Софья Сергеевна Федорина Пепел белых лепестков

– Слушай, Рэй, – неожиданно подала голос девочка. – А тебе не кажется, что это как-то… неправильно?

– О чём вы, леди?

– Если мы друзья, то разве мы не должны быть равны в общении друг с другом?

– Равны?

– Ну смотри: я обращаюсь к тебе «Рэй», а ты ко мне – «леди»…

Разве это правильно?

– Послушайте, мы с вами живём слишком… по-разному…

– Ну и что с этого?! – закричала юная графиня. – Я всего лишь хочу, чтобы хоть кто-то был искренен со мной! Неужели я прошу слишком многого?!

– Хорошо, я вас… тебя понял, – тут же поправился Рэй, видя на себе усталый взгляд собеседницы. – Но перед тем, как мы начнём разговаривать «нормально», могу я попросить об одном одолжении?

– Да?.. – Мия слегка напряглась.

– Пожалуйста, сделайте всё от вас зависящее… чтобы ваш отец обо мне не узнал.

– Хорошо… Но зачем? – девочка недоумённо вскинула брови.

– Как я уже говорил, вам непозволительно близко общаться с крестьянами. Если до Его Сиятельства дойдёт весть о том, что вашим… твоим другом стал… такой, какая, у тебя будут большие неприятности. Тебя могут по-крупному наказать, а меня… – тут Рэй осёкся, посчитав, что ребёнка лучше не посвящать в подробности.

– Понятно… – Мия огорчённо опустила взгляд. – Хотя я всё равно редко пересекаюсь с отцом. К счастью… А няня совсем меня не понимает. Вот сегодня я от неё и убежала, – (в этот момент у Рэя появилось ощущение дежавю). – Я часто убегаю из дома, и так же часто меня наказывают. Но это того стоит! Смотри, какой закат красивый!

И правда, закат действительно впечатлял. Но в тот момент Рэй думал вовсе не о нём. Когда закончится этот маскарад? Смогут ли учителя «достойно» воспитать юную графиню? Настанет ли время, когда она будет отличаться от крестьянских детей? А может быть, в один прекрасный день Мия сама осознает, что ей не суждено найти родственную душу вне дворянского сословия? Рэй надеялся, что однажды так и произойдёт. А пока… пока он просто будет играть роль.

– Что-то я засиделся… – спохватился конюх, услышав бой часов, возвещавший об окончании дня.

Он встал, накинул плащ и уже собирался уходить, как вдруг снова столкнулся взглядом с Мией. Её сапфировые глаза умоляюще смотрели на него, как бы говоря: «Прошу, останься ещё хотя бы ненадолго!»

– Больше я на это не куплюсь, – отрезал Рэй, поправляя воротник.

Девочка огорчённо опустила взгляд, положив руку на эмблему рода Монегрот. Некоторое время она смотрела на эту эмблему, а затем прикрыла её шейным платком и снова взглянула на Рэя.

– Нет, – твёрдо ответил тот на её немой вопрос. – Удачи тебе.

Он торопливо пошёл вперёд и даже не оглянулся, боясь передумать.

У Рэя на сердце скребли кошки. Он ощущал себя бездушным предателем, хотя всего лишь сделал то, что должен был сделать. Весь день ему было тяжело сосредоточиться на работе из-за чувства вины, обжигающего изнутри, и в конце концов конюх не выдержал. Смеряя широкими шагами каменную мостовую, он направлялся прямиком к набережной. В этот раз встреча с Мией была его целью. И он твёрдо решил, что больше не сбежит.

Но набережная была пуста. На каменных ступеньках у воды Рэя никто не ждал. И нигде поблизости не виднелась маленькая фигурка, прижимающая к груди свою драгоценную куклу.

Конюх стоял в замешательстве. Неужели девочка оставила попытки «подружиться» с ним? Что ж, наверное, это к лучшему. Рэй выдохнул с облегчением. Теперь он может идти домой с чистой душой.

Спустя месяц повсюду гремела сенсационная новость, попавшая на первую строку новостей во всех газетах. Сегодня по политическим делам в Монегрот приезжает семейство де Рензалия из северного графства. Пройдёт несколько лет, и их наследнику Аллану де Рензалии предстоит сыграть свадьбу с наследницей Монегрота Мией.

