Станислав Ямалиев Вертикаль. Тень

ГЛАВА 1

Биржа «Горизонт» просыпалась раньше верхних уровней.

На пятом ещё только начинали вымешивать тесто в пекарнях. На четвёртом — развешивать товар по лавкам. А здесь, на третьем, воздух уже гудел. Гул стоял низкий, вибрирующий — будто сама башня набирала обороты. Под потолком, в ртутном свете, плыли слои дыма: трейдеры курили самокрутки одну за другой, и дым не успевал уходить в фильтры. Он висел плотной пеленой, и свет пробивался сквозь него полосами — косыми, рваными, как в Запретке перед кислотным дождём.

Анка зашла в зал

Она остановилась на верхней галерее — узком балконе, опоясывающем бывший распределительный зал. Положила руки на ржавые перила. Металл был холодным и шершавым — въевшаяся окалина царапала ладони. Анка не отдёрнула рук. Холод отрезвлял. Она провела пальцами по сварному шву — грубый, с наплывами, с каплей застывшего металла. Кто-то варил эти перила второпях, может быть, сразу после Падения Архитектора, когда биржу только обустраивали и всё делали на живую нитку.

Внизу бурлила «Масляная яма».

Круглая арена, вырезанная прямо в полу, напоминала кратер. По краям, на грубо сколоченных скамьях, сидели маклеры. Они кричали, размахивали руками, сжимали в кулаках мятые пластинки с котировками. В центре, у грифельной доски, стоял Регистратор Глеб — бывший Вершинник в стальном монокле. Он записывал ставки мелом, и мел скрипел — звук прорезал гул, как игла прорезает ткань. Коротко. Больно. Навылет.

— Нефть! Нефть, сто баррелей! Покупаю по тридцать две!

— Продано!

— Медь! Пять тонн, по сорок семь! Кто даст сорок семь?

— Сорок шесть с половиной!

— Сорок шесть и три четверти!

Анка слушала. Не крики — ритм. В биржевом шуме был свой порядок, своя музыка. Она училась слышать её последние полгода — с тех пор, как Грыз впервые привёл её сюда. «Смотри, — сказал он тогда, положив сухую ладонь на её плечо. — Это сердце Вертикали. Если сердце бьётся неровно — где-то болезнь». Он стоял рядом, сгорбленный, в своём неизменном сером кителе, и показывал на маклеров длинным жёлтым пальцем. «Видишь того, в синем? Он покупает. Того, в сером? Он продаёт. Между ними — спред. Спред — это страх. Если спред растёт — рынок боится. Если рынок боится — мы должны понять, чего именно». Анка тогда не поняла. Теперь — училась.

Она смотрела не на тех, кто кричал. Крикливые работали на публику. Она смотрела на молчаливых. Молчаливый трейдер опаснее крикливого. Криков боится толпа. Молчания боится рынок.

Клещ стоял у дальней стены — вжался плечами в ржавую балку, будто хотел врасти в неё. Пальцы его нервно перебирали край засаленной жилетки. Анка заметила татуировку на запястье — старую, выцветшую: не то бык, не то медведь, уже не разобрать. Она никогда не спрашивала. Увидел её. Дёрнулся. Отвёл взгляд.

Боится. Сильнее обычного.

— Жди здесь, — бросила Анка через плечо.

Искра кивнул и остался у входа — бесформенная тень в плаще. Но прежде чем замереть, он повёл носом. Ноздри расширились, мембраны на глазах дрогнули — он пробовал воздух на вкус.

— Здесь пахнет... жадностью, — тихо сказал он. — И страхом. Много страха. Кислый. Как пот.

— Это биржа.

— Я помню. Я был здесь один раз. С Артёмом. Тогда пахло иначе. Меньше страха. Больше надежды.

— Времена меняются.

— Запахи тоже.

Анка спустилась по лестнице. Ступени гудели под ногами — металл, приваренный к металлу, без амортизации. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Она прошла сквозь толпу маклеров, не задев ни одного плечом. Толпа расступалась перед ней не из уважения — из инстинкта. Так вода расступается перед ножом.

