – увидел товарища и обо всём позабыл. Позвал к себе, просидели до утра.

Я вышел во двор выкинуть мусор, заглянул в соседнюю лавку. Вспомнил, что пиво и сигареты не нужны. Но хозяин уже увидел меня и выставил привычные четыре бутылки и пачку сигарет.

– Забыл деньги дома, – соврал я и развернулся уйти.

– Постоянным клиентам отпускаем в долг. Тебе после вчерашнего без этого никак.

– Сколько раз мы вчера приходили?

– Раз пять точно. Бери.

Сказано было так дружелюбно, что я не удержался, взял пиво и сигареты. Дома я убрал бутылки подальше с глаз, в холодильник, и стал искать, чего бы поесть. Попадалась только какая-то дрянь, сплошная закуска к пиву: сушёная рыбка, кальмары, сухарики, чипсы.

– Где в моём доме настоящая жратва? – спрашивал я у них, складывая в кучу остатки.

Нашлось немного чечевицы, лук и специи. Пока готовилась похлёбка, меня мучила жажда. Когда от варева потянуло томным вкусом готовой еды, я сказал:

– Он придёт через месяц, а у меня куча дурацкой закуски. Выбрасывать жалко. Что он скажет, увидев её. Начну отсчёт с завтра.

И открыл пиво. На третьей бутылке почувствовал облегчение и закурил.

– Вот и отлично, – подмигнул я пустой посудине, – теперь всё едино.

Допив четвертую, я швырнул её в угол и крикнул вдогонку:

– Мне всё нипочём! Так и передай остальным!

На следующий вечер я сидел в окружении двух подружек, трёх упаковок пива и игриво рассуждал:

– Этот мир – мир пива и сигарет, и всего остального на них похожего, со вкусом добровольной смерти. Мне слишком хорошо знаком этот вкус… Если вам нечего делать в лучшей жизни, то хлебайте больше и затягивайтесь глубже.

– Ты умеешь сказать, – глотнув из банки, произнесла одна из подружек.

– К чему эта болтовня? – закурив, недовольно проговорила другая. – Это не те разговоры, которые подходят к пиву? Поставь лучше музыку, джаз или твой сборник шестидесятых.

– Да, пожалуй. Послушаем Элвиса.

Через неделю я шёл по делам. Организм отдыхал от никотиновых смол и дешёвой дрожжевой жижи. Мне было легко и весело, хотелось петь. Что я и делал, ведь поблизости никого не было.

– Хватит базлать, – услышал я добродушный голос, пересекая безлюдный двор.

– Учитель? – остановился я.

– Ха-ха, узнаю брата Толю, – засмеялись откуда-то сверху. – Хомо дельфинус, человек будущего!

– Учитель! – обрадовался я и поднял голову. – Антонов? Ты!

Равнодушный к морали и принципам гитарист Антонов проводил дни, играя и записывая на дому в самопальной студии. Всё отпущенное время отдавал, деля пополам – музыке и женщинам.

Он стоял у открытого окна второго этажа и меланхолично дымил сигаретой.

– Заходи, – сказал Антонов.

– Спеть чего-нибудь?

– Не в этот раз.

– У тебя там, наверное, полно пива и сигарет?

– Нет. Последняя. Я обои начал клеить.

– С чего это?

– Заходи, узнаешь.

–И ты не предложишь мне пива?

– Нет.

Я направился к подъезду.

– Пошёл за струнами и пивом, а купил обои, – с порога начал Антонов. – Случайно попал в строительную лавку. Купил новые струны, повернул за пивом, а там уже не пиво, а стройматериалы продают. Мне сразу приглянулись обои в китайском стиле. Хватило на два рулона.

– И где клеишь?

– На кухне. Проходи.

Стена была обклеена наполовину, но смотрелось неплохо.

– Отлично! – порадовался я. – Лодки, плывущие по Хуанхэ, как раз то, чего здесь не хватало.

– Может, и коридор обклеить?

– Конечно!

– А чем?

– Найди обои под струганное дереве. Будет как забор, а сверху подсолнухи. Получится свой дворик, засаженный подсолнухами.

