Sonya M Предательница с красивыми глазами

Я закрываю дверь, возвращаюсь к машине.

Некоторое время просто сижу, глядя на приборную панель. Ехать домой? В пустую квартиру, где на столе стоит нетронутая еда, а в духовке остыла картошка, которую я так старательно готовила к своему дню рождения?

Выезжаю на трассу.

Не домой. Не к себе. Просто — куда глаза глядят.

Включаю музыку. Негромко. Не хочу кричать, не хочу петь. Хочу просто… быть.

Дорога пустая, ноябрьская ночь обнимает город сыростью и холодом. Фары выхватывают из темноты мокрый асфальт и голые деревья по обочинам. Петербург в это время года особенно красив своей безнадёжностью — серый, промозглый, но почему-то родной.

«Ты выйдешь за меня замуж».

Голос этого человека до сих пор звучит в голове. Спокойный. Уверенный. Будто он предлагал мне не брак, а сделку по покупке недвижимости. «Фиктивно. На год. Может, меньше».

Я пытаюсь убедить себя, что это не так страшно. Что год пролетит быстро. Что я справлюсь.

Не получается.

Я врач. Я привыкла, что в моих руках — жизни людей. Я принимаю решения быстро, потому что промедление может стоить пациенту всего. Я контролирую ситуацию в операционной от первого надреза до последнего шва.

А здесь — полная неизвестность. Чужой человек. Его квартира, его правила, его родители, перед которыми придётся изображать счастливую невесту. Его взгляд — тяжёлый, изучающий, будто он постоянно пытается залезть мне в голову.

Сворачиваю на парковку у набережной. Выхожу из машины. Ветер бьёт в лицо — холодный, влажный.

Смотрю на тёмную воду.

В голове — неразбериха. Усталость выключила мысли.

Стою так минут десять. Потом сажусь обратно в машину и еду домой.

Квартира встречает тишиной. Снимаю пальто, прохожу на кухню. На столе — вчерашняя еда. Картошка давно остыла, салат заветрился.

Убираю всё в холодильник. Мою посуду. Иду в душ.

Горячая вода стекает по лицу, смешиваясь со слезами, которые я наконец позволяю себе.

Плачу тихо. Чтобы никто не слышал. Хотя в квартире я одна.

Плачу не из-за страха. Не из-за жалости к себе. А из-за того, что устала. Устала быть сильной. Устала вытаскивать брата, который даже не пытается выбраться сам. Устала врать родителям, что всё хорошо. Устала делать вид, что у меня есть план, когда на самом деле я просто плыву по течению, надеясь, что куда-нибудь вынесет.

Потом ложусь в кровать. Смотрю в потолок.

Засыпаю под утро.

Будильник звонит ровно в шесть утра.

Плетусь в ванную. Смотрю в зеркало. Под глазами — тени. Лицо бледное.

Двадцать пять, Милана. Ты чувствуешь себя на все пятьдесят.

Привожу себя в порядок. Тональный крем, тушь, немного блеска для губ. Не помогает, но хотя бы вид не такой болезненный.

Завтракать не хочется. Наливаю кофе, делаю два глотка и оставляю.

Телефон вибрирует.

Миша.

Нажимаю «ответить».

— Привет, систр, — голос бодрый. Для человека, который вчера был в стельку пьяным, звучит слишком хорошо.

— Ты что, не спал? — спрашиваю.

— Спал. Проснулся и решил позвонить. Поблагодарить.

Я молчу.

— Не обижайся, — продолжает он. — Я правда завязываю. Начинаю новую жизнь. Вот, кстати, собираюсь в университет.

— В университет? — переспрашиваю.

— Да. Занятия через час.

Я не знаю, верить или нет.

Раньше я бы обрадовалась. Поверила бы. Сказала бы: «Молодец, Миша, я в тебя верю».

Сейчас — только усталость.

— Миш, — говорю тихо. — Я очень надеюсь, что этого больше не повторится.

— Обещаю.

Молчание.

— Милан, — он мнётся. — А как ты договорилась с тем пацаном? Ты заплатила?

Вот он — момент истины. Сказать правду? Рассказать, что твоя сестра теперь должна выйти замуж за незнакомого человека, чтобы спасти твою шкуру? Чтобы ты, дорогой братец, не сел в тюрьму и не разбил сердце маме?

— Можно и так сказать, — отвечаю. — Ладно, мне пора собираться. Хорошего дня.

— Спасибо, систр. И тебе поменьше проблем.

Сбрасываю вызов.

