Станислав Эдуардович Ермаков Конец Распутина

– То, что вы рассказываете мне, укрепляет меня в моей первоначальной идее… У Распутина есть уязвимое место, если он любит округлять свои земельные владения, строить церкви, делать вклады в банк. Ваши политические друзья должны были бы попытаться подкупить его.

– Нет, господин посол, затруднение не в том, как предложить Распутину денег; он примет деньги от кого угодно. Трудно заставить его играть роль, потому что он никакой роли повести не способен. Не забывайте, что он – безграмотный мужик.

– Он, однако, не глуп.

– Он прежде всего хитер. Его кругозор очень узок. Он ничего не понимает в политике. Нельзя его ввести в курс непривычных для него идей и соображений. Никакая связная беседа, никакая серьезная и последовательная дискуссия с ним невозможны. Он умеет лишь повторять подсказанный ему урок.

– Он прибавляет, однако, кой-какие украшения собственного изделия.

– Да, он прибавляет непристойные жесты и мистическую чепуху. Но люди, пользующиеся им, присматривают за ним. И он знает, что за ним шпионят, что просматривают его корреспонденцию, следят за его поведением и знакомствами. Под предлогом охраны дворцовая полиция, «охрана» генерала Воейкова, неотступно следует за ним по пятам. Ему небезызвестно, что в его собственной партии есть враги, соперники, завистники, которые стараются под шумок очернить его перед царем и царицей, подставить ему ножку. Наконец, он всегда дрожит, как бы ему не нашли заместителя. Вы, вероятно, слышали разговоры о черногорском красавце отце Мардарии и об идиоте Мите Колябе, его нынешних соперниках. И есть, должно быть, другие, которых нам готовят за кулисами. Распутин слишком хорошо знает опасность своего положения, и он слишком умен, чтоб не оставаться верным своей партии. Будьте уверены, если бы ему сделали подозрительное предложение, он немедленно сообщил бы об этом Воейкову…

На этом наш разговор оборвался. Сегодня я снова завожу его, и почти в тех же выражениях, с одним из моих информаторов С., принадлежащим к националистским и православным кругам Москвы.

– Увы, – сказал он мне, – боюсь, что мы на этих днях падем еще ниже Распутина.

– Возможно ли это?

– Не сомневаюсь… В области несуразного нет пределов. Если бы Распутин исчез, мы не преминули бы сильно пожалеть о нем.

– Кто же мог бы заставить нас пожалеть о нем?

– Митя Коляба, например…

Для обоснования своих опасений он сообщает мне некоторые сведения об этой личности, о которой мне известны только ее прежние сношения с монахом Илиодором Царицынским и отцом Иоанном Кронштадтским.

Митя Коляба

Митя Коляба – такой же слабоумный, «блаженный», «юродивый», как тот, который произносит роковые слова в «Борисе Годунове». Он родился около 1865 г. в окрестностях Калуги, он глухой, немой, полуслепой, кривоногий, с кривым позвоночником, с двумя обрубками вместо рук. Его мозг, атрофированный, как и его члены, вмещает лишь небольшое число рудиментарных идей, которые он выражает гортанными звуками, заиканием, ворчанием, мычанием, визжанием и беспорядочной жестикуляцией своих обрубков. В течение нескольких лет его призревали из милости в монастыре, в Оптиной Пустыни, близ Козельска. Однажды в нем заметили странные приступы волнения с промежутками оцепенения, похожими на экстаз. В 1901 г. его повезли в Петроград, где царь и царица высоко оценили его пророческое ясновидение, хотя они были в то время в полном подчинении у мага Филиппа во время несчастной японской войны. Митя Коляба, казалось, призван был сыграть крупную роль. Но неловкие друзья впутали его в эпическую ссору Распутина с епископом Гермогеном. Он вынужден был на время исчезнуть, чтобы избежать мести своего страшного соперника. В настоящее время он живет среди небольшой тайной секты и ждет своего часа.

Пятница, 11 июня 1915 г.

Несколько дней тому назад Москва заволновалась. В народе стали распространяться слухи об измене, громко обвиняли царя, царицу, Распутина и всех лиц, пользующихся влиянием при дворе.

Серьезные беспорядки вспыхнули вчера и продолжаются сегодня. Большое число магазинов, принадлежащих немцам или с немецкими фамилиями на вывесках, разгромлены.

Воскресенье, 13 июня 1915 г.

Московские беспорядки носили особо серьезный характер, о котором не упоминали отчеты прессы.