Запахи биржи били в нос: кислый табак, мазут с пола, пот, ржавчина, горячий металл. И ещё что-то — едва уловимое, на самой границе восприятия. Страх. Страх пах кислым железом, и сегодня он висел в воздухе гуще обычного.

Клещ ждал в своём углу. От него пахло тем же страхом, но с примесью дешёвого пойла — он пил с утра, чтобы унять дрожь. Анка видела, как подрагивает жилетка на его плечах.

— Агент, — выдохнул он. — Вы пришли.

— Говори.

— Здесь нельзя. Слишком много ушей. — Он нервно оглянулся, и кадык его дёрнулся — острый, как у подростка. Рука теребила манжету. Анка заметила шрам на большом пальце — старый, загрубевший, серпом через всю подушечку. — Там. За «Железным рядом». Через десять минут.

Он юркнул в толпу и исчез прежде, чем Анка успела ответить.

Она не стала ждать десять минут. Она обошла «Яму» по периметру. По пути отмечала детали — не сознательно, автоматически, как учил Грыз. Трейдер в зелёной жилетке слишком громко смеётся — играет на публику, значит, у него плохие новости. Маклер у «Тритиевой доски» не смотрит на котировки — смотрит на Клеща. Значит, следит. Анка запомнила его лицо: скошенный подбородок, прикушенная губа, нервное.

Она миновала «Тритиевую доску» — балкон с газоразрядными лампами, где механические рычаги выбивали котировки на металлических пластинках. Пластинки падали в стеклянные колбы с глухим стуком — динь-динь, динь-динь. Этот звук она слышала даже сквозь гул. Ритм. Музыка. Деньги.

«Железный ряд» находился за «Ямой» — длинный прилавок, уставленный весами и колбами для кислотных проб. Здесь пахло иначе: не мазутом, а ржавчиной и кислотой. Едкий запах щипал ноздри. Грудами лежали слитки меди, никеля, стали — холодные, маслянистые на ощупь. Анка провела пальцем по медной болванке. Металл был гладким и чуть скользким, как мёртвая рыба. Сделки здесь заключали молча — удар молотка по наковальне заменял подпись.

Клещ ждал за грудой медных болванок. Он дрожал. Анка видела бисерины пота на его лбу — капли дрожали в такт пульсу. Под глазами — серые мешки. Он не спал несколько дней. Татуировка на запястье дёргалась вместе с жилкой.

— Говори, — повторила она.

— Вы должны понять. Если кто-то узнает, что я вам рассказал... — Он осёкся и облизал губы. Язык был сухой, серый, с белым налётом. Пил, но не ел.

— Не узнает.

Она произнесла это ровно, без угрозы, без обещания — просто как факт. Именно поэтому Клещ поверил.

— Подставные счета, — выпалил он. — Четыре штуки. Все открыты в «Ковчеге» за последние три месяца. Через них проходят деньги. Большие деньги.

— Сколько?

— Четыреста тысяч Марок. Может, больше. — Он перешёл на шёпот, хотя в «Железном ряду» их никто не мог услышать. — Я отследил не всё. Но я видел паттерн. Кто-то выводит деньги. Маленькими траншами. По десять, пятнадцать тысяч. Раз в неделю, по средам. Если сложить за три месяца — четыреста.

Четыреста тысяч. Анка молчала. Эта цифра означала годовой бюджет Цеха Пищи. Три экспедиции «Горизонта». Десять танков «Молот», если считать по себестоимости. Она представила Лену, которая бьётся над погоном башни. Представила Блинова, который рисует графики. Четыреста тысяч — это их время, их силы, их жизни, пущенные под откос.

— Кто получатель?

— Не знаю. — Клещ вскинул руки, будто защищаясь от удара. — Честное слово! Деньги уходят через цепочку. Пять, шесть перебросок. Я потерял след на третьей. Но я знаю, откуда они уходят.