Поменьше проблем. Смешно.

На работе день летит незаметно.

Утренний обход. Плановые операции. Разговоры с родственниками, которые хотят знать, будет ли их близким больно, страшно, опасно.

Я отвечаю. Успокаиваю. Объясняю.

Тело работает, мысли — где-то далеко.

К обеду я уже не помню, что делала утром. К вечеру — не помню, что ела.

Выхожу из больницы, сажусь в машину. Достаю телефон.

Три пропущенных. Номер не определён.

Я знаю, кто это.

Хочу нажать «отбой» и забыть. Но не могу. В конце концов, он теперь — часть моей жизни.

Перезваниваю.

Гудки. Один. Второй.

— Настолько занятая девушка, что даже на звонок ответить не можешь? — голос спокойный, с лёгкой насмешкой.

— Да, — парирую. — В отличие от некоторых, я работаю. А не ерундой страдаю.

Завожу машину, выезжаю с парковки.

— Флаг тебе в руки, — отвечает он. — Нужно встретиться. Обсудить дальнейшие действия. Вчера было поздно, не стал нагружать столь важную особу.

- Когда?

- Я решил поужинать, можешь составить мне компанию. Адрес сейчас пришлю.

- А…

Ничего не успеваю сказать. Он сбрасывает.

Даже не спросил, согласна ли я. Самоуверенный козёл.

Не читая сообщение с адресом, я еду домой. Не собираюсь прибегать по первому зову. Да, я ему должна. Но это не значит, что можно обращаться со мной как с пустым местом.

Дома разогреваю картошку с мясом. Вчерашнюю.

Только сажусь за стол — звонок в дверь.

Вздыхаю. Иду открывать.

На пороге — он.

Чёрное пальто нараспашку, под ним — белый свитер, который обтягивает широкие плечи. Чёрные джинсы. Взгляд тяжёлый, недовольный. Будто это я к нему без приглашения заявилась, а не наоборот.

— Мы договаривались, что ты подъедешь ко мне, — говорит и заходит без приглашения.

— Я с тобой не договаривалась, — говорю ему в спину. Голос звучит ровно, хотя внутри всё закипает. — И не приглашала заходить.

Он поворачивается. Смотрит на меня сверху вниз — он выше почти на голову. На губах появляется усмешка, от которой у меня сводит скулы.

— А что будет в-третьих? — он садится на диван.

Я делаю глубокий вдох. Нельзя показывать ему, как сильно он меня бесит. Такие, как он, питаются чужими эмоциями. Чем больше ты злишься, тем им веселее.

— В-третьих, — говорю, стараясь держать себя в руках, — тебя вообще родители учили манерам?

— Значит так, — его голос становится жёстче. — Мне плевать на твоё мнение о моих манерах. Так уж и быть, на первый раз прощаю.

— Что? — у меня глаза лезут на лоб. — Простил за что? Ты даже не спросил, хочу ли я ужинать в твоей компании. Нет. Не хочу. Ясно?

Он смотрит на меня. Долго. Молча. В его тёмных глазах что-то меняется — будто тучи сгущаются перед грозой. Я чувствую, как воздух становится плотнее. Как между нами натягивается невидимая струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

— Ещё слово — и я за себя не ручаюсь.

Я замолкаю.

Не потому, что испугалась. По крайней мере, я пытаюсь себя в этом убедить. А потому, что в его глазах я вижу что-то, чего не замечала раньше. Что-то опасное. Лучше не рисковать.

— Теперь слушай внимательно, — говорит он. — Через месяц у нас семейный ужин. Там я знакомлю тебя с родителями. Чтобы не выдать себя с первого вечера, нам нужно придумать историю. Врубаешься?

Киваю. Да и что тут скажешь? Он прав. Если уж мы ввязались в этот спектакль, нужно играть убедительно.

— Молодец. — Он кивает в ответ, и от этого снисходительного «молодец» меня передёргивает. — Надеюсь, на пятницу у тебя нет планов?

— Сегодня пятница? — вырывается у меня.

Он смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что призналась, что не умею читать. Притворный ужас, смешанный с издёвкой.

— Может, мне поискать другую невесту? Которая хотя бы дни недели знает?

— Если что-то не устраивает — дверь там, — киваю в сторону прихожей.

— Хорошо, — он усмехается. — Тогда с тебя три миллиона.

Смотрю на него. Молчу.

— Ладно, — он вздыхает. — Давай придумывать.

— Сначала я ужинаю, — говорю. — Потом всё остальное.