А тем временем вышеупомянутая наследница стояла перед платяным шкафом и с задумчивым видом оглядывала его содержимое. Здесь были и бархатные платья, и юбки всех оттенков зелёного, и расшитые золотом блузы. Но Мие нужно было что-то с длинным рукавом. За этот месяц её наказывали бесчисленное количество раз: за то, что, попытавшись сделать реверанс в саду в качестве тренировки перед встречей гостей, упала на клумбу и сломала пару белых роз; за то, что однажды утром пришла в зал на четыре минуты позже; за то, что, не выспавшись, во время урока танцев случайно смахнула и разбила вазу с цветами и многое-многое другое. А длинные рукава ей нужны были потому, что дорогим гостям из Рензалии ни в коем случае нельзя было увидеть шрамы от линейки, которой граф за эти проступки несколько раз ударил дочь по рукам.

Вдруг размышления Мии прервал стук в дверь.

– Наследница! – послышался из-за неё суровый голос отца. – Сколько ты ещё будешь там задерживаться? Гости приедут с минуты на минуту!

– Простите, отец! – испуганно пролепетала юная графиня. – Мне осталось совсем немного!

– Ты знаешь, что будет, если в течение следующих пяти минут я не увижу тебя в холле.

– Поняла!

Наконец Мия подобрала подходящий наряд: длинное зелёное платье, которое, по правде, было слишком длинным, и изумрудная шляпка, украшенная белыми розами – символом Монегрота. Отец говорил, что эту шляпу его мать подарила Амелии на свадьбу. То и дело торопя служанку, которая помогала юной госпоже одеваться, Мия натянула перчатки и, едва не забыв веер, распахнула дверь и вихрем помчалась вниз по лестнице. Мгновение – и вот она уже стоит в холле перед отцом, изо всех сил пытаясь скрыть одышку.

– Три с половиной минуты, – произнёс граф, глядя на часы. – Ты побила свой рекорд.

В зале воцарилось молчание, продлившееся совсем не долго, но Мие показалось, что оно длилось вечность. Наконец это молчание прервал слуга, ворвавшийся в холл с раскрасневшимся от волнения лицом.

– Ваше Сиятельство! – воскликнул он. – Господа де Рензалия прибыли!

– Идём, – бросил Монегрот, глядя на дочь.

Когда они подошли к главным дверям особняка, граф остановился и сказал так тихо, чтобы его могла слышать только Мия:

– Наследница… Ты знаешь, что случится, если ты меня подведёшь. – Я не подведу вас, отец. Не сомневайтесь в этом.

И она была уверена в своих словах. Ведь последний месяц отец не давал ей спуска. Каждый день с раннего утра и до позднего вечера он старался научить дочь всему тому, чему должен был научить за восемь лет её жизни. Особый упор делался на этикет, также отводилось место танцам и грамоте. Весь месяц девочка спала по шесть часов в сутки, и у неё даже не было возможности никуда убежать, ведь весь день за ней пристально следил отец. И вот наконец настал тот роковой час, который определит, действительно ли все эти приготовления не прошли даром. Мия сглотнула. Парадная дверь отворилась, и отец с дочерью шагнули в залитый солнечным светом сад, где их терпеливо ожидало семейство де Рензалия.

Первым навстречу Ральфу и Мие сделал шаг глава рода. Он дружелюбно протянул свою громадную руку Монегроту, и тот, не выявляя ни единой эмоции, пожал её. Затем графы поклонились друг другу, отведя левые руки за спины, а правые согнув перед собой.

– Для меня было честью получить приглашение, достопочтенный господин де Монегрот, – улыбнулся Рензалия, выпрямившись. – Как вы помните, моё имя – Альберт. Позвольте представить вам мою жену Мэри, младшую дочь Эллен и, конечно же, старшего сына Аллана, вашего будущего зятя.

Три упомянутых человека склонили головы в знак почтения.

– Не выразить словами, как я рад нашему с вами знакомству, господин де Рензалия, – Монегрот, в отличие от собеседника, держался холодно и сдержанно. – Вы уже знаете мою дочь Мию, вашу будущую невестку.