— Откуда?

Он снова облизал губы.

— Счета Цеха Воды.

Анка не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но внутри у неё — она знала это — что-то щёлкнуло. Так щёлкает спусковой механизм перед выстрелом.

— Доказательства.

— У меня нет доступа к счетам. — Клещ развёл руками. — Я всего лишь маклер. Жалкий, мелкий маклер. Но я видел паттерн. Я знаю, как это выглядит. И я пришёл к вам.

— Почему ко мне?

Клещ замер. Пот выступил на висках и пополз вниз, оставляя дорожки на серой коже. Анка заметила, что у него дрожит не только голос — дрожат пальцы, дрожит жилетка, дрожит воздух вокруг него.

— Потому что... — Он запнулся. — Вы — чешуйка. Вы из низов. Вы не побрезгуете.

Анка смотрела на него. Вот оно. Не статус агента особых поручений привёл его к ней. Не жетон Хранителя. Слухи. Те самые слухи, которые шептались в бараках и очередях: «Чешуйка своих не сдаёт. Чешуйка выслушает». Слухи, которые она не контролировала и не могла остановить. Которые уже начинали работать на неё — или против неё.

— Ты поэтому пришёл? Потому что я «не побрезгую»?

— И поэтому тоже. — Клещ переминался с ноги на ногу. — Но главное — я боюсь. Если кто-то узнает, что я видел эти счета... Меня уберут. Вы же из СБВ. Вы защитите.

— Защита — не бесплатно.

— Что вы хотите?

— Доступ к твоим записям. Всем. За последние полгода.

Клещ побледнел так, что стали видны вены на висках — голубые, тонкие, бьющиеся в такт сердцу. Его записи были его единственным капиталом — потрёпанная тетрадь в кожаной обложке, куда он заносил все сделки, все слухи, все наблюдения. Он не доверял банку. Он доверял только бумаге.

— Это... это всё, что у меня есть.

— Значит, тебе есть что терять. — Анка наклонилась ближе. От неё пахло металлом и кожей — запах, который не спутать ни с чем. — Ты отдашь мне записи. Я найду получателя. Ты останешься жив. Это сделка.

Клещ сглотнул. Кадык дёрнулся — острый, беззащитный.

— А если вы не найдёте?

— Найду.

Она не сказала «постараюсь». Не сказала «обещаю». Она сказала «найду» — и это прозвучало как приговор. И как обещание. Одновременно.

Клещ полез за пазуху и вытащил тетрадь. Потрёпанную, в масляных пятнах, с загнутыми уголками. Протянул Анке. Рука дрожала.

— Держите. И... агент.

— Что?

— Там, в записях. Есть ещё кое-что. Я не уверен, но... Мне кажется, кто-то играет против «Молота». Кто-то знает то, чего не знает рынок. Это не просто хищение. Это саботаж.

Анка взяла тетрадь. Кожаная обложка была тёплой от рук Клеща — он, наверное, не выпускал её из пальцев всё утро. Анка провела ладонью по потёртому корешку. Бумага внутри была тонкой, почти прозрачной — такую делали из грибной массы на минус шестом. Хрупкая. Как и её обладатель.

— Иди. Если понадобишься — я тебя найду.

— Я... — Клещ замялся. — Если я увижу вас где-то... в другом виде... я вас не знаю. Правильно?

— Правильно.

Он кивнул и исчез за грудой меди. Только каблуки простучали по ржавому полу и стихли.

Анка осталась одна в «Железном ряду». В дальнем конце прилавка молоток ударил по наковальне — сделка. Звук разнёсся под сводами, ударился о стены и затих, будто его не было.

Она открыла тетрадь. Страницы были исписаны мелким, нервным почерком. Цифры, даты, суммы, номера счетов. Она не читала — сканировала. Глаза выхватывали ключевые паттерны так же, как раньше выхватывали силуэты в тумане Запретки. Десять тысяч. Пятнадцать. Двенадцать. Восемь. Снова десять. Раз в неделю, по средам. Отправитель — один и тот же. Получатель — каждый раз разный. Цепочка.