Я возвращаюсь на кухню. Он идёт за мной — без приглашения, разумеется. Садится на стул напротив, кладёт руки на стол. Я чувствую его взгляд, пока ем остывшую картошку. Каждый кусок встаёт поперёк горла, но я заставляю себя жевать. Не хватало ещё, чтобы он решил, будто я из-за него аппетит потеряла.

Следующие два часа мы пытаемся придумать историю нашего знакомства. Точнее, пытаюсь в основном я — он сидит, откинувшись на спинку стула, и выдаёт одну дурацкую идею за другой.

— Мы встретились на благотворительном вечере. Ты уронила бокал с шампанским на мои брюки за три тысячи долларов.

— Откуда мне быть на благотворительном вечере? Я врач, а не светская львица.

— Ладно. Тогда в библиотеке. Ты искала какую-нибудь книгу по нейрохирургии, а я…

— Ты в библиотеке? — Я не выдерживаю и фыркаю. — Да ты даже не знаешь, где она находится.

— Справедливо. — Он задумывается на секунду. — Тогда в кофейне. Ты пролила на меня кофе. Классика.

Я закатываю глаза. Господи, он серьёзно? Пятилетний ребёнок и тот придумал бы более правдоподобную историю.

Я вздыхаю и тру виски. Голова начинает болеть — то ли от усталости, то ли от этого абсурдного мозгового штурма.

— Давай проще, — говорю я. — Мы встретились в ресторане. Я ужинала одна после работы, ты сидел за соседним столиком. Случайно перепутали счёт. Разговорились. Всё.

Он смотрит на меня с интересом, будто впервые за вечер слышит что-то разумное.

— Неплохо. Просто, без лишних деталей. Легко запомнить.

— Именно.

— Ладно, ресторан так ресторан. — Он кивает. — Как назывался?

— «Мариванна». На Невском. Я там часто бываю после работы, так что если твои родители решат уточнить — не заплутаю в показаниях.

Он усмехается.

— А ты предусмотрительная.

— Жизнь заставила.

Он ничего не отвечает, но я ловлю его взгляд — изучающий, внимательный. Будто он только сейчас начинает видеть во мне не просто должницу, а человека. Или мне это только кажется.

— Хочу пить, — вдруг заявляет он, когда мы уже перешли к обсуждению наших якобы планов на будущее.

— Дома попьёшь.

— Имей совесть. Я трачу на всю эту… — он делает паузу, подбирая слово, — ерунду целый вечер пятницы.

— Эта ерунда нужна в первую очередь тебе.

Мы сверлим друг друга взглядами. Он — с вызовом, я — с упрямством. Первой сдаюсь я. Просто потому, что спорить с ним — всё равно что биться головой о бетонную стену.

Я встаю, наливаю стакан воды, ставлю перед ним на стол. Он берёт его, делает глоток и возвращается к нашему разговору, даже не поблагодарив. Ну разумеется.

Ещё через час мы наконец заканчиваем. Я чувствую себя выжатой до последней капли — и это после рабочего дня, который сам по себе был не сахар. Повторяем основные моменты, чтобы закрепить. Вроде бы всё складно.

— Главное — не забыть, — говорит он, поднимаясь и направляясь в прихожую. Обувается, не глядя на меня. — И да, моя доброта не имеет границ.

Я снова закатываю глаза. В какой раз за этот вечер? Сбилась со счёта.

— Ты не ослышалась, — продолжает он, поправляя воротник пальто. — Я даю тебе право выбора.

— И что же мне нужно выбрать?

— Дату свадьбы.

— В январе? — говорю первое, что приходит в голову. Просто чтобы отвязаться. Просто чтобы он наконец ушёл.

— Думаю, нормально. — Он кивает. — Три месяца. Хватит, чтобы всё организовать.

— Наверное.

Зачем я это ляпнула? Январь — это же совсем скоро. Три месяца — и я стану женой человека, которого видела три раза в жизни. Которого терпеть не могу. Который смотрит на меня как на дорогую, но бесполезную вещь, купленную по случаю.

Он выходит в подъезд, даже не попрощавшись. Я закрываю дверь и прижимаюсь лбом к холодной поверхности. Глаза сами собой закрываются.

Кажется, моя голова сейчас взорвётся.

В животе громко урчит. Я вспоминаю, что так и не доела. Тарелка с остатками картошки всё ещё стоит на столе — холодная, неприглядная.