– Хорошая идея, – чуть сомневаясь, согласился Антонов.

Мы помолчали. Посмотрели в окно. В тишине было слышно, как кто-то пробежал по двору.

– Как будто чего-то не хватает? – заметил Антонов.

– Пива и сигарет, – пошутил я.

– Возможно.

– Но нам этого не нужно.

Антонов взял пачку, но сигарет не было.

– А все-таки ты молодец, обклеил кухню, – подбодрил я, глядя на его помрачневшее лицо. – Дальше пойдёт веселее.

– Хватит об этом.

– Почему? Новые обои – новая жизнь.

– Перестань.

– Не сомневайся.

– Иди ты, – расстроился Антонов.

– Правильный выбор.

– Причём здесь выбор? Я просто ошибся дверью.

– Удача была на твоей стороне. Вместо пива обои. Повезло.

– Какая чушь, – поморщился Антонов. – После твоей болтовни кому угодно захочется пива.

– Ты прав, мне уже самому захотелось.

Через полчаса мы сидели в скверике за домом, дули из пластиковых стаканов разливное пиво и дымили сигаретами.

– Неплохо вот так, иногда, проводить время за кружкой пива со старыми друзьями, – подбодрил я задумавшегося Антонова.

– Неплохо, – согласился он.

– Но новые обои лучше.

– Тьфу ты, – плюнул Антонов. – Дались тебе эти обои.

Я прикрыл ладошкой рот. Потом убрал и глотнул пива.

Антонов нахмурился. Тоже выпил. Неожиданно резко встал и уверенно сказал:

– Знаю, где взять деньги на подсолнухи.

И ушёл.

– Это ты хорошо придумал! – крикнул я ему вслед.

Следующим вечером я лежал в полумраке у открытого окна. Летом легко поджидать утро. Вечер незаметно нагоняет ночь, и вскоре наступает рассвет. Я лежал долго и никак не мог уснуть, всё думал об учителе. Как ему удавалось быть всюду, я не знал. Я бы тоже хотел посидеть утром на набережной в Понди у Бенгальского залива, найти выброшенные на берег деньги, а вечером мотануть в горы Алтая.

Под окном кто-то зашептался:

– Вон, видишь, открытое окно? Может, залезем туда?

– Там живёт бухарь. Всё, что мы найдём там, это кучу пустых бутылок.

– Может, он в завязке и купил себе телевизор.

Я пошарил рукой возле кровати, нащупал пустую бутылку и бросил её в окно. Она разбилась, и кто-то испуганно выругался:

– Я же тебе говорил!

В полдень я вышел из дома с твёрдым намерением навсегда отказаться от пива и сигарет. Не хотел ни того, ни другого. Я обошёл полгорода, сделал всё задуманное, моё намерение не пить было таким твёрдым, что к вечеру сделалось скучно. Борясь со скукой, я наглотался кефира и до утра мучился слабостью желудка.

На следующей неделе, спускаясь в ночной клуб, я вспомнил, что продержался без пива девять дней. На концерт меня пригласили друзья музыканты, они готовились к выступлению. Стол в гримёрке был уставлен пивом и пепельницами. Я брезгливо поморщился. Все кругом накачивались и курили. Разговор с друзьями не клеился, я нервно закурил. Потом, задумавшись, хлебнул пива.

– Блин! – выругался я, заметив, что сижу с пивом и сигаретой. – Что здесь происходит? Я курю и пью пиво!

– Давай, давай. Не стесняйся, – поддержали друзья, расчехляя инструменты. – Мы сейчас дадим жару.

Через два дня я вернулся домой жёлтый от пива и сигарет. Несколько дней я не высовывался из дома, пил зелёный чай, квас и молоко. Потом пошёл за продуктами и встретил старого дружка.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– Ничем. А ты?

– Поставил звуковую карту. Сижу дома, как Антонов, пишу песни.

– Круто, молодец, делом занят. Не пьёшь?

– Нет. Мешает. Хочешь записаться? Ты же сочиняешь и поёшь.

– Можно попробовать. В пятницу был на концерте. Я тоже так могу на сцене чудить.

– Пошли ко мне, узнаем, на что ты способен.

– Только никакого пива.

– К чему оно нам?

Мы создали проект, и я спел под четыре аккорда.

– Как песня называется? О чем? – спросил друг. – Я твой неправильный английский не понимаю.

– «Даунзестритсонг». Об одинокой прогулке в лёгком подпитии. Посвящается моей никчёмной жизни.

– Давай еще разок.

Сделали с десяток дублей. Голос у меня подсел.

– Без выпивки не идёт, – проговорил приятель и закурил.

– Ты же обещал, – взмолился я.

– Да, я обещал, никакого пива, – кивнул приятель и достал из холодильника початую бутылку водки. – Водка – не пиво, давай для куража, и чтоб горло еще поработало. Лучше бы, конечно, коньяк, но это хорошая водка.

– Может чай?

– А потом чай.

После третьей рюмки процесс пошёл бодрее, к утру песня была готова.

– Неплохо, – сказал приятель, прослушав материал.

Он еще пару раз одобрительно качнул головой, глядя на меня, и уснул с недокуренной сигаретой. Выспавшись, мы похмелились темным пивом, выкурили по сигарете и разошлись.

Два дня у меня болело сердце – я был сам не свой. Когда в дверь постучал учитель, дом был вылизан, как корабль во время штиля.

– Здравствуйте, учитель, – жизнерадостно улыбался я.

Чувствовал себя хорошо.

– Привет. Сколько без пива и сигарет? – сразу перешёл к делу учитель.

– Неделя и четыре дня.

– Неплохо, – учитель крепко пожал мне руку.

– В чем дело? – не понял я. – Теперь можно пиво и сигареты?

– Теперь тебе нужно, по меньшей мере, полгода торчать здесь без пива и сигарет.

– Полгода?! – расстроился я.

– Да, полгода, не меньше. А если опять нахлебаешься, то и больше.

– Нет, только не это! – испугался я.

– Ты сам делаешь выбор. Пиво и сигареты или…

– Никакого «или»! – перебил я. – Я так больше не могу! Забери меня отсюда! Иначе я сойду с ума! Я ненавижу пиво и сигареты! Они сами лезут в меня, как к себе домой!

– Выбор делаешь ты, – учитель повернулся к выходу.

– Э, нет, постой, – схватил я его за руку. – Это не я делаю выбор, это они меня выбирают.

Учитель поморщился от моих слов, как будто я схватил его не за руку, а за яйца.

– Если ты будешь и дальше так думать, мы не скоро увидимся.

– Стоять! – я преградил выход. – Мне терять нечего!

– Чего ты хочешь? – спокойно спросил учитель.

– Пойдем, выпьем пивка. А?

Мы сидели в моем дворе на лавочке и пили пиво. Учитель делал большие глотки и пускал дым колечками.

– И чем тебе здесь не нравится? Пей себе пиво, кури сигареты. В чем проблема?

– Учитель, я хотел бы делать это в другом месте. Здесь всё как-то бессмысленно. Тем более без пива и сигарет. Еще надо работу искать, я много задолжал за квартиру.

– Другое место может оказаться без пива, сигарет и много чего такого забавного, что есть здесь, – выдувал он колечки.

– Что же делать? У меня такое ощущение, что я закончу свои дни, сжимая недопитую бутылку пива и тлеющую сигарету.

– Всяко может быть.

– А как же ты, учитель? Как ты держался без пива и сигарет?

– Я не люблю пиво и сигареты.

– И я не люблю! – заорал я. – Мне больше нравится вино, белое полусухое южно-африканское.

Учитель с интересом посмотрел на меня и засмеялся:

– Кажется, ты не в себе. Тебе, и правда, надо отсюда сваливать.

– Но как?

– Не пей пиво и не кури сигарет, – посоветовал учитель.

– О! – завопил я. – Зачем ты издеваешься надо мной?

– И нервы у тебя ни к черту, – посочувствовал учитель. – Видишь, до чего тебя довели пиво и сигареты.