На знаменитой Красной площади, свидетельнице стольких исторических событий, толпа поносила царя и царицу, требуя заключения царицы в монастырь, низложения царя, передачи короны в. к. Николаю, повешения Распутина.

Шумные манифестации отправились к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова Сергея. Эту женщину, которая все свое время посвящает исправительным и благотворительным учреждениям, осыпали оскорблениями, так как население Москвы давно уверено, что она германская шпионка и даже скрывает в своем монастыре своего брата, великого герцога Гессенского.

Известия об этих событиях привели в уныние Царское Село. Императрица резко обвиняет князя Юсупова, московского генерал-губернатора, который, по непредусмотрительности и слабости, не сумел защитить царской семьи от таких оскорблений.

Царь принял вчера председателя Думы Родзянко, который изо всех сил настаивал на немедленном созыве Думы. Царь благосклонно слушал, но ничем не обнаруживал своих намерений.

Воскресенье, 18 июля 1915 г.

За последние три дня опасность положения русских армий значительно возросла: им приходится не только бороться с неудержимым натиском австро-германцев между Бугом и Вислой, им приходится также выдерживать двойное наступление, недавно начатое неприятелем на севере, между Наревом и Курляндией.

В районе Нарева германцы заняли укрепленные линии на Млаве, где они взяли 17 000 пленных. В Курляндии они переправились через Виндаву, захватили г. Виндаву и угрожают Митаве, которая находится всего в 50 километрах от Риги.

Это положение, по-видимому, укрепляет царя в тех намерениях, о которых он так кстати возвестил в своем манифесте от 27 июня. Так, он только что дал отставку обер-прокурору Синода, Саблеру, орудию мирной и германофильской партии, вассалу Распутина. Его заменил Александр Дмитриевич Самарин, предводитель дворянства Московской губернии; крупное общественное положение, широкий и сильный ум; выбор превосходен.

Понедельник, 19 июля 1915 г.

Опала, поразившая вчера главного прокурора Синода, постигла сегодня министра юстиции Щегловитова, по духу абсолютизма и реакции нисколько не уступавшего Саблеру. Его преемник, Александр Алексеевич Хвостов, член Государственного совета, честный и нейтральный «чиновник».

После отставки Маклакова, Сухомлинова, Саблера, Щегловитова в правительстве не остается ни одного министра, который не был бы сторонником Союза и решительным сторонником продолжения войны. С другой стороны отмечают, что Саблер и Щегловитов были главными союзниками Распутина.

Графиня Н. говорит мне:

– Царь воспользовался своим пребыванием в Ставке для того, чтобы принять эти важные решения… Он ни с кем не советовался, даже с царицей… Когда известие об этом дошло до Царского Села, Александра Федоровна была потрясена; она даже отказывалась верить этому… Г-жа Вырубова была в отчаянии… Распутин заявляет, что все это предвещает великие бедствия.

Четверг, 22 июля 1915 г.

Распутин только что уехал в свое родное село Покровское, возле Тюмени, в Тобольской губ. Его поклонницы, «распутницы», как их прозвали, уверяют, что он уехал отдохнуть «по совету своего врача» и что он скоро вернется. На самом же деле царь предписал ему уехать.

Это новый обер-прокурор Синода добился приказа о выезде.

Едва вступив в отправление своих обязанностей, Самарин заявил царю, что не в состоянии был бы исполнять их, если бы Распутин продолжал за кулисами вмешиваться в церковное управление. Затем, ссылаясь на свое старинное московское происхождение, на свой титул предводителя дворянства, он описал прискорбное раздражение, которое поддерживают в Москве скандалы «Гришки» и которое уже больше не останавливается перед престижем августейшего имени. Наконец он решительно заявил:

– Через несколько дней соберется Дума. Я знаю, что несколько депутатов намерены интерпеллировать меня о Григории Ефимовиче и его закулисных махинациях. Моя совесть обязывает меня сказать все, что я думаю.

Царь ответил только:

– Хорошо. Я подумаю.

Четверг, 29 июля 1915 г.

Проходя через сквер на берегу Фонтанки, у мрачного дворца, в котором 23 марта 1801 г. Павел I так ловко был спроважен в лучший мир, я встретил Александра Сергеевича Танеева.

Государственный секретарь, гроссмейстер двора, член Государственного совета, директор Собственной Е.В. канцелярии, Танеев, отец Анны Вырубовой и один из главных покровителей Распутина.

Мы вместе делаем небольшой круг по скверу. Он расспрашивает меня о войне. Я выражаю абсолютный оптимизм и жду, что он ответит. Сначала он как-будто соглашается со всем, что я говорю; но скоро в фразах, более или менее прикрытых, он начинает изливать свое беспокойство и печаль.

Он говорил: «Ища аргументов в пользу вегетарианства, Толстой кончает одну из своих статей описанием отвратительной бойни: “Резали свинью. Один из ассистентов полосовал ей ножом шею. Животное издавало пронзительное и жалобное хрюканье; был момент, когда оно вырвалось из рук своего палача и побежало, обливаясь кровью. Издали, так как я близорук, я не различал подробностей сцены; я видел только тело свиньи, розовое, как тело человека, и слышал ее отчаянное хрюканье. Но кучер, сопровождавший меня, пристально смотрел на все, что происходило. Свинью снова поймали, повалили и довели до конца кромсанье. Когда хрюканье прекратилось, кучер испустил глубокий вздох. Возможно ли, сказал он наконец, возможно ли, чтоб они не ответили за это”».

За три месяца, с тех пор как русская кровь течет беспрерывно на равнинах Польши и Галиции, сколько мужиков должны были подумать: «Возможно ли, чтоб они не ответили за все это».

Пятница, 30 июля 1915 г.

Сессия Думы откроется через три дня. Но много депутатов уже съехалось в Петроград, и Таврический дворец очень оживлен.

Из всех губерний несется один и тот же крик: «Россия в опасности. Правительство и режим ответственны за военные неудачи. Спасение страны требует прямого содействия и беспрерывного контроля народного представительства. Более, чем когда-либо, русский народ готов продолжать войну до победы…» Слышны также почти во всех группах резкие, открытые протесты против фаворитизма и взяточничества, против германских влияний при дворе и в высшей администрации, против Сухомлинова, Распутина, царицы.

С другой стороны, депутаты крайне правые, члены «Черного блока», оплакивают уступки, сделанные царем либерализму, и энергично высказываются за крайнюю реакцию.

Пятница, 13 августа 1915 г.

Очень активный и даже несколько экзальтированный корифей «либерального национализма» С., бывший гвардейский офицер, просил меня вчера принять его для продолжительной конфиденциальной беседы.

Я принимаю его сегодня днем и, как я ни привык к пессимизму, я поражен серьезным, сосредоточенным, скорбным выражением его лица.

– Никогда, – говорит он, – я так не беспокоился. Россия в смертельной опасности; ни в один период своей истории она не подвергалась большей опасности. Немецкий яд, два века действующий в ее жилах, убивает ее. Ее может спасти только народная революция.

– Революция во время войны… Вы забыли о войне…

– Нет, право, не забыл. Революция, какой я ее предвижу и желаю, была бы единовременным освобождением всего народного динамизма: великолепным освобождением всей славянской энергии… После нескольких дней неизбежных потрясений, допустим даже месяц смуты и паралича, Россия восстала бы в величии, какого вы и не подозреваете. Вы увидели бы тогда, какие запасы моральной энергии таятся в русском народе. Он обладает неисчислимыми резервами мужества, воодушевления, благородства. Это величайший в мире очаг идеализма.

Он продолжает превозносить магическое действие возрождения, которого он ждет от народного восстания.

– Прежде всего, – говорит он, – надо бить в верхушку, в голову. Царь мог бы быть оставлен на троне, потому что, если ему и недостает воли, он в сущности все-таки патриот. Но царицу и ее сестру, в. к. Елизавету Федоровну, московскую игуменью, надо было бы заточить в монастырь на Урале, как сделали бы некогда при наших великих царях. Затем весь «потсдамский двор», всю клику балтийских баронов, всю камарилью Вырубовой и Распутина надо сослать вглубь Сибири. Наконец, в. к. Николай Николаевич должен немедленно сложить с себя обязанности главнокомандующего…

– В. к. Николай Николаевич… Вы не верите его патриотизму? Вы не считаете его достаточно русским, достаточно антинемцем? Чего же вам еще надо?..

– Я согласен с вами, что он патриот, что он обладает волей. Но он слишком плохо справляется со своей задачей. Это не вождь, это икона. А нам нужен вождь.

Он кончает слишком верным изображением армии:

– Она все еще поражает героизмом и самоотверженностью, но она не верит больше в победу, она наперед сознает себя принесенной в жертву, как стадо, которое ведут на бойню. В один прекрасный день, может быть, скоро, наступит полное уныние, пассивная покорность, она будет отступать без конца, не будет больше бороться, не будет сопротивляться.

Я ему возражаю, что военное положение, как оно ни плохо, далеко не отчаянное, что народное движение, во главе которого стала Дума, обнадеживает и что при методичности, упорстве и энергии все прошлые ошибки могут быть еще исправлены.

– Нет, – восклицает он с мрачной энергией, – нет! Дума не в состоянии бороться с официальными и закулисными силами, которыми располагает немецкая партия.

Воскресенье, 22 августа 1915 г.

Распутин недолго оставался в своей сибирской деревне. Он вернулся три дня тому назад, у него были уже продолжительные беседы с царицей.

Царь на фронте.

Среда, 25 августа 1915 г.

Когда я вышел сегодня утром к Сазонову, он немедленно объявил мне бесстрастным официальным тоном:

– Г. посол, я должен вам сообщить важное решение, только что принятое е. в. императором и которое я прошу вас хранить в тайне, впредь до нового сообщения. Е. в. решил освободить в. к. Николая Николаевича от обязанностей главнокомандующего, назначив его наместником на Кавказ, вместо гр. Воронцова-Дашкова, которого состояние его здоровья вынуждает выйти в отставку. Е. в. лично принял высшее командование армией.

Я спрашиваю:

– Вы сообщаете мне не намерение, а твердое решение.

– Да, это непреложное решение императора, он объявил его вчера своим министрам, добавив, что он не допускает никакого обсуждения.

– Будет император фактически главнокомандующим?

– Да, в том смысле, что он впредь будет жить в Ставке, и высшее руководство операциями будет исходить от него. А что касается подробностей командования, он их поручит новому начальнику Главного штаба, которым будет генерал Алексеев. Впрочем, Ставка будет переведена ближе к Петербургу, ее переведут, вероятно, в Могилев.

Мы некоторое время молчим и смотрим друг на друга. Потом Сазонов продолжает:

– Теперь, когда я официально сообщил вам все, что должен был сообщить, мой дорогой друг, я могу вам признаться, что я в отчаянии от принятого царем решения. Вы помните, что в начале войны он хотел уже стать во главе своих войск, и все его министры, я первый, умоляли его не делать этого. Наши возражения имеют теперь еще больше оснований. По всей вероятности, наши испытания не скоро кончатся. Нужны месяцы, для того чтобы реорганизовать нашу армию и дать ей возможность продолжать бой. Что произойдет в это время? До каких пор мы вынуждены будем отступать? Не страшно ли подумать, что впредь царь лично будет ответственен за все несчастья, которые нам угрожают? И если по вине одного из наших генералов мы потерпим поражение, это будет не только военное поражение, но одновременно поражение политическое и династическое.

– Но, – сказал я, – по каким мотивам царь решился на такую важную меру, не пожелав даже выслушать своих министров?

– По многим мотивам. Во-первых, потому что в. к. Николай не справился со своей задачей. Он человек энергичный, пользуется доверием в армии, но у него нет ни знаний, ни кругозора, необходимых для руководства операциями в таком масштабе. Как стратег, Алексеев стоит гораздо выше его. Поэтому мне было бы вполне понятно, если бы Алексеев был назначен главнокомандующим.

Я настаиваю:

– Какие еще мотивы заставили царя решиться принять самому командование?

Сазонов на мгновение останавливает на мне печальный и усталый взгляд. Затем как-то неуверенно отвечает:

– Царь, вероятно, хотел показать, что для него настал час использовать высшую прерогативу монарха – стать во главе своих войск. Никто не сможет впредь усомниться в его воле продолжать войну до последних жертв. Если у него были еще другие мотивы, я предпочитаю не знать их.

С.Д. Сазонов

После этих сибиллических слов я расстаюсь с ним. Вечером я узнал из лучшего источника, что опала в. к. Николая давно подготовлялась его непримиримым врагом, бывшим военным министром, генералом Сухомлиновым, который, несмотря на свои скандальные злоключения, сохранил тайное влияние на царя и царицу. Ход военных операций, в особенности в последние месяцы, доставлял ему слишком много поводов приписать все несчастья армии неспособности главнокомандующего. Кроме того, именно он, при поддержке Распутина и генерала Воейкова, мало-помалу убедил царя и царицу, что в. к. Николай старается создать себе в войсках и даже в стране нездоровую популярность в надежде занять трон при помощи восстания. Приветствия по его адресу во время недавних беспорядков в Москве дали его врагам в руки очень сильный аргумент. Царь, однако, не решался на такую важную меру, как перемена главнокомандующего, в самый критический фазис общего отступления. Участники интриги представили тогда царю дело так, что времени терять больше нельзя; в самом деле, генерал Воейков, который заведует царской охраной, заявил, что его полиция напала на след заговора против царя и царицы, главным участником которой был один из состоящих при них офицеров. Царь все еще противился. Тогда апеллировали к религиозному чувству. Царица с Распутиным повторяли ему неустанно: «Когда трон и Отечество в опасности, место самодержца во главе его войск. Предоставить это место другому значит нарушить волю божью».

Впрочем, «старец», чрезвычайно болтливый от природы, не скрывает того, каким языком он говорит в Царском Селе; он вчера еще говорил об этом в тесном кругу, где он разглагольствовал битых два часа с тем импровизированным, стремительным и беспорядочным воодушевлением, которое делает его иногда очень красноречивым. Насколько я могу судить по дошедшим до меня обрывкам его речей, доводы, которые он приводит царю, выходят далеко за пределы актуальных вопросов политики и стратегии: он защищает тезис религиозный. Из его красочных афоризмов, из которых многие, вероятно, ему просуфлированы его друзьями из Синода, выступает доктрина: «Царь не только вождь и светский повелитель своих подданных. Священное помазание коронования налагает на него по отношению к ним бесконечно более высокую задачу; оно делает его их представителем, заступником и ходатаем перед Верховным Судьей; таким образом, оно обязывает его принимать на себя все ошибки и несправедливости так же, как и все испытания и страдания своего народа, отвечать за первые и вести счет вторым перед Богом…»

Воскресенье, 29 августа 1915 г.

Впервые за Распутина принялась пресса. До сего дня цензура и полиция защищали его от всякой критики в газетах. Кампанию открыли «Биржевые ведомости».

Откровенно рассказаны его прошлое, его темное происхождение, его воровство, кутежи, разврат, интриги, его скандальные связи с высшим обществом, с высшими сановниками и высшим духовенством. Но, с большим тактом, избежали всякого намека на его близость к царю и царице. «Автор этих разоблачений задается вопросом, как это может быть, что бы такой гнусный авантюрист мог так долго издеваться над Россией. Не поразительно ли, что официальная Церковь, Св. Синод, аристократия, министры, Сенат, множество членов Гос. Совета и Думы могли сговориться с такой канальей. Не является ли это самым страшным обвинением, какое только можно формулировать против режима… Вчера еще политический и социальный скандал, вызываемый именем Распутина, казался совершенно естественным. Сегодня Россия требует прекращения его…»

Хотя сообщенные «Биржевыми ведомостями» факты и анекдоты давно всем известны, разоблачение, тем не менее, производит сильное впечатление. Восхищаются тем, что новый министр внутренних дел, князь Щербатов, разрешил напечатать эту диатрибу, но все единодушно предсказывают, что он недолго сохранит свой портфель.

Воскресенье, 5 сентября 1915 г.

Царь выехал вчера в Ставку, где он сегодня вступает в отправление обязанностей главнокомандующего.

Перед своим отъездом он подписал изумившее и огорчившее всех постановление: он без всякой мотивировки дал отставку начальнику своей военной канцелярии князю Владимиру Орлову.

Связанный с Николаем двадцатилетней дружбой, посвященный, благодаря своей должности, в повседневную и интимную жизнь царя, но всегда сохранявший независимость характера и откровенность с царем, он не переставал вести борьбу против Распутина. Впредь среди приближенных царя и царицы не будет ни одного лица, которое не было бы покорно «старцу».

Воскресенье, 12 сентября 1915 г.

Положение русских войск в Литве быстро ухудшается; к северо-востоку от Вильны неприятель форсированным маршем продвигается через Вилькомир к Двинску; кавалерийские патрули его доходят уже у Свенцян до железной дороги, единственной артерии, соединяющей Вильну с Двинском, Псков с Петроградом. Южнее, после упорных боев при впадении Зелвянки в Неман, неприятель у Лиды, угрожает большой дороге из Вильны в Пинск. Следовательно, придется поспешно эвакуировать Вильну.

Вот несколько точных справок об условиях, при которых пришлось князю Владимиру Орлову несколько дней тому назад оставить ответственный пост, который он в течение стольких лет занимал при царе.

Примечания