И тут меня осеняет. Я смотрю на своё отражение в зеркале прихожей — уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Если продолжать в том же духе — есть по ночам, не спать, постоянно нервничать — я быстро наберу лишний вес. Или, наоборот, превращусь в ходячий скелет. В любом случае, вряд ли Максим захочет жениться на той, кто выглядит так, будто сбежала из морга.

Я слабо улыбаюсь своему отражению.

Эх, Милана. Куда ты вляпалась?

Возвращаюсь на кухню, убираю тарелку в раковину. Есть уже не хочется. Просто стою у окна и смотрю на тёмный двор, где только что скрылась его машина.

Три месяца.

Девяносто дней.

А потом — год жизни с человеком, который бесит меня одним своим видом.

Год.

Всего лишь год.

Я повторяю это как мантру, но легче не становится.

Глава 6

Милана

После того вторжения в мою квартиру проходит почти месяц. Месяц, наполненный странной, звенящей тишиной. Максим не звонит, не пишет, не караулит у подъезда. Только однажды, когда я уже перестаю вздрагивать от каждого телефонного гудка, на экране высвечивается его номер.

«Если будет нужна помощь — обращайся».

Я тогда долго смотрела на это сообщение. Перечитывала раз, другой. Пыталась понять, что за этим стоит. Искреннее участие? Или очередной способ напомнить, кому я обязана? В конце концов решаю, что мне всё равно. Помощь мне не нужна. Его помощь — тем более.

С Катей мы так и не встретились толком. Виделись только на вечеринке в честь моего дня рождения, которую я всё-таки устроила — скорее для галочки, чтобы подруга отстала, чем по велению души. На все её приглашения посидеть в уютном кафе за чашкой кофе я отвечаю вежливым, но твёрдым отказом.

Настроения нет. От слова совсем.

Я просыпаюсь, иду на работу, оперирую, заполняю карты, возвращаюсь домой, падаю в кровать. Повтор. Снова и снова. Дни сливаются в один бесконечный, серый коридор, в конце которого не видно ни просвета, ни выхода. Апатия становится моим верным спутником — она сидит рядом за завтраком, едет со мной в машине, дышит в затылок во время обхода пациентов. Я даже пару раз порываюсь взять отпуск за свой счёт — просто чтобы не видеть эти больничные стены, не вдыхать запах антисептиков, не улыбаться пациентам, когда внутри всё перевёрнуто.

В голове крутятся только две мысли: долг и свадьба. Больше ничего. Будто кто-то нажал кнопку «пауза» на всей остальной жизни.

На выходные я сбегаю к родителям. За город, где воздух пахнет соснами, а не бензином, где по утрам слышно петухов соседа, а не вой автомобильных сигнализаций. Мама, конечно, сразу замечает, что со мной что-то не так.

— Миланочка, ты какая-то бледная. И похудела сильно. Ты ешь вообще?

— Всё в порядке, мам. Просто на работе завал. Сама знаешь, конец года, отчёты, пациентов много.

Я вру легко, почти не краснея. Научилась за последние недели. Раньше мама чувствовала любую фальшь за километр, но сейчас то ли я стала лучше притворяться, то ли она сама хочет верить в это «всё в порядке».

Миша изменился. И это, пожалуй, единственное светлое пятно во всей этой серой картине. Он восстановил папину машину — сказал, что какой-то знакомый помог недорого всё сделать. Выглядит как новенькая, хоть сейчас в салон продавать. Папа ничего не заметил, и слава богу.

Но не только это. Брат стал другим. Помогает родителям по дому — сам, без напоминаний. В выходные починил покосившийся забор, который папа уже год собирался сделать. По вечерам сидит с учебниками, готовится к сессии. И постоянно, почти подозрительно, интересуется моими делами.

— Как ты, систр? Как на работе? Как настроение?

Раньше максимум, что я от него слышала — это «привет» и «пока». А теперь он смотрит на меня внимательно, будто пытается что-то разглядеть. Будто знает что-то.

Может, и знает. Вдруг он помнит Максима? Вдруг в ту ночь, несмотря на весь алкоголь и наркоту, в его памяти отпечаталось лицо человека, чью машину он разбил? И теперь он пытается понять, почему его сестра вдруг стала такой… потухшей.

Я ничего не спрашиваю. Боюсь спугнуть. Боюсь, что, если начну копать, он снова сорвётся. Пусть лучше будет таким — внимательным, заботливым, почти прежним. Тем Мишей, которого я помню с детства, пока улица и плохая компания не украли его у нас.