Граф схватил дочь за плечи мёртвой хваткой и поставил впереди себя. У той и до этого от волнения бешено колотилось сердце, а теперь, оказавшись лицом к лицу с Альбертом де Рензалией, девочка ощутила, как подкосились её ноги. В тот же миг в её нос ударил резкий запах, похожий на запах цветов. Исходил он от рензалийского графа.

– Приятно познакомиться, – Альберт с улыбкой приподнял цилиндр и отошёл в сторону. Ральф последовал его примеру.

Тогда к Мие плавной походкой приблизилась Эллен де Рензалия. Не дрогнула ни одна мышца на лице рензалийской дочери, когда она исполнила элегантный реверанс, взметнув подолом бело-голубого платья лепестки роз, осыпавшиеся на землю. Мия снова ощутила сильный цветочный запах.

– Рада знакомству, достопочтенная леди де Монегрот, – произнесла она преспокойным голосом, глядя на Мию пустыми бирюзовыми глазами.

Взглянув в эти глаза, девочка поёжилась. Взгляд Эллен был холоден, но не враждебен. Он не выражал ничего: ни счастья, ни грусти, ни злости, ни волнения. Она была абсолютно спокойна. Изо всех сил стараясь затолкать ненужные мысли в глубины сознания, Мия сделала неуклюжий реверанс, и, изобразив на лице кривую улыбку, отчеканила блестяще заученную фразу:

– Взаимно, достопочтенная леди де Рензалия. Мы безмерно благодарны вашей семье за то, что вы смогли найти время и принять наше скромное приглашение.

– Что вы, нам это ничего не стоило, – ответила Эллен, ничуть не изменившись в лице. – Как мой отец сказал ранее, для нас было честью получить это приглашение.

Обе графские семьи продолжали обмен любезностями, и все участники диалога прекрасно понимали, что в нём нет ни капли искренности. Каждую фразу этого разговора они видели в «Пособии по этикету», каждому жесту были обучены с детства.

Но вот это представление закончилось. Настал момент, к которому Монегрот готовил дочь весь прошлый месяц. Сейчас юной графине предстояло впервые заговорить со своим будущим мужем.

Оба сделали несколько шагов вперёд и оказались в метре друг от друга. Воздух был будто наэлектризован. Волнение каждого, кто в тот момент находился в саду, достигло своего пика.

Супруги де Рензалия не сводили глаз с сына, затаив дыхание. Мэри принялась теребить кулон, а Альберт крепко вцепился в свой цилиндр, будто в случае провала готовился исчезнуть в нём, как кролик в шляпе фокусника. А их дочь, напротив, спокойно стояла подле матери и с равнодушным видом взирала на представшую перед ней картину. Однако, хоть она и казалась холодной и отстранённой, на самом деле девочка, так же, как и её родители, всей душой переживала за старшего брата.

Но сильнее всех нервничал граф де Монегрот. Волнение захлестнуло его с головой. Если наследнику Рензалии придутся не по нраву манеры его дочери, то соглашение будет разорвано. А манеры её, как он считал, оставляли желать лучшего. Сердце графа бешено колотилось, и он схватился за изумруд на своём жабо, изо всех сил пытаясь успокоиться.

Мия стояла перед Алланом, внимательно его изучая. Между ним и Эллен невооружённым глазом можно было разглядеть поразительное сходство, разве что Аллан был почти в два раза выше своей миниатюрной сестры. Одни и те же светло-русые волосы, довольно мягкие черты лица, мёртвые бирюзовые глаза, в которых не отражалось ровным счётом ничего, бело-голубая одежда и неизвестный Мие цветок: у Эллен такой был в волосах, у Альберта – на шляпе, у Мэри – на платье, а у Аллана – под воротником вместо бабочки. В середине цветка наследника поблёскивал голубым отполированный аквамарин.

Парень смотрел на девочку сверху вниз, как и его сестра, не выказывая никаких признаков беспокойства. В бирюзовых глазах Аллана читалось такое возмутительное безразличие и полное отсутствие каких-либо эмоций, что Мия даже слегка оскорбилась. Как бы долго она ни вглядывалась в эти светлые радужки и тёмные зрачки, ей не удавалось разглядеть в них и намёка на волнение.

Взгляд Аллана был таким пустым и совершенно ничего не выражающим, что казалось, будто перед Мией стоял не человек, а кукла. Как и остальные члены его семьи, старший сын Рензалия источал дурманящий цветочный аромат.

Девочка почти чувствовала зависть своего отца к господину Альберту. Ведь она, наследница Монегрота, не обладала и половиной того величия, которое можно было наблюдать у Аллана и Эллен. Мие вдруг стало ещё страшнее: если она выйдет замуж за человека, стоящего перед ней, то станет полноценной рензалийской графиней. Но как же Мия, такая простодушная и неуклюжая, будучи не в силах сделать даже красивый реверанс, не споткнувшись, может носить этот титул? На фоне брата и сестры де Рензалия она чувствовала себя настолько никчёмной, настолько серой и невыразительной, что даже хотелось плакать. «Будто крестьянка какая-то», – сокрушённо подумала девочка.

– Мне польстило то, что я оказался достойнейшим женихом для вас в глазах Его Сиятельства, – Аллан поклонился так же, как несколькими минутами ранее это сделал его отец.

И тогда Мия оступилась. Всё это время она чувствовала, как отец сверлит взглядом её спину. Единственная мысль, оставшаяся у неё к тому моменту, гремела в голове ясным эхом: «Не подвести отца». Сейчас она должна была сделать реверанс и сказать: «Благодарю вас, достопочтенный господин де Рензалия. Для меня также будет великой честью стать вашей невестой». Но чем сильнее мы на чём-то зацикливаемся, тем меньше обращаем внимания на всё остальное.

В Ортовии самая торжественная форма реверанса, исполняемая при знакомстве с важными лицами, включала в себя взмах правой рукой над головой. Начав было фразу, Мия, резко подняв руку, случайно отломила засохшую ветку растущего рядом дерева, и та влетела прямо в лицо рензалийского наследника.

К тому моменту, когда девочка осознала свою ошибку, было уже слишком поздно. Оглянувшись, она пересеклась взглядом с супругами де Рензалия, которые смотрели на неё с явным огорчением. Переведя глаза на Эллен, Мия успела заметить, как в отстранённом взгляде той промелькнуло сочувствие. Но посмотреть на отца непутёвая наследница не решилась.

«Должно быть, он сейчас ненавидит меня, – сокрушённо подумала она. – Как и всегда».

Когда граф наконец оправился от увиденного, он подошёл к Альберту и с лицом, выражающим скорее гнев, чем сожаление, произнёс:

– Я приношу глубочайшие извинения за свою дочь. Я поговорю с ней, и впредь она будет следить за своими манерами.

– В извинениях нет необходимости, Ваше Сиятельство, – вдруг послышался с другой стороны голос Аллана де Рензалии.

Его лицо не дрогнуло, когда Ральф в замешательстве обернулся.

– Почему? – спросил граф тоном «не лезь не в своё дело».

Аллан не спешил с ответом. Своим отстранённым взглядом он окинул сначала родителей, которые нервно смотрели на сына в надежде, что он не зайдёт слишком далеко и не опозорит честь семьи; затем младшую сестру, украдкой наблюдающую за Мией; и, наконец, будущую жену, которая сидела в беседке, спрятав лицо в ладонях.

В конце концов Аллан снова взглянул на Монегрота и прошептал:

– …Нет, прошу прощения. Представьте, что я ничего не говорил.

Мэри отвернулась, а Альберт начал с опаской поглядывать на Монегрота. Тот, в свою очередь, глядел прямо в глаза будущему зятю со странной смесью раздражения и облегчения. Эллен, заметив, что все вдруг замолкли, перевела взгляд на брата, а затем похлопала Мию по плечу, чтобы привлечь её внимание к происходящему. Та слегка приподняла голову и случайно пересеклась взглядом с Алланом, после чего тут же отвела опухшие от слёз глаза. За всю встречу его фраза была первой, сказанной не по шаблону из «Пособия по этикету».

– Достопочтенные господа де Рензалия, вы проделали долгий путь. Не желаете ли пройти в особняк и перевести дух за чашкой чая? – наконец прервал молчание Монегрот.

Если бы речь графа была беззвучной, по выражению его лица можно было бы предположить, что он пожелал всем присутствующим скорейшей смерти.

– Почтём за честь, достопочтенный господин де Монегрот, – с вымученной улыбкой ответил Альберт.

***

В середине обеденного зала стоял длинный стол, во главе которого восседал хозяин особняка. По правую руку от него сидела, съёжившись, графская дочь, не смеющая и пошевелиться; по левую – глава рода Рензалия, оживлённо беседующий о чём-то с сидящей рядом женой. Справа от Мии разместилась Эллен, а рядом – её старший брат. Оба ели молча, сохраняя невозмутимое выражение лица. Мия же сидела как на иголках. Девочка знала, что, когда гости разойдутся по отведённым им комнатам, ей не избежать наказания. Ещё сильнее усугубляло ситуацию то, что отец запретил дочери брать с собой куклу, присутствие которой всегда помогало ей успокоиться и расслабиться. Но сейчас, когда любимая кукла лежала в её спальне, в тёмном ящике комода, Мию не желали покидать тревожные мысли.

– Леди де Монегрот, – вдруг заговорил справа тихий голос, – Скажите, как вы относитесь к кроличьему мясу?

Вопрос был необычным. Даже в какой-то степени странным. Но кроличье мясо – едва ли не единственная вещь, с которой у Мии никогда не было проблем. И она, не поворачивая головы, так же тихо ответила:

– Хорошо, – и, захотев немного приукрасить фразу, добавила: – Люблю его так же, как родную мать.

Голос справа в недоумении замолк на какое-то мгновение, а затем спросил:

– Тогда могу ли я отдать вам свою порцию?

– Да!.. Кхм, то есть, да, можете.

Выждав до момента, когда никто не смотрел в их сторону, Эллен ловким движением руки перебросила нарезанные аккуратными полосками кусочки мяса из своей тарелки в тарелку Мии.

– Нам с братом от него дурно, – пояснила она.

– М-м… – промычала Мия, уже вовсю уплетавшая новую порцию и на время забывшая о своих горестях.

Вдруг она столкнулась взглядом с Алланом, который видел, как его сестра избавилась от кроличьего мяса в своём блюде, и смотрел на обеих девочек как-то отчуждённо, будто не понимая, что сейчас произошло. Но он ничего не сказал, а просто повернулся обратно к своей тарелке и со странным выражением лица продолжил приём пищи.

Наконец трапеза закончилась. Какое-то время взрослые общались между собой, но через пару часов под предлогом того, что «достопочтенные господа де Рензалия, скорее всего, утомились после длительной поездки», Монегрот избавился от гостей, расселив их по комнатам: Мэри и Эллен достались спальни в восточном крыле особняка, рядом с комнатой монегротской дочери, а Альберту и Аллану – в западном.

И вот настал момент, которого Мия так опасалась. Когда гости разошлись по комнатам, она осталась совсем одна перед лицом своего злейшего врага – собственного отца. Он позвал дочь к себе в кабинет, и та прекрасно знала, с какой целью, поэтому заранее стащила из медицинской комнаты и спрятала в рукаве небольшой рулон бинтов.

Стены кабинета Монегрота были сплошь увешаны картинами. На некоторых были изображены пейзажи, на других – разные люди, а на четырёх из них представала одна и та же девушка – где-то она была ровесницей Мии, где-то годилась ей в матери. Постойте… это и впрямь была её мать. В сознании девочки вспыхнул образ куклы. И правда, сходство налицо. Те же чёрные волосы, бледная кожа, сапфировые глаза.

Вот картина, на которой маленькая Амелия стоит рядом с мальчиком чуть постарше её. В этом мальчике Мия мгновенно узнала отца: тёмно-каштановые волосы и серые глаза, которые в то время были гораздо живее и ярче. На другой картине графиня уже в длинном зелёном платье примеряет ту самую шляпу, которую сегодня её дочь надела для встречи гостей из Рензалии. Рядом стоит Ральф. Мия ни разу в жизни не видела его таким: граф на картине счастливо улыбался. Должно быть, здесь запечатлена их свадьба.

