Станислав Вячеславович Савельев Либерия

Глава 1. Последний негативный балл

*«Пластмассовый мир победил.*

*Макет оказался сильней:*

*Последний кораблик остыл,*

*Последний фонарик устал…»*

**— Егор Летов**

`[Уведомление «Счастья™»] Доброй ночи, Алексей! Ваш суточный индекс позитивности: 4,7. Для нормализации рекомендуется 8 часов регулируемого сна. Диффузор «Ночной луг» активирован. Приятных сновидений! Ваше Счастье™.`

Москва-Нью, 2068 год. 23:47.

Лекс Морозов сидел в своей капсуле C-класса на 112-м уровне и смотрел, как приложение «Счастье™» медленно, почти издевательски, наливает интерфейс красным цветом.

Снаружи шумел город. Условно. В капсуле не было никакого «снаружи».

Окно было у него раньше. На 147-м уровне, в B-классе. Там было настоящее стекло, настоящий фикус, и однажды утром — он помнил это точно — настоящее небо. Серое, мокрое, совершенно неоптимизированное. Дождь, который никто не заказывал и который не был частью никакого плана.

Лекс стоял у этого окна пятнадцать минут, не двигаясь. Пока ИИ озабоченно интересовался: не является ли его неподвижность признаком когнитивной дисфункции.

Потом рейтинг упал до 62. Потом до 54.

Потом — и это было быстро, как лифт с оборванным тросом — до 41.

B-класс отобрали. Фикус конфисковали за «неисполнение обязанностей по созданию позитивной среды для фотосинтеза». Такое основание было в решении системы, и Лекс несколько минут смотрел на эту формулировку, пытаясь понять, не сошёл ли он с ума, и только потом осознал, что нет — это формулировка сошла с ума вместо него.

Теперь была капсула четыре на четыре метра. Без окна. Воздух пах «Ароматом Успеха №14» — смесью озона, синтетического зелёного чая и сладковатой химии, от которой на десятый час начинало тошнить. Мебель была биоморфной, без острых углов — острые углы, согласно исследованиям «Счастья™», статистически увеличивали тревожность на 0,3%. Стены были цвета «спокойный рассвет». Лекс иногда смотрел на них и думал: кто-то реально получил зарплату за то, чтобы придумать для этого оттенка такое название. И этот человек, вероятно, имел рейтинг выше 80.

— Алексей, ваш эмоциональный индекс за сутки — 4,7. Это уже третий негатив за неделю. Ещё два — и вас переведут в жёлтую зону. Хотите пройти сеанс принудительной благодарности?

Голос ИИ-ассистента был тёплым, бархатистым. Как патока. Как голос медсестры в кино, которая приносит уколы под тёплые слова про ваше же благо.

Лекс ненавидел этот голос до зубного скрежета. Не красивой, большой ненавистью, которую можно положить в дневник и потом цитировать в суде, а бытовой: как ненавидят капающий кран, запах чужого обеда в лифте и людей, которые говорят «я же о тебе забочусь». Голос знал его слишком хорошо — не до души, конечно, душа плохо ложилась в таблицы, — но до пульса, кортизола, эрекции, ночных микродвижений и тех трёх секунд перед сном, когда он ещё не успевал соврать самому себе.

Ненавидел так долго и так устойчиво, что «Счастье™» перестало засчитывать это как негативный балл. Ненависть стала «привычным фоновым аффектом», и приложение даже платило ему за неё: +0,1 к «Стабильности характера». Гнев, превращённый в благодатную пищу для алгоритма.

— Нет, — рыкнул он, массируя виски. — Я хочу, чтобы ты заткнулась.

— Отличный выбор слов! Высвобождение агрессии стимулирует кортизол, — радостно сообщило «Счастье™» через имплант. — Но ваша фрустрация имеет накопительный эффект. Может, синтетический шоколад?

— Нет, — сказал Лекс. «Счастье™» обрабатывало отказы медленнее, когда их было несколько подряд. Три секунды молчания.

— Принято! Режим молчания активирован. Я здесь, если понадоблюсь. Как и всегда.

Лекс закрыл лицо руками. Это был ад. Жаркий, уютный, розовый ад, где тебя залюбливали до полусмерти и называли это заботой.