Родителям и брату я ничего не говорю про жениха. Может, потому что до последнего надеюсь, что удастся избежать всего этого кошмара. Может, потому что не знаю, как объяснить. «Мам, пап, я выхожу замуж за человека, которого видела три раза. Нет, он не маньяк. Просто у меня нет трёх миллионов, чтобы от него откупиться».

Представляю их лица. Мама сначала не поверит, потом расплачется. Папа молча встанет и выйдет в гараж — курить, думать, переваривать. А Миша… Миша, наверное, поймёт. И от этого станет ещё хуже.

Поэтому я молчу. Улыбаюсь, когда мама в сотый раз спрашивает, не появился ли у меня кто-нибудь. Отшучиваюсь, когда папа намекает, что пора бы уже внуков. И наслаждаюсь этими выходными так, будто они последние в моей жизни.

Мамины пирожки творят чудеса. Я возвращаюсь в город отдохнувшая, поправившаяся на пару килограммов и почти счастливая. Почти — потому что где-то на задворках сознания всё равно копошится мысль: скоро всё это закончится. Скоро придётся выйти на сцену и сыграть главную роль в спектакле под названием «Счастливая невеста».

Дома я первым делом разбираю вещи. Потом глажу одежду на неделю — белые халаты, брюки. Убираюсь в квартире, драю каждый угол, будто пытаюсь вычистить не только пыль, но и собственные мысли. К одиннадцати вечера падаю на диван, уставшая, но довольная — хотя бы в чём-то порядок.

Засыпаю мгновенно, без снов.

***

Просыпаюсь оттого, что в комнате слишком светло. Солнечные лучи нагло лезут в лицо, пробиваясь даже сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я щурюсь, переворачиваюсь на другой бок, но сон уже ушёл. Такое чувство, будто за окном не ноябрь, а май — редкая для Петербурга роскошь.

Настроение сразу поднимается. Само собой, без видимых причин. Может, это солнце так действует. Может — два дня у родителей, наполненные теплом и заботой. А может, я просто устала быть зомби и подсознательно решила вернуться к жизни.

Сегодня мы с Катей договорились устроить поход по магазинам. Я по ней соскучилась — за последний месяц мы общались только по телефону, и то урывками. А ещё я знаю: Катя — единственный человек, который способен вытащить меня из этого болота. У неё дар — она умеет поднимать настроение одним своим присутствием. С ней даже самые чёрные мысли отступают, прячутся по углам, не смея показываться на свет.

Последний раз мы нормально виделись на той самой вечеринке в ресторане, которую я устроила в честь дня рождения. Погуляли тогда знатно. Настолько знатно, что пришлось оплачивать штрафы за разбитые тарелки, сломанные стулья и расквашенный нос официанту. Не то чтобы мы были прям очень пьяные — нет. Просто официант неудачно попал под руку Владу, когда тот рассказывал очередную историю и активно жестикулировал. Ну а тарелки и стулья — это уже побочный эффект.

Я делаю себе кофе, нарезаю бутерброд с сыром и выхожу на балкон. Вид с двадцать восьмого этажа открывается потрясающий — весь город как на ладони. Особенно красиво здесь вечером, когда Питер загорается тысячами огней, отражающихся в тёмной воде каналов. Сейчас, утром, город только просыпается: редкие машины, спешащие куда-то прохожие, вороны, деловито расхаживающие по карнизу соседнего дома.

Я стою, пью кофе и разрешаю себе ни о чём не думать. Просто дышать. Просто смотреть. Просто быть.

Настроение сегодня хорошее — настоящее, не наигранное. Поэтому я решаю: красная помада. Давно не красила губы так ярко, всё больше блеск или нюдовые оттенки. Но сегодня — особый день. Сегодня я возвращаюсь к жизни.

Всё получается идеально ровно до того момента, как звонит телефон. Рука дёргается, и по подбородку расползается алая полоса — будто кто-то провёл кисточкой от уголка губ до самой челюсти.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Помада, между прочим, матовая. Стереть её просто так не получится — придётся повозиться.

— Слушаю, — рявкаю я в трубку, даже не глядя на экран.

— Тебе уже с утра хочется кого-нибудь покусать?

Этот голос. Этот тон. Эта ленивая, раздражающая самоуверенность.

Максим.

Мне хочется ответить что-нибудь едкое. Что-нибудь про то, что да, хочется покусать, и первым кандидатом был бы именно он. Но он не ждёт ответа.

— Месяц прошёл. На среду ничего не планируй — мы едем к моим родителям на ужин.

Будто приказ отдал.