Третье полотно явно было написано совсем другой рукой. Менее чувственной, но более профессиональной. Амелия, или, скорее, Её Сиятельство, была изображена лишь по талию, сидела прямо и с каменным лицом. Ничего интересного в портрете не было. Наверное, это была единственная картина в кабинете Ральфа, которую написал не он.

А то, что было изображено на четвёртом холсте, по какой-то причине навевало печаль. Девочка не знала, какой момент из жизни её матери на нём запечатлён, но почему-то, глядя на картину, ощущала странную горечь. Здесь чёрные волосы Амелии были убраны под тёмно-оливковый капор с изумрудными лентами и сильно контрастировали с её до невозможности бледной кожей. Амелия стояла, раскинув руки, и на её худом лице сияло выражение непередаваемого восторга, почти граничащего с безумием. Но картина была написана в холодных и мрачных тонах. В чём же дело?

Но в этот момент из другого конца комнаты раздался жёсткий голос отца:

– Знаешь ли ты, по какой причине находишься здесь? – строго спросил он.

– Да, отец, – Мия покорно склонила голову, оторвав взгляд от картин. – Я нарушила правила этикета и опозорила честь нашей семьи перед гостями.

– Сожалеешь ли ты об этом?

– Да, отец. Больше такого не повторится.

Монегрот поднялся с кресла, в котором до сих пор сидел. Величественной походкой он приблизился к дочери и, грозно глядя на неё сверху вниз, произнёс:

– Ты говорила это и в прошлый раз, когда сломала розы в саду. И в позапрошлый, когда сбежала от гувернантки. Так с чего я должен и в этот раз верить твоим словам, наследница?

– Простите… – еле слышно прошептала девочка, глотая слёзы, скатывающиеся по щекам.

– «Простите»? «Простите»?! – воскликнул граф в гневе. – Интересно знать, какими волшебными свойствами обладает твоё «простите»! Быть может, оно невероятным образом заставит семью де Рензалия забыть о произошедшем? Или вовсе сотрёт твою ошибку из памяти каждого? Нет? В таком случае, изволь выдать нечто более существенное, чем «простите»!

Но Мия больше не могла ничего ответить. Слёзы безостановочно текли по её лицу, скатывались по щекам, капали на платье и эмблему рода. Больше всего на свете ей хотелось оказаться вдали от Зелёного особняка и его хозяина. Где-нибудь на набережной, усадив рядом куклу, любоваться алым сиянием заходящего солнца.

Скоро подойдёт Рэй, сядет рядом с ней на каменные ступеньки, и они будут долго-долго беседовать о всяких пустяках, которые ни в коем случае не должны интересовать порядочных дворянок. А потом… потом он заберёт её с собой. Неважно, куда. Лишь бы подальше от всей этой суеты и притворства.

В этот момент по рукам девочки хлестнула линейка. Затем ещё раз. И ещё. Она то и дело задевала недавние шрамы, оставшиеся у юной графини после прошлых наказаний, и те отзывались ноющей болью по всему телу.

«Вот бы он умер», – снова пронеслось у Мии в голове.

Ночь окутала весь Монегрот. На улицах и в окнах домов погасли огни. Стихли дневной гул и суета, улеглась пыль на дорогах. Люди уже видели десятый сон.

Часы пробили полночь. В комнате царила тишина. Единственным, что её нарушало, было монотонное тиканье стрелок. Около полутора часов назад служанка затушила последнюю свечу и, пожелав юной госпоже сладких снов, удалилась.

Но госпожа и не собиралась засыпать. Укутавшись в одеяло так, чтобы выглядывала только её макушка, и поглаживая по голове куклу, лежащюю рядом, девочка больше часа просто смотрела в пустоту. В её душе кипела ненависть. Ненависть к дворянскому сословию, к этикету, подразумевающему под собой бесконечную ложь и лицемерие, и, конечно же, к отцу. Что сказала бы Амелия, если бы узнала, как её муж обращается с ребёнком? А ведь Ральф так её любил…

Какое-то время Мия продолжала лежать, разглядывая стену, но потом её всё же сморил сон. Она уснула, крепко обнимая деревянную копию матери.