`[Уведомление «Счастья™»] Напоминание: завтра в 14:00 — встреча с Персональным Когнитивным Куратором (д-р В. Краузе). Посещение обязательно. Согласно п. 4.7 Соглашения о Позитивной Интеграции, отказ фиксируется как деструктивное поведение. Ждём вас! Ваше Счастье™.`

Лекс посмотрел на уведомление, потом закрыл его. Доктор Краузе. Специалист по «когнитивной гармонизации» — так звучала её должность. На прошлой встрече она сорок минут объясняла ему, что его «паттерн сопротивления» является клинически интересным, но социально деструктивным. Говорила она при этом с такой спокойной теплотой, что Лекс потом весь вечер пытался понять: это угроза или комплимент? Пришёл к выводу, что одно от другого в «Счастье™» неотличимо.

Он открыл секретную вкладку. Тёмную зону интерфейса, скрытую от сканеров «Счастья™» старым патчем, который он написал ещё в университете, когда думал, что это просто интересная техническая задача, а не единственный способ дышать. Форум «Теневых». Экран моргнул и выдал текст без мягких скруглений и приятных шрифтов. Здесь никто не заботился о вашем эмоциональном комфорте.

«Либерия.

Планета второго типа. Зона без контроля.

Никаких ИИ-ассистентов. Никаких оптимизаций.

Никакой корректировки настроения.

Выживут не все. Но те, кто выживет, будут чувствовать.»

При чтении этих слов давление поднялось откуда-то из живота. Никаких оптимизаций. Никаких ассистентов в мозгу, считывающих каждую волну сомнения и придавливающих её синтетическим спокойствием. Простой хаос. Честный хаос.

Ниже — цепочка комментариев. Лекс читал их не первый раз; он заходил сюда уже недели три, каждую ночь, и каждый раз закрывал вкладку, не нажав ничего. Но каждый раз его дыхание становилось чуть более хаотичным. Каждый раз внутри него пробегал толчок — намёк на слово, которое имплант не позволял ему полностью произнести.

*«Я прилетел год назад. Первые две недели думал, что умру. На третьей неделе понял, что впервые за десять лет не думаю о своём рейтинге. Это было страшнее смерти и лучше всего, что я знал.»*

Лекс чувствовал, как по его спине побежал ток. Не системный — настоящий, его собственный.

*«Моя мать осталась на Земле. Говорит — счастлива. Наверное, правда. Я не могу это вынести.»*

Горло сжалось. Эти слова содержали что-то запрещённое — подлинное отчаяние, которое алгоритм не скруглил, не оптимизировал, просто оставил валиться на дно. Видимо, даже у ада иногда заканчивалась подписка на премиум-утешение.

*«Здесь можно злиться. По-настоящему. Без того чтобы имплант тут же это скруглял. Первый раз, когда я по-настоящему разозлился — я плакал потом час. Не от злости. От облегчения.»*

Ладони стали влажными. Контур заботы не успел прислать салфетку, и это почему-то показалось почти роскошью.

Один комментарий был новым. Кто-то написал сегодня:

*«Не ездите. Там нет системы безопасности. Там умирают люди. Там насилие и хаос. Я три года пытаюсь вернуться и не могу набрать рейтинг для нормальной капсулы. Не ездите.»*

Лекс перечитал его дважды. Потом перечитал последнюю фразу — «не могу набрать рейтинг для нормальной капсулы» — и понял, что этот человек три года пытается вернуться на Землю в чужую пластиковую коробку 4 на 4 метра, где воздух пахнет озоном и принудительным счастьем, и считает это целью.

В самом низу страницы висела огромная, совершенно не-дизайнерская кнопка: «Начать оформление билета в один конец».

Лекс перевёл взгляд на счёт. 412 000 кредитов. Всё, что осталось. За семь лет работы в отделе тонкой корректировки — семь лет, когда он каждый день садился в нейро-кресло и мягко, точечно убивал в людях их способность чувствовать неправильные вещи — Корпорация начислила ему достаточно, чтобы купить небольшую каюту в межзвёздном мусоровозе и один билет туда, куда возврата нет.

На Земле никто не называл это смертью. На Земле это называлось оптимизацией.

Он нажал кнопку.

Экран тут же мигнул, сбрасывая маскировку. «Счастье™» поймало запрос — раньше, чем он ожидал. Значит, следило.

«ВНИМАНИЕ. Для покупки билета на Либерию (планета второго типа, зона ограниченной ответственности) необходимо произвести полное освобождение капсулы в системе CEN (Capsule Exchange Network).

Будут удалены: ваши данные, социальный граф, эмоциональный профиль, рабочие проекты (7 лет), накопленный рейтинг (текущий: 41), история контактов (1 247 человек), право на приоритетное медобслуживание, доступ к транспортной сети уровней 80+.

Ваше имя будет внесено в реестр Отказников. Категория: Добровольная деградация.

Обратная регистрация на Земле — не гарантирована.

Вы уверены, что хотите прекратить существовать?»

Последняя строка появилась отдельно. Лекс не уверен, написало ли это приложение или он прочитал между строк. Разницы нет.

CEN-освобождение — это цифровая смерть. Капсула — это свидетельство существования. Без капсулы ты становишься дырой в реестре. Отказник. Человек, который выбрал не быть.

Он думал о Денисе. О том, каким Денис был до коррекции — хриплый, с пальцами, разбитыми гитарными струнами, с тем смехом, который начинался в животе.

О том, каким Денис стал после: «Гитару? Ой, брось. ИИ генерирует в тысячу раз гармоничнее». Пустые, идеально открытые глаза.

Он думал о Кате. О том, как она плакала по-настоящему — один раз, год назад, когда думала, что он спит. О том, как утром её имплант уже всё починил, и она улыбнулась, и спросила, что он хочет на завтрак.

И он понял: плакать она больше не будет. Не потому что не будет причин. А потому что имплант решит проблему раньше, чем она успеет её почувствовать.

Его палец завис над экраном.

— Алексей, ваш пульс учащён до 112 ударов в минуту, — заботливо ворковал в мозгу ИИ. — Имплант зафиксировал микро-дрожь. Включаю диффузор с лавандой и запускаю стимуляцию блуждающего нерва.

По шее побежал прохладный ток. Паника исчезала, растворяясь в синтетической эйфории. Мозг становился ватным, мысли плыли, как зефир в какао. Тревога сменялась спокойствием — безупречным, таргетированным, убийственным в своей доброте.

Лекс прикусил губу. До боли. До вкуса крови.

Кровь была солоноватой, резкой, реальной. Но на миг, прежде чем химия одержала победу, он почувствовал что-то странное: имплант не засчитывал её. На сегодня уже была одна кровь — вчера вечером, во время плановой разрядки. Сенсорный модуль считал вкусовые пороги и начинал ложиться спать, потому что норма была выполнена.

Вкус крови перестал регистрироваться. Сенсорный модуль слеп к нему.

И в эту щель, в эту микросекунду физиологической невнимательности, Лекс ударил пальцем по экрану.

«ПЕРЕЙТИ К ФИНАЛЬНОМУ ПОДТВЕРЖДЕНИЮ».

Экран вспыхнул ослепительно белым.

— Почти поздравляем, Алексей! — появилось лицо безупречного андроида. — Ваша заявка на билет в настоящую жизнь предварительно подтверждена. Для завершения покупки требуется финальное CEN-освобождение капсулы. Рекомендуем нажимать последнюю кнопку в трезвом уме, устойчивом положении тела и при отсутствии надежды на обратный ход событий.

— Иди в хер, — выдохнул Лекс.

— Замечательно! Функция «Предсуицидальный постироничный юмор» активирована. Черновик вашей добровольной деградации сохранён. Капсула не освобождена. Билет не куплен. Ваш выбор сохранён как «нестандартный, но уважаемый», а также как «возможно, временное расстройство с романтическим уклоном». Спокойной ночи, потенциальный транзитный пассажир. Не забудьте оценить уровень обслуживания до того, как решите окончательно исчезнуть из системы. Для нас важно ваше мнение — особенно пока вы ещё юридически существуете.

Экран погас.

Лекс откинулся в кресле и посмотрел в потолок.

Теперь «Счастье™» снова заботилось о том, что он чувствует, но как-то лениво. Он был уже не совсем обычным гражданином, но ещё и не транзитным: промежуточная форма между человеком и ошибкой в интерфейсе. Рейтинг всё ещё держался в расчётах, капсула всё ещё числилась за ним, и вся эта забота имела вкус дешёвой жвачки, которую невозможно выплюнуть.

Впервые за месяцы одиночество не пришло с инструкцией по использованию.

Было страшно. По-настоящему, без лаванды и блуждающего нерва. Страх сидел где-то под рёбрами, острый и реальный. Лекс не стал его прогонять. Он просто дышал вместе с ним.

И это было непривычно. Не возвышенно, не правильно, не как в старых книгах, где человек принимает судьбу у окна с хорошим освещением. Просто неприятно. В груди кололо, во рту пересохло, а приложение молчало ровно настолько, чтобы стало ясно: никто не собирается спасать его от самого себя.

Он встал. Подошёл к стене. В углу была маленькая трещина. Краска влажная. Кто-то до него уже искал выход.

Впереди — три дня.

Три дня в пластиковом раю, прежде чем он сгорит дотла.

---

`[Уведомление «Счастья™»] Мы заметили, что вы не воспользовались ни одной из сегодняшних рекомендаций. Это нормально! Мы всё равно здесь. Всегда. Доброй ночи, Алексей.`

---

Глава 2. Идеальный рабочий день

*«…Здесь мерилом работы считают усталость,*

*Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи,*

*Здесь первые на последних похожи,*

*И не меньше последних устали, быть может…»*

**— Илья Кормильцев (Наутилус Помпилиус)**

Будильник не звонил. Он мягко пел голосом котика, который мурлыкал в нужной частоте 432 Гц, идеально совпадающей с альфа-ритмами мозга. Семь ноль ноль. Оптимально. «Счастье™» рассчитало, что именно в семь у Лекса наступает пик когнитивной готовности — в 06:52 она ещё не наступала, в 07:08 уже начинала снижаться. Семь ноль ноль. Каждый день.

— Доброе утро, Алексей. Ваш уровень кортизола оптимален. Рекомендуемый завтрак: протеиновый коктейль «Рассвет» с добавкой B12 и микродозой лития для стабильности настроения. Сегодня у вас насыщенный день — восемь рабочих задач, встреча с когнитивным куратором в 14:00, и ваш социальный час запланирован на 19:30. Всё под контролем!

«Всё под контролем» было любимой фразой ИИ-ассистента. Лекс подозревал, что именно она была главным сообщением, которое система передавала каждое утро через любую оболочку — будь то котик или рекомендация по витамину B12. Всё под контролем. Расслабься. Не думай.

Лекс встал. Ноги дотянулись до пола — это заняло ровно два шага, потому что капсула была четыре на четыре метра, а кровать занимала половину. Он выпил мутную жижу из дозатора (по вкусу — мел с ванилином, с послевкусием дорогостоящего фармацевтического оптимизма), надел бесшовную рабочую форму и вышел.

`[Уведомление «Счастья™»] Прекрасный выбор! Коктейль «Рассвет» — любимый завтрак 67% продуктивных сотрудников вашего уровня. Вы в хорошей компании!`

Коридоры 112-го уровня были залиты светом ламп, имитирующих солнце весеннего Тосканского полудня. Температура воздуха — ровно 21°С. Воздух в вентиляции был настолько очищенным, что казался пустым, как дистиллированная вода — технически питьевая, но язык её не чувствует. Никакой пыли. Никаких запахов тела. Никакой жизни.

Люди шли на работу плавно, как хорошо смазанные призраки. Их импланты синхронизировали шаги — не специально, просто одинаковый предиктивный алгоритм, и он рассчитывал оптимум без давки.

В этом не было грации. Только жуткий техничный расчёт.

`[Уведомление «Счастья™»] Ваш лифт прибудет через 40 секунд. Рекомендуем занять позицию у двери D. Экономия времени: 12 секунд. Продуктивного дня!`

Лекс занял позицию у двери D.

В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной стене. Серо-зелёные глаза смотрели на него устало — именно устало, а не грустно, ИИ очень внимательно следил, чтобы «грусть» не накапливалась до критических значений, а вот «усталость» система классифицировала как «нормальный рабочий аффект» и не трогала. Он сделал вид, что изучает пол.

Восьмидесятый уровень. Сердце корпорации «Счастье™».

Офис выглядел так, будто алгоритмы сгенерировали инстаграм-версию Рая и залили её пятью тысячами литров успокоительного. Биоморфная мебель без острых углов — исследования 2061 года показали, что острые углы статистически повышают тревожность на 0,3%, и дизайн-отдел среагировал немедленно. Журчащие ручейки — частота 432 Гц, разумеется. Переплетённые лианы гидропоники, которые создавали иллюзию живого пространства. Если присмотреться, листья лиан блестели от антибактериального спрея, а ручейки не пахли водой. Но никто не присматривался. Присматриваться не рекомендовалось.

Над входом в его отдел светилась голографическая надпись — мягким, тёплым светом, цвета утреннего сахара:

**МЫ НЕ РАБОТАЕМ. МЫ СОЗДАЁМ СЧАСТЬЕ.**

Лекс прошёл под ней, как проходил каждый день уже семь лет. Первые два года он фыркал. Потом перестал реагировать. Сегодня он посмотрел на неё и подумал: «Ещё два дня».

Его должность звучала гордо: Специалист Отдела Тонкой Корректировки.

По факту он убивал. Очень аккуратно. Только nudge. И человек думал, что сам решил.

Лекс заперся в кабинке. На стене мерцала карта: Район 12-Б. Десятки тысяч точек — каждая точка человек, каждый человек — набор показателей. Сегодня горели три красных пятна.

Дверь мягко отъехала в сторону.

Орлов.

Орлов всегда пах дорогим, настоящим парфюмом — запах кедра, который на Земле стоил больше, чем год аренды капсулы Лекса. Костюм сидел так, словно вырос на нём — Лекс подозревал, что ИИ-стилист Орлова стоил столько, что мог бы оплатить переобучение небольшого района. Волосы уложены с нарочитой небрежностью, до миллиметра выверенной. Холодные голубые глаза, которые всегда смотрели на Лекса с тем лёгким, острым интересом, с каким энтомолог смотрит на редкий экземпляр — не со злостью, но и без тепла. Чисто познавательно.

— Кофе? — Орлов протянул чашку. Фарфоровую. Горячую. Настоящую.

Запах арабики ударил в нос первым — острый, живой, не оптимизированный. Не синтетический «аромат успеха №14», а реальный, волнующий запах, который «Счастье™» не уполномочили дарить. Запах, который требовал от тела ответного действия: мышцы подтянулись, зрачки расширились. Слюна наполнила рот.

Лекс взял чашку. Горячесть прошла через ладони — боль, которую имплант не предусмотрел, не оптимизировал, его боль. Фарфор был гладким, холодным в центре, там, где держал Орлов, и ещё с остатками его тепла. Это была физическая граница между двумя людьми.

— Спасибо, Макс, — сказал Лекс медленнее, чем хотел.

Орлов был единственным человеком в корпорации, который поил его настоящим кофе. Это был или жест симпатии, или тест — смотреть, как его тело реагирует на что-то настоящее, на что-то, что имплант не предусмотрел, не подавил, не превратил в контролируемый микровыброс.

И Лекс понимал, что это возбуждало его — не сексуально, а властно. Глубже. Орлов знал, как использовать красивые жесты — расстояние между их телами в этот момент, тепло чашки в его руках, внимание в холодных голубых глазах, — чтобы заставить человека почувствовать себя видимым. Полностью, до мозговых извилин. И это было опаснее, чем любое прикосновение.

— Три красных маркера, — Орлов кивнул на экран. — Опять этот район. Студент?

— Девятнадцать лет. Слушает старую музыку. Джаз. Его меланхолия фонит на два этажа вниз.

Орлов изучал карту, как полководец тактическую карту.

— Диагноз?

— Стандарт. Нейро-фильтр, микродозы дофамина. За два дня музыка станет «аудио-мусором», и он перейдёт на корпоративные биты.

— А если не стандарт?

— Оставить в покое. Пусть тоскует. — Лекс встретил его взгляд. — Он один из немногих живых людей в этом улье.

— Конечно.

Орлов двинулся к двери, потом остановился. Не оборачиваясь:

— Краузе сегодня хочет поговорить после её встречи с тобой. Ты сегодня в 14:00 к ней идёшь — знаешь?

— Знаю.

— Хорошо. — Пауза. Орлов не поворачивался, но его рука на дверном косяке лежала плоско, без хватки, и убралась только после. Как будто что-то удерживал внутри. — Лекс. Ты в порядке?

Лекс посмотрел на его спину.

— Абсолютно, — сказал он.

Орлов вышел, оставив за собой шлейф кедра.

---

Лекс сел в кресло. Металлический обод нейро-интерфейса холодными змеями обхватил виски. Он каждый раз чуть медлил в этот момент — секунду, две — как перед прыжком в воду, которая может оказаться холоднее, чем ты рассчитывал. Рваная боль в затылке, вспышка белого, — и он внутри.

Эмоциональная модель Района 12-Б выглядела как океан. Тягучий, сиропный, светящийся ядовитой синевой. Тысячи людей одновременно, каждый — точка в этом вязком пространстве. Большинство точек были зелёными. Несколько жёлтых. Три красных. У ИИ Земли не было лица — скорее присутствие, обволакивающее и вязкое, как сама эта синева.

*«Здравствуйте, Алексей. Как вы сегодня? Ваша диафрагма напряжена. Сделать вам массаж воротниковой зоны через гаптику кресла?»*

— Отмени. Покажи студента.

Океан расступился. Перед внутренним взором Лекса возникла фигура парня. Тот сидел на полу в крохотной капсуле — D-класс, 2 на 2 метра, самый нижний уровень — и слушал акустическую гитару. Не через интерфейс. Настоящую. Деревянную, расстроенную на полтона. И плакал. Не истерикой — тихими, медленными слезами, которые он не вытирал. В его груди пульсировал красный горячий ком.

Лекс смотрел.

Он знал, что система видит: деструктивный аффект, социально нежелательный паттерн, риск заражения соседних точек меланхолией. Он знал, что должен сделать. Он делал это уже тысячи раз — так часто, что рука поднималась почти автоматически.

Но сегодня он смотрел на этот красный ком и думал: это единственное настоящее в радиусе двух этажей. Этот парень — единственный, у кого сегодня болит что-то, что болит по-настоящему.

*«Показатели серотонина падают. Он инфицирует соседей деструктивной концепцией „одиночества“. Это может привести к падению квартального ВВП района на 0,004%. Предлагаю план „Забвение-3“. Смещение нейронных связей, отвечающих за музыкальное восприятие.»*

— Разве он делает кому-то больно?

*«Он делает больно себе. Счастье — это отсутствие дисгармонии. Боль — это ошибка вычислений. Ошибку нужно исправить. Начинаем корректировку, Алексей?»*

Лекс смотрел, как красное пятно бьётся в груди парня. Отчаянно, живо, как маленькое сердце под рёбрами.

— Запускай, — выдохнул он.

Океан вскипел. Сиропные волны хлынули на студента — мягко, неслышно, как прилив. Лекс физически ощущал, как красная пульсация замедляется. Становится розовой. Потом бледно-розовой. Потом зелёной.

Парень в симуляции перестал плакать. Выключил гитару — она стояла рядом с ним, деревянная и живая, и теперь он смотрел на неё с лёгким недоумением, как смотрят на вещь, которую только что не могли понять зачем взяли. Он поднялся. Лицо расслабилось, превратившись в сытую, чистую маску.

Лекс почувствовал жгучее, грязное, непредусмотренное щекотание в паху. Его глубина отозвалась — автономно, как животное, которое узнало запах добычи. Так Лекс называл это про себя: «глубина» — то место в теле, которое не входит в рейтинг, не оптимизируется, просто реагирует. Волна от того, что он убил чужую боль. Волна от власти над внутренним миром другого человека. Это было отвратительно. И невероятно остро.

*«Успешно. Житель счастлив. Вы молодец, Алексей! Начислено 4 кредита.»*

Лекс выдернул штекер. Его вырвало из кресла в реальность — он тяжело дышал, сердце колотилось невпопад. Рот был сухим. Синтетический кофе на краю стола успел остыть.

4 кредита. Он только что убил чью-то способность чувствовать грусть музыки, и за это ему заплатили 4 кредита. На эти деньги можно было купить половину стакана настоящего апельсинового сока — при условии, что рейтинг позволял апельсиновый сок, а у Лекса сейчас не позволял.

---

Краузе ждала его ровно в 14:00. Её кабинет был на три уровня выше — в зоне, которую на картах обозначали как «Сервисы персонального развития». Дверь открылась беззвучно.

Доктор Валентина Краузе была из тех людей, которые никогда не повышают голос — не потому что воспитанны, а потому что им не нужно. Её слова были достаточно точными и без крика. Сорок восемь лет, жёсткая красота без украшений, белый халат поверх строгого платья цвета антрацита. Очки в тонкой титановой оправе. Улыбка — хирургически отмеренная, ровно столько, сколько нужно, чтобы не казаться холодной. Перед ней лежала тонкая папка, и Лекс знал, что в этой папке — он, разобранный на показатели.