Мои последние надежды — те самые, что я бережно лелеяла все эти недели, — рассыпаются в пыль. Как будто их и не было. А я ведь только-только решила выкинуть мысли об этом недоразумении из головы. Только-только начала дышать полной грудью.

— Поняла, — выдавливаю из себя.

Голос звучит глухо, но хотя бы не дрожит. Уже победа.

— Я заеду за тобой в шесть. Будь готова. И да, надеюсь, ты будешь не в джинсах.

Он сбрасывает вызов, не дожидаясь ответа. Ну разумеется. У него же там, наверное, важные дела. Сделки, контракты, покорение мира.

Я смотрю на телефон в своей руке и чувствую, как внутри закипает злость. Самая настоящая, горячая, почти детская.

«Надеюсь, ты будешь не в джинсах».

Вот, значит, как. Он ещё и дресс-код мне устанавливает.

— Хорошо, буду в шортах, — говорю я вслух, хотя он уже давно не слышит. — И плевать, что сейчас ноябрь.

Желание сделать назло просто невыносимое. Прийти в рваных джинсах, растянутом свитере и кроссовках. Пусть смотрит. Пусть бесится. Его мнение меня не волнует. Абсолютно.

Вот только там будут его родители. А на них как раз в моих интересах произвести хорошее впечатление. Иначе сделка не состоится, и тогда…

Я вздыхаю, глядя на своё отражение. Красная полоса на подбородке расплылась ещё больше, пока я пыталась её стереть. Теперь я похожа на клоуна-неудачника.

Может, взять кредит? Попросить у друзей взаймы? Продать машину, квартиру — и покончить с этим фарсом раз и навсегда?

Нет. Не вариант. Кредит я буду выплачивать годами. А без машины и квартиры я просто не выживу в этом городе.

Значит, придётся играть.

Я стираю остатки помады, наношу новую — на этот раз идеально ровно. Смотрю на себя в зеркало. Из отражения глядит девушка с яркими губами и уставшими глазами. Девушка, которая через три месяца станет женой человека, которого терпеть не может.

Я надеваю светлые джинсы с завышенной талией, бордовый вязаный свитер, кроссовки и бежевое пальто. Просто, удобно, уютно. Закрываю дверь и вызываю лифт.

Сегодня мой день. И ни один самоуверенный мажор с тёмными глазами и наглой ухмылкой мне его не испортит.

До торгового центра добираюсь быстро. Катя уже ждёт у входа — высокая, стройная, в бордовом брючном костюме и белом пальто. Выглядит как модель с обложки — как, впрочем, и всегда. Завидев меня, она расплывается в улыбке и почти бегом бросается навстречу.

— Приветик! — Она стискивает меня в объятиях так, что рёбра трещат. — Я уже думала, ты никогда не выберешься из своей берлоги.

— Привет. Задушишь — по магазинам пойдёшь одна.

— Весомый аргумент. — Катя отпускает меня, но продолжает сиять. — Ну что, погнали транжирить деньги?

Мы заходим в огромное здание, и глаза сразу разбегаются. Витрины, манекены, вывески, запах духов и свежей выпечки из кофейни на первом этаже. Шопинг-терапия — лучшее лекарство от хандры, и Катя это знает.

Сначала мы идём в магазин косметики. Я медленно брожу между стеллажами, разглядываю палетки теней и флакончики с духами, а Катя тем временем щебечет о последних новостях. В основном — о работе.

— Знаешь, мне кажется, у Влада кто-то появился, — говорит она, вертя в руках какую-то палетку с нюдовыми оттенками.

Влад Орлов. Наш общий друг, владелец крупной компании и по совместительству начальник Кати. Тот самый, благодаря которому я оставила круглую сумму в ресторане на свой день рождения.

— Почему ты так решила?

— Он последнее время ходит такой… сияющий. — Катя наконец находит нужный оттенок и довольно кивает. — Я такие как раз искала. У двоюродной сестры увидела, они просто бомба. — Она поворачивается ко мне. — Так вот. Влад сияет, как начищенный самовар. Хотя на твой день рождения пришёл один.

— Может, у него просто дела в бизнесе хорошо пошли? С чего ты взяла, что он влюбился?

— Дела у него всегда неплохо шли, — отмахивается Катя. — А вот таким счастливым я его ещё не видела.

Я пожимаю плечами. В конце концов, какое мне дело до личной жизни Влада? У него своя голова на плечах, разберётся.

Катя тем временем переходит к соседнему стеллажу и продолжает, понизив голос, словно сообщает государственную тайну: