Денис Старый Подпольщик

Особист взял со стола алюминиевую кружку и сделал большой глоток. Чай, судя по всему, давно остыл, но по тесной избе мгновенно поплыл такой густой, терпкий аромат чифиря, что стало ясно: это варево могло поднять и мертвого.

Я начал рассказывать. Естественно, фильтруя каждое слово. Я выдавал правду, но далеко не всю. И уж точно ни единым намеком не коснулся того, кем являюсь на самом деле и как мое сознание оказалось в этом молодом теле. Я просто сухо описывал боестолкновение, расположение тел, звуки выстрелов. Любой мало-мальски грамотный следователь мог по этим фактам додумать и восстановить картину засады вплоть до того момента, пока шальная пуля не оборвала жизнь моего реципиента.

— Вот так вот? Одним взмахом, семерых убивахом? – усомнился он.

— В Витебской школе НКВД и не тому обучат.

— Да уж... – согласился он. – А где сейчас школа-то та? В Витебске?

— После прорыва немцев на Рослав, передислоцирована в поселок Ченки у Гомеля.

— Слушай, лейтенант… А почему ты со мной сейчас так разговариваешь, будто бы знать меня не знаешь? — он прищурился, и в избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скребет пером по бумаге испуганный писарь.

Внутренности стянуло ледяным узлом. Очередная ловушка памяти! Реципиент его знал. Я, наверное, все же на долю секунды не справился с лицом, выдав искреннее недоумение, но жизненный опыт взял свое. Мозг сработал молниеносно, цепляясь за спасительную логику арестанта.

— А как мне с вами разговаривать, товарищ лейтенант госбезопасности? — я позволил в голосе проскользнуть горькой, колючей обиде. — Мало ли, что вы сейчас в моих действиях усмотрите. Может, найдете состав преступления, диверсанта во мне признаете или в трусости обвините. Какие же мы с вами в таком случае друзья или старые знакомые? Вы при исполнении, я под подозрением.

Ответ выстрелил точно в цель. Особист на секунду замер, обдумывая мои слова, а затем его жесткие черты лица неуловимо смягчились.

— Да уж, друзья из нас сейчас действительно никакие, — глухо произнес он. — А ведь виделись-то всего один раз, когда я списки личной охраны комкору Петровскому доводил по своему ведомству… Какой комкор был! Глыба!

Лейтенант снова поднес к губам алюминиевую кружку и одним махом, словно там был не крепкий чай, а чистый спирт, влил в себя остатки чифиря. Он шумно, со свистом выдохнул через сжатые зубы, только что рукавом не занюхал. Помянул.

— Так, значит, в Старой Рудне еще германца нету? — особист вернулся к реальности, снова превратившись в холодного прагматика.

— Никак нет, не могу знать. Мы до деревни так и не доехали, — четко по-военному отрапортовал я. — Засада была раньше. Но плотные звуки артиллерийского боя и пулеметной трескотни были впереди. Километрах в семи, не больше.

— Понятно… Иди пока, посиди, — лейтенант устало потер переносицу. — Я опергруппу на место уже отправил. Как вернутся, сличим показания, тогда и поговорим детально.

Он небрежно, не глядя, махнул рукой конвоиру, застывшему у дверей. Тот тут же ткнул меня стволом в спину: «На выход!».

Уже через пять минут меня втолкнули в отдельную избу, переоборудованную под временную гауптвахту или камеру предварительного заключения. Окна здесь были наглухо заколочены досками, внутрь пробивались лишь тонкие полоски дневного света, выхватывая танцующую в воздухе пыль. Пахло кислым потом, прелой соломой и животным страхом.

В камере, кроме меня, находились еще трое. Один, совсем молодой боец в изодранной гимнастерке, забился в дальний угол. Он обхватил колени руками, мелко трясся и непрерывно, взахлеб рыдал. Его сломанная психика не выдерживала, и уже через пару минут этот скулеж начал откровенно бить мне по нервам, вызывая глухое раздражение.

Остальные двое держались иначе. Они сидели на лавке вальяжно, с высокомерной, откровенной ленцой. Я стоял у порога, молча оценивая обстановку. Опыт подсказывал не спешить с приветствиями, не желать «вечера в хату». В этой мутной воде первых месяцев войны было совершенно непонятно, с каким именно отребьем — уголовниками, дезертирами или мародерами — меня свела судьба.

Вдруг один из сидящих мужиков небрежно поднялся. Он подошел к рыдающему парню и, лениво размахнувшись, с садистским удовольствием пробил скрученному от страха бойцу тяжелым сапогом по ребрам. Раздался глухой вскрик. При этом он следил за моей реакцией.

— О, командирчик пожаловал, — протянул второй, не вставая с нар. Голос его был хриплым, с издевательской хрипотцой.

Я шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Чего бойца бьете? — мой голос прозвучал сухо и угрожающе тихо.

Хотя вопрос хотелось задать особисту. Почему эти, явно же деструктивные элементы, не расстреляны. Немец совсем близко, тут не до судебных процессов.

Тот, что бил, медленно повернулся ко мне. В полумраке блеснули злые, колючие глаза.

— А ты с чего вдруг такие вопросы задаешь, начальник? — ухмыльнулся он, оценивающе скользя по моей форме без ремня. — И от чего сам здесь оказался? Паникер? Трус? Или как вас там еще назвали… грозные победители, которые всю границу просрали и бегут теперь до самой Москвы, поджав хвосты?

Оба борзых сокамерника уставились на меня тяжелым, изучающим взглядом волков, готовящихся попробовать на зуб новую жертву. В воздухе запахло кровью.

Я заставил себя застыть, словно изваяние. Опыт подсказывал: не спеши показывать клыки, не мечи бисер и уж тем более не начинай сейчас пафосно вещать про Родину и Сталина. Во-первых, это бесполезно. Не без оснований эти явные предатели ждут прихода немцев. Не только мрази, но еще идиоты. Но объяснять это я не хотел.

А во-вторых, я хладнокровно рассудил, что смогу выгадать для себя неплохие дивиденды, если позже, на допросе, выложу особисту всё, что эти двое упырей сейчас наболтают в камере. Надо отдать лейтенанту должное: он явно сидел на своем месте, раз вычислил и закрыл этих неприкрытых коллаборантов. Но то, что сразу не расстрелял, это он зря.

— Чего молчишь, командирчик? — с издевкой протянул второй мужик, делая размашистый, угрожающий шаг мне навстречу и недвусмысленно, до хруста костяшек, сжимая тяжелые кулаки.

— А что тут говорить? — я криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Но удержаться в роли стороннего наблюдателя до конца не смог. Внутри всё клокотало от ярости на эту мразь, сдающую свою страну. — Разве что... Почему не кричишь, что враг будет разбит, в победа будет за нами? Мы вот ждем... хиленький чекист попался, марать руки не решается. А мне уже по...

Кипел мой разум возмущенный, как пелось в старом гимне.

— Курва, красноперый недобиток, — зло сплюнул под ноги ближайший ко мне здоровяк. — Вы че, реально до сих пор не догоняете, что всё, амба? Что вашей большевистской власти капут пришел? Немцы уже под Москвой, а вы всё талдычите...

Он не успел договорить. Я не стал ждать, пока он замахнется. Резкий, пружинистый шаг навстречу — и я вбил ему в челюсть короткий, тяжелый, совершенно не изящный, но зубодробительный хук справа. Мужик крякнул и мешком осел на грязный пол, пуская кровавые слюни.

Второй с рычанием бросился на меня сбоку. Я ушел с линии атаки, жестко остановил его прямолинейный порыв прямым ударом ноги в живот — так, что тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, — и тут же, добавив корпусом, снизу вверх впечатал колено ему в лицо. Раздался неприятный хруст. Второй улетел в глубокий нокаут, рухнув рядом с подельником.

— Зарылись под шконку, сявки! — прорычал я на чистом лагерном жаргоне, тяжело дыша. — Кто рыпнется оттуда — резать буду. Поняли, гниды?! На ремни, суки.

Из-за тонкой дощатой двери не доносилось ни звука, но я был уверен: там топчутся как минимум двое конвойных. И они прекрасно слышали весь этот аудиоспектакль от первого до последнего слова. И не вмешивались. Наверняка их командир приказал греть уши. Вот только зря они так... Пока они там прислушивались, эти твари успели изрядно помять пацана.

Я подошел к скулящему в углу бойцу и осторожно приподнял его за плечи. Картина была скверная. Лицо превратилось в одну сплошную кровавую маску, нос явно сломан и свернут набок. И судя по тому, как он хватал ртом воздух, когда я до него дотронулся — ребра эти суки ему тоже помяли основательно.

— За что они тебя так? — тихо спросил я, боковым зрением непрерывно контролируя двух пришедших в себя коллаборантов. Те, постанывая и вытирая кровь, по-крабьи попятились в самый дальний угол камеры и затихли там, злобно перешептываясь.

— Они... они втроем уходили к лесу, — сглатывая кровь, зашептал парнишка. Ему было больно говорить, но его явно прорвало. — Наш командир приказал стрелять по дезертирам. Я выстрелил... одного из ихних убил насмерть. А потом... потом нас сразу накрыло немецкими минами. Артобстрел закончился, наши пошли в контратаку. Санитары бегут, а тут мы лежим... Командир наш погиб. Все наши погибли. А эти двое живые остались, и я контуженный. А вокруг нас — немецкие листовки валяются. Ну, те самые, пропуски в плен, с которыми сдаваться нужно. Вот нас всех скопом и загребли...

Парнишка оказался на редкость словоохотливым. Даже разбитый в кровь рот и выбитые зубы не мешали ему торопливо выплескивать свою беду, отчаянно ища во мне защиты.

— Обязательно разберутся, — твердо сказал я, глядя в его глаза.

— Да? Они про Сталина рассказывают, как любят вождя, это тут только такие...

— Я сказал, что разберутся!

Сказал — но сам, конечно, ни на грош не был в этом уверен. От чудовищных, фатальных ошибок не застрахован ни один следователь, даже когда он работает в комфортном кабинете, с сытым желудком, а за окном не рвутся снаряды.

Что уж говорить про нынешнюю ситуацию... Нервы у всех натянуты до звона. Армия истекает кровью и отступает. А политруки, от которых требуют железной рукой наводить порядок и гнать людей в атаки, сами находятся в дичайшем стрессе. Всё валится из рук, кругом неразбериха, паника, растерянность. В такой мясорубке ошибок было, есть и будет страшно много. И цена каждой — человеческая жизнь.

— Слушай... а тут вообще пожрать дают? — спросил я, почувствовал, как желудок скручивает болезненный спазм. Я вдруг осознал, что зверски, невыносимо голоден.

— Да откуда? — парень пожал плечами и тут же поморщился от боли в ребрах. — Может, скоро покормят. Со вчерашнего дня тут сидим.

Я присмотрелся к нему в полумраке. Ему вряд ли было больше девятнадцати. Совсем мальчишка. Русый, в смешных рыжих конопушках, совершенно ничем не приметный паренек. Выделялись только его руки — непропорционально большие, с тяжелыми, натруженными крестьянскими ладонями, привыкшими к плугу, а не к винтовке. И при этом у него были совершенно пронзительные, по-детски ясные, кристально чистые голубые глаза. В них светилась такая отчаянная наивность и вера в справедливость, что мне стало тошно.

Чистая доска. Tabula rasa. Я смотрел в эти по-детски ясные глаза и понимал: кто первым впишет в них свои смыслы, тот и будет определять дальнейшее поведение этого парня. Он был невероятно внушаем. И в этой кровавой мясорубке, возможно, это было даже к лучшему. Главное — успеть хорошенько внушить ему правильные вещи, чтобы не дать перебить повестку кому-то другому.

— Посматривай за этими, пока я отдыхаю, — я кивнул в сторону угла. — Если вдруг отвернусь или усну, а они дернутся — сразу кричи. Будем наказывать жестоко.

Я сказал это нарочито громко, чеканя каждое слово, чтобы две забившиеся в угол крысы отчетливо всё услышали. Трогать и марать об них кулаки у меня больше не было ни малейшего желания. Я искренне надеялся, что совсем скоро эти твари и так встанут к стенке.

Сам же я тяжело опустился на скрипучую скамейку, облокотился затылком о шершавую бревенчатую стену, прикрыл глаза и, к своему собственному удивлению, почти мгновенно провалился в тяжелую, мутную дрему. Организм брал свое.

— Шилович, на выход! — из вязкого полусна меня грубо вырвал грозный рык конвоира. Дверь камеры была распахнута.

Да, согласно документам, да и остаткам слепка памяти, мою нынешнюю «оболочку» зовут Шилович, Иван Антонович.

Я не стал вскакивать. Медленно, с достоинством приподнялся со скамьи, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин положения. Но этот спектакль предназначался не конвою, а тем двоим предателям, что оставались в полумраке избы.

Я остановился в дверях, медленно повернул голову и вперил в них тяжелый взгляд.

— Если хоть что-то с парнем случится, пока меня нет — я вам лично глотки зубами вырву. Усекли, суки?

Они промолчали, вжавшись в бревна. Я шагнул за порог.

Меня вновь привели в ту же избу к лейтенанту госбезопасности. Он сидел в той же позе, только лицо казалось еще более серым и осунувшимся. На столе перед ним были разложены мои документы, удостоверение личности и те окровавленные бумаги, которые я успел выгрести из карманов убитых диверсантов. Особист тер виски, пытаясь найти хоть какие-то нестыковки.

— Мои люди не смогли пробиться к месту засады, — глухо произнес он, не поднимая на меня глаз. — Напоролись на передовой дозор. Чудом развернулись и ушли. Одного потеряли. В Старой Рудне уже немцы. Скоро будут и здесь. Очень скоро...

Он наконец поднял тяжелый взгляд.

— Я тебе это говорю, лейтенант, потому что нутром чую — не скотина ты. Свой. Вроде бы свой... Да только таких «своих» сейчас... Разбираться надо с каждым. Досконально. А времени на это нет. Генерал тебе доверял, а это для меня сейчас хоть какая причина. Но... как ты у него появился, так и засада... Многое прояснить нужно.

— Разрешите вопрос!

— Ну, валяй... Только нет, я не отпущу. Машина скоро уйдет, поедешь дальше, пусть разбираются. Нужно же знать, как погиб комкор. Тут без вариантов.

— Я не про то. А почему тех двоих не расстреляли?

— А у них батальон полег весь... весь, а эти трое живы. Диверсанты? Вот и я не знаю. И времени колоть нет. Но, не сомневайся, расколю всех, – сказал он.

Я слушал особиста и не верил своим ушам. Почему он говорит таким отрешенным, глухим тоном? За одно только это откровенное пораженчество и паникерство его самого можно было ставить к стенке. Но, видимо, ситуация была действительно катастрофической. Я прислушался. Да, тяжелые раскаты артиллерии звучали уже не отдаленным гулом, а били по ушам так же звонко, как тогда, у леса. Фронт стремительно катился на нас, сжирая эти тридцать километров как нечего делать.

— Тело комкора Петровского я передал летчикам, — продолжил особист, глядя в пустоту. — Его увезут на самолете, который вторым уже прислали, чтобы эвакуировать генерала в Ставку. Он ведь приказ нарушил. Его в Москву отзывали, понимали, что здесь дело обреченное, котел захлопывается. А он своих бросить отказался... Поехал в войска, а в самолет раненного посадили.

Лейтенант замолчал, а у меня внутри все похолодело от этих слов.

— Ну, а тебя... может проще расстрелять, чем в чем-то разбираться, Шилович? — буднично, без всякой злобы констатировал чекист. — Пойми логику. Кто-то из своих вывел генерала прямо на эту засаду. Сводки с того участка фронта приходили ясные — немцы начали прорыв. Но они ударили в других местах! А Петровский поехал по маршруту, где было тихо, и именно там его ждали. Сдали его, понимаешь? Кто-то слил маршрут. Так это ты? Облегчи душу, лейтенант. Расстреляем по-быстрому, да и делов с концом. Всё равно все там скоро будем.

— А ты что душу мне свою изливаешь? – сказал я. – Хочешь, что бы пожалел и сказал, что да... Стреляй меня, раз нужно... Вот только кому нужно? Мне? Нет. Да и тебе не нужно. А Родине? Тоже нет. Я могу ей, Родине послужить.

Умирать второй раз подряд в мои планы совершенно не входило. Я только набрал в грудь воздуха, чтобы жестко добавить к своим словам смыслов, как дверь с треском распахнулась.

— Товарищ лейтенант госбезопасности! — в избу буквально ворвался сержант. — Готовы приступить к погрузке архива! Машины поданы!

Лейтенант медленно моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Лицо его окончательно окаменело, превратившись в посмертную маску.

— Приступайте, — бросил он усталым, мертвым тоном. — И подготовьте во дворе расстрельную команду.

Вот так просто. Одной короткой фразой, между сборами бумажек, решались человеческие судьбы. Моя судьба.

Внутренности стянуло в тугой, пульсирующий ком. Умирать, да еще вот так, бессмысленно, у бревенчатой стенки от рук своих же, совершенно не хотелось. Первая инстинктивная мысль была — рвануть в окно, вырубить конвоира, бежать, раствориться в наступающем хаосе.

Но я тут же задавил этот порыв. Чем я тогда буду отличаться от тех крыс, что трясутся сейчас в соседней комнате? К тому же, я был уверен, что смогу принести колоссальную пользу своей... новой Родине. Хотя Родина у меня всегда была одна. Это просто прошлое Родины, за которую я уже однажды отдал жизнь.

— Есть еще что сказать перед тем как..? — лейтенант посмотрел на меня пустыми глазами, явно желая поскорее закончить с этой формальностью.

Сказать особисты было что. Я мог бы вывалить на него тонны информации. Но выглядеть сумасшедшим провидцем, бредящим про котлы и катастрофы, слова которого в этой суматохе никто не воспримет всерьез?

Глупо. Лихорадочно чертить на обрывке бумаги схему узлов автомата Калашникова? Идиотизм. Немцы уже почти здесь. С вероятностью в девяносто процентов эти бумажки попадут в руки абвера быстрее, чем доедут до Москвы. И тогда к сорок третьему году мы получим вермахт, вооруженный лучшими в мире автоматами. Нет, так рисковать было нельзя.

Я промолчал.

— Уведите, — выдохнул он.

Меня повели обратно. Дверь в нашу импровизированную камеру была распахнута настежь. Внутри, хмуро наставив мосинские винтовки на двух предателей, стояли двое бойцов. Видимо, как только я вышел, эти упыри попытались взять реванш на избитом пацане, но тут уж конвой вмешался, прекратив произвол.

Я только перешагнул порог, как с улицы донесся истошный, срывающийся крик:

— Воздух!!!

И почти сразу же с неба обрушился тяжелый, давящий на барабанные перепонки гул моторов, мгновенно перешедший в пронзительный, леденящий душу вой падающих бомб.