Клещ был прав. Деньги уходили через Цех Воды. Кто-то использовал счета Оператора как ширму.

Она закрыла тетрадь и сунула за пазуху. Кожаная обложка всё ещё хранила тепло чужих рук — и Анка на секунду задержала на ней ладонь.

Завтра она пойдёт в банк. Потом — доложит Совету. Потом — начнёт внедрение. А сегодня — вечером — она откроет книгу «Криминалистика» и будет читать главу про допрос свидетелей. Потому что Клещ — первый свидетель. А будут ещё. Много.

Она подумала о Лёхе. Он вчера заходил — громкий, весёлый, с неизменной шуткой: «Ну чё, Чешуйка, опять в бумажках копаешься? Пошли лучше в „Кислотник“, там сегодня плевуна жареного дают». Она отказалась. Лёха обиделся притворно — он всегда обижался притворно, — но уходя, сказал уже серьёзно: «Ты если что — зови. Я не в бумажках, я в деле помогу». Она кивнула. Он хлопнул дверью.

Живой. Здоровый. Готовый помочь.

Она вышла из «Железного ряда». Гул «Масляной ямы» ударил в уши с новой силой. Крики, скрип мела, удары молотка. Запах мазута и пота. И страх — всё ещё висел в воздухе, кислый, металлический, неразвеянный.

Искра ждал у входа. Он не двигался — только ноздри чуть расширились, когда она подошла.

— Говорил?

— Говорил.

— Не врал?

— Не врал. Но не всё сказал.

— Что скрыл?

— Не знаю пока. Но узнаю.

Искра кивнул. Он никогда не спрашивал «как». Он знал: она узнает.

— Куда теперь?

— В банк. Нужны подтверждения.

— Брик не даст. Без санкции.

— А я не спрашивать буду.

Она коснулась потайного кармана на поясе. Там, под слоем ткани, лежал жетон. Агент особых поручений № 001. Личная подпись Хранителя. Доступ к любым тайнам Вертикали. Тяжёлый. Холодный. Настоящий.

Брик мог отказать агенту. Он не мог отказать жетону.

Она вышла в коридор. Шум биржи стихал за спиной, сменяясь ровным гулом вентиляции. Воздух становился холоднее. Пахло озоном — где-то на минусовых уровнях работали фильтры.

Коридор был забит. Пятьдесят тысяч человек жили в башне, и каждый третий, казалось, шёл куда-то прямо сейчас. Анка двигалась сквозь толпу — плечо, поворот, шаг в сторону. Люди не расступались перед ней здесь, на четвёртом. Здесь она была просто невысокой девушкой в тёмной куртке.

У пекарни «Тёплый хлеб» стояла очередь — человек двадцать. Женщина с младенцем, завёрнутым в обрывок одеяла. Старик с талоном, зажатым в скрюченных пальцах. Трое соискателей с серыми от усталости лицами — они стояли молча, не разговаривая, глядя в одну точку. Пахло свежим хлебом, и этот запах резал ноздри — слишком чистый, слишком тёплый для этого коридора.

У лифта висело объявление: «Требуются рабочие в Цех Логистики. СВ. Жильё. Пайка». Ниже кто-то приписал углём: «Жилья нет. Пайка — треть нормы. Не верьте». Ещё ниже — другое, на клочке обёрточной бумаги, кривыми буквами: «Меняю место в бараке на три дозы "Садовой"».

Анка запомнила это. Всё запоминала.

Она не знала женщину за прилавком пекарни. Не знала старика с талоном. Не знала соискателей. Но она знала: если не найдёт предателя — эти люди первыми потеряют всё. Не пайку. Жизнь.

Лифт пошёл вниз.

Впереди был Центральный Расчётный Банк «Ковчег». Уровень минус десять. Три метра стали. Три ключа.

И один упрямый Управляющий, который считал, что девчонка без опыта не имеет права лезть в его дела.

Она сунула руку в карман и нащупала четыре металла. Гайка. Гильза. Пластина. Жетон.

Отец сказал тогда, в последний раз: «Держи. Видишь клеймо? Эту гайку сделали там. В башне. Если доберёшься — отдашь. Скажешь: отец велел вернуть».

Она добралась. Она ничего не отдала.

Теперь она защищала эту башню.

Лифт остановился. Двери разошлись. Пахнуло холодом и озоном.

Минус десять.

Конец главы 1.

ГЛАВА 2

Лифт остановился. Двери разошлись с глухим стуком — здесь, на минус десятом, механизмы работали тяжелее, будто сама башня давила на них всей своей массой.

В лицо пахнуло холодом и озоном. И ещё — металлом. Не ржавым, как на верхних уровнях, а чистым, сухим, с примесью машинного масла. Так пахнет оружие перед выстрелом. Так пахнет порядок.

Анка вышла в коридор. Искра — за ней, на полшага сзади.

Коридор был пуст. Ни очередей, ни торговцев, ни соискателей, спящих у стен. Здесь не было толпы — только бетон, сталь и тишина. Стены толщиной в три метра отсекали всё: шум, тепло, жизнь. Центральный Расчётный Банк «Ковчег» не был местом для живых. Он был местом для цифр.

Коридор упирался в стальную дверь. Перед дверью стоял Тимур.

Он был похож на реакторную опору — такой же квадратный, несокрушимый, ввинченный в пол. Руки скрещены на груди. На предплечьях — татуировки коммуны Реактора: шестерня, молот, языки пламени. Глаза — маленькие, тёмные — смотрели на Анку без выражения.

— Стоять.

Анка остановилась.

— Предъявить допуск.

Она достала жетон. Тимур взял его, повернул к свету. Ртутная лампа над головой моргнула, и на мгновение гравировка вспыхнула: «Агент особых поручений № 001. Хранитель».

— Артём передаёт привет, — сказала Анка.

Тимур замер. Жетон всё ещё лежал в его ладони. Он поднял глаза — впервые посмотрел на Анку не как на объект проверки, а как на человека.

— Ты — та самая чешуйка?

— Я.

Он хмыкнул. Вернул жетон.

— Оружие.

Анка расстегнула кобуру на лодыжке. ПСМ вышел с тихим щелчком.

— Он говорил, ты не боишься.

— Он преувеличивает.

— Он никогда не преувеличивает. — Тимур проверил патронник, положил ПСМ в стальной ящик у стены. Крышка лязгнула. — Нож.

Она вытащила нож из рукава — рукоятью вперёд, лезвием к себе. Тимур принял его. Потом поднял глаза на Искру — и замер. Рука с ножом застыла в воздухе.

Искра откинул капюшон. Жёлтые глаза встретились с тёмными.

— Тимур, — сказал чешуйник.

— Искра. — Тимур медленно опустил нож на стол. — Живой.

— Живой.

Повисла пауза — секунда, не больше. Но в этой секунде было всё: туман Запретки, плевуны, рейд, из которого они вышли вместе, грязь, кровь, молчание у костра, когда не нужно было слов.

— Я думал, ты остался с кланом, — сказал Тимур.

— Клана больше нет. Теперь я с ней. — Искра кивнул на Анку.

Тимур перевёл взгляд на неё. Что-то изменилось в его лице — не улыбка, но тень уважения.

— Если он с тобой — значит, ты стоишь того. — Он отступил от двери. — Проходите. Управляющий ждёт.

Дверь открылась. Анка шагнула в операционный зал — и на секунду замерла. Искра вошёл следом и тоже остановился.

— Удачи, агент, — сказал Тимур за спиной. — Она тебе понадобится. Но ты справишься. Артём просто так не говорит. И Искра просто так не идёт.

Она не обернулась. Но запомнила.

Зал гудел. Но не так, как биржа. Там был хаос — крик, скрежет мела, удары молотка. Здесь гул был ровным, механическим, просчитанным. Он шёл отовсюду сразу: от арифмометров, от пневмопочты, от вентиляции, от самого здания, которое дышало цифрами.

Под потолком висели ртутные лампы — такие же, как наверху, но свет их казался холоднее, с синеватым отливом. Вдоль стен, как строй солдат, стояли арифмометры «Разряд-5»: массивные, с зубчатыми передачами, с клавишами из реакторной стали. Операторы в кожаных фартуках вбивали цифры и крутили рукоятки. Шестерни щёлкали в такт — сотни маленьких металлических зубов, сцепленных в единый механизм. Пластиковые ленты ползли из щелей, испещрённые колонками чисел.

Пахло типографской краской, машинным маслом и горячим пластиком — тем самым композитом «Архитекториум», из которого печатали Марки. Запах был слабый, но узнаваемый: химия, переработанные отходы, что-то отдалённо напоминающее горелую изоляцию.

Анка чувствовала вибрацию пола. Где-то внизу, под бетоном, работали машины — может быть, пресс для печати Марок, может быть, генераторы. Пол гудел, и вибрация поднималась через подошвы сапог, через кости, к зубам.

— Я здесь не был, — тихо сказал Искра.

Анка обернулась. Чешуйник стоял у двери, прижавшись спиной к стене. Ноздри его расширились — он втягивал воздух, пробовал его на вкус. Мембраны на глазах чуть подрагивали.

— Ты как?

— Железо. Много железа. Оно пахнет. — Он помолчал. — И пластик. Много пластика. Свежий, горячий. И старый, холодный. Они все пахнут по-разному.

— Ты различаешь?

— Да. Настоящие Марки пахнут... ровно. А фальшивка — она пахнет иначе. Чужая. Как зверь из другого клана.

Анка кивнула.

— Жди здесь. Слушай. Запоминай запахи.

— Я уже запоминаю.

Она оставила его у стены и пошла через зал. Анфиса Петровна сидела за длинным прилавком, отделявшим посетителей от операционного зала. Маленькая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке. Пальцы её, скрюченные артритом, двигались с невероятной скоростью — она пересчитывала пачку Марок, и пластиковые купюры мелькали, как крылья птицы.

— Опять края загнули, — проворчала она, не поднимая головы. — Разгладить надо! Марка любит порядок!

— Я не за обменом, — сказала Анка.

Анфиса Петровна подняла глаза. Острые, как у птицы, они ощупали Анку с ног до головы.

— Агент особых поручений, — произнесла она. — Новенькая. Слышала.

— Что слышали?

— Что Хранитель дал жетон. Что ты из низов. Что не боишься. — Она хмыкнула. — Все не боятся, пока не встретят то, чего стоит бояться. Управляющий у себя. Иди. Он ждёт.

Анка прошла мимо прилавка. Через каждые несколько шагов она замечала детали: царапину на полу, потёртую клавишу арифмометра, каплю масла на бетоне. Мир здесь был старым, обжитым, но не грязным. Он был ухоженным, как оружие.

Кабинет Управляющего находился в дальнем конце зала, за стеклянной перегородкой. Стекло было толстым, армированным — такое не пробьёт и автоматная пуля.

Гавриил Рувимович Брик сидел за столом. Стол был стальной, как и всё в этом кабинете. Но сейчас Брик не сидел — он стоял у стола, склонившись над арифмометром. Машина была разобрана: кожух снят, зубчатые передачи обнажены. Брик держал в руке маслёнку и методично смазывал шестерни. Движения его были точными, ритмичными — он не торопился, но и не медлил. Каждое нажатие маслёнки — капля на зуб. Капля — поворот. Капля — снова.

— Агент, — произнёс он, не поднимая головы. — Проходите. Садитесь.

Анка села. Стул был жёстким, без спинки. Она провела пальцами по холодному металлу сиденья — реакторная сталь, такая же, как на корпусе «Караванов». Ни царапины. Ни следа ржавчины.

Она смотрела, как Брик работает. Маслёнка — капля. Шестерня — поворот. Палец проверяет зазор. Маслёнка — снова.

— Давно не смазывали, — сказал он, не столько ей, сколько себе. — Третий арифмометр за месяц. Операторы гонят цифры, не смотрят на машины. А машина любит уход.

— Как и банк, — сказала Анка.

Брик поднял глаза. Впервые за разговор он посмотрел на неё прямо. Светло-голубые, почти бесцветные глаза — как выцветшая бумага.

— Как и банк, — повторил он. — Вы быстро схватываете.

Он отложил маслёнку, вытер руки ветошью и сел за стол. Взял стакан с остывшим чаем. Отпил. Поморщился — холодный.

— Я слышал, Хранитель вручил вам жетон. Я также слышал, что это ваше первое дело.

— Первое.

— У вас есть опыт финансовых расследований?

— Я умею считать.

— Считать — мало. Нужно понимать, что за цифрами.

— Я понимаю.

Брик смотрел на неё. Глаза не мигали. Анка выдержала взгляд. Она чувствовала холод стали через ткань куртки — жетон давил на бедро.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я дам вам доступ. Не потому, что верю в ваш опыт. Я дам его, потому что Хранитель просил. И потому что кто-то должен найти дыру.

Он открыл ящик стола и достал папку.

— Здесь выписки по счетам Цеха Воды за последние полгода. Все транзакции. Все получатели. Все суммы.

Анка взяла папку. Картон был шершавым, с въевшимся запахом старых бумаг. Она не открыла — положила перед собой.

— Вы знали, — сказала она.

Это был не вопрос.

Брик помолчал. Его пальцы легли на край стола — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Он посмотрел на разобранный арифмометр, будто раздумывая, не вернуться ли к смазке.

— Знал, — произнёс он. — Я видел аномалии. Транзакции, которые не имели экономического смысла. Деньги уходили через счета Воды на подставные счета. Маленькими траншами. Раз в неделю.

— Почему не доложили Совету?

— Потому что у меня не было доказательств. А без доказательств это не хищение. Это рыночная операция. — Брик поправил слуховой аппарат. Сталь блеснула под ртутной лампой. — Банк не ведёт расследования. Банк ведёт баланс. Если баланс сходится — у меня нет оснований для доклада.

Анка поднялась. Подошла к стеклянной перегородке. За ней, в операционном зале, гудели арифмометры. Искра стоял у стены, провожая глазами каждого оператора. Она видела, как вздрагивают мембраны на его глазах.

— Баланс не сходится, когда фальшивые деньги раздувают денежную массу.

Брик замер. Маслёнка в его руке дрогнула — капля масла упала на стол.

— Откуда вы знаете о фальшивках?

Анка повернулась.

— Не знаю. Предполагаю. — Она смотрела ему в глаза. — Если кто-то выводит деньги через подставные счета и одновременно завозит фальшивые Марки — это не хищение. Это диверсия. Кто-то хочет перегреть экономику. Вызвать инфляцию. Подорвать доверие к Марке.

Брик молчал.

— Вы знали и об этом, — сказала Анка.

Он выдохнул. Медленно, как будто выпускал воздух из переполненного резервуара.

— Да. Я знал.

Он открыл другой ящик и достал купюру. Положил на стол. Сто Марок. Чёрная с золотым тиснением. «Архитекторка».

— Посмотрите внимательно.

Анка вернулась к столу. Взяла купюру. Пластик был чуть толще настоящего — грубее, без характерного матового блеска «Архитекториума». Она провела пальцем по краю — микроцарапины. Настоящая Марка таких не оставляла. Она сжала купюру в ладони — пластик не ответил теплом. Металлическая сетка, главная защита, не синела.

— Смотрите на сетку, — сказал Брик.