Софья Львова Ключ в камне

© Софья Львова, 2026

ISBN 978-5-0069-7141-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Софья Львова

Ключ в камне

Данное произведение является художественным вымыслом, основанным на некоторых исторических фактах.

Любое сходство с реальными людьми – живыми или ушедшими – либо реальными событиями является случайным.

Минна

Осенний короткий день закончился еще раньше, чем ожидалось с утра. Октябрь перевалил за свою середину и не собирался баловать своим дружелюбием вечно озабоченных делами москвичей. На улицах повисла не располагающая к оптимизму влажная серая мгла: в ней вязли звуки вечернего города, отсветы ярких окон и тусклых фонарей.

Минна решила, что неприветливая погода – не повод для нарушения ежедневного жизненного распорядка. После долгой и напряженной работы за экраном компьютера следовало размять ноги и шею, подвигаться, да и вообще, нормально поесть бы не мешало. А кроме всего прочего, был очень даже серьезный повод для прекрасного настроения!

Она пружинисто встала из-за стола и подошла к окну. По голым мокрым стволам сонных деревьев, отсвечивающих жирным блеском, перебегали нервные пауки теней. Мир был похож на мрачный аквариум, но все равно был полон притягательности.

Минна заперла небольшую квартиру, доставшуюся ей по наследству от бабушки и превратившуюся недавно после дорогостоящего ремонта в симпатичную современную студию, и сбежала по ступеням подъезда. Подъезд был, как обычно в их дореволюционном отреставрированном доме на Чистых прудах, ярко освещен и заставлен декорациями, состоявшими из стойки консьержа, самого консьержа со старательно прилизанной внешностью и нескольких огромных в ярких упаковках букетов, ожидающих передачи адресатам. Она привычно дружелюбно кивнула консьержу, получив в ответ фальшивый елей на чисто выбритом лице, и оттолкнула от себя высокую тяжелую дверь. Вечерняя Москва стремительно шагнула навстречу пьянящим запахом опавших прелых листьев, застоявшимися выхлопами автомобилей, и сыростью начала медленно заползать под одежду. Было только около семи часов субботнего вечера, а столичные улицы уже опустели. Редкие встречные прохожие стремительно неслись, втянув головы в плечи, в свои теплые уютные норки и не смотрели по сторонам. Моросил осенний дождь. Дом, погружаясь в ночной туман, проводил ее, словно старый верный пес, взглядом желтых окон-глаз.

Через два квартала, на углу была ее любимая кофейня. Минна запланировала сделать там привал, а может и устроить себе маленький праздник, выпить чаю с уцененными к этому часу пирожками, если те еще остались. Сегодня она была довольна собою и могла себя поощрить и угостить. Был закончен большой проект! Повезло, с витрины кофейни сиротливо глазели на запоздалых покупателей два пирожка: один – с капустой, другой – яблочный. Симпатичная белокурая девушка за прилавком устало, но приветливо предложила пирожки разогреть и принесла горячего чаю с мятой.

Ах, как же хорошо! – Минна удобно устроилась у окна в пустой к этому времени кофейне. По оконному стеклу медленно сползали мутные капли.

Все осознается на контрасте: чем противнее на улице, тем приятнее в теплой тихой кофейне, где негромко звучит фортепианная музыка Скрябина. Минна с наслаждением втянула в легкие ароматный пар из чашки с мятным чаем. Минной ее звали близкие друзья, и так было проще представляться современным знакомым, тяжело запоминающим ее старинное длинное татарское имя – Миннекамал и созвучную имени фамилию – Миннуллина. Родители так назвали ее в честь бабушки, а также потому, что на левой щеке у Минны была родинка. Приставка «минне» что в переводе с татарского языка «c родинкой», именно это и подчеркивала, без родинки она была бы просто Камал, что совсем не романтично звучит. Миннекамал посмотрела на себя в висевшее неподалеку большое темное зеркало в массивной раме, а-ля Belle Époque1. – Не очень уж и устала! – Из зеркала на нее смотрела 22-летняя белокурая девушка с веселыми карими глазами. Она улыбнулась своему отражению – открылись ровные, крупные зубы, и образовались премилые ямочки на щеках. Темная, со спичечную головку родинка на левой щеке, чуть повыше ямочки, дополняла очарование свежего девичьего лица.

Пойдет, – Минна прищурилась, поворачивая подбородок в разные стороны, придирчиво себя разглядывая, пока никто не видит, официантка куда-то отлучилась.

«Синяки под глазами не исчезнут сами, если не принять меры, усталость всегда дает о себе знать, но ничего, скоро выходные. Можно будет отдохнуть на полную катушку. Сходим куда-нибудь с Петькой», – подумала девушка и легко вздохнула.

Минна была внучкой известной в Казани татарской писательницы. Родители Минны, ученые-химики работали по контракту в научной лаборатории при Берлинском университете Гумбольдта, часто находились за границей. Девушка училась во ВГИКе на последнем курсе, подрабатывала на одном из столичных телеканалов и зарабатывала, выполняя небольшие частные заказы. Повышенной стипендии и дополнительных заработков, конечно же, впритык хватало на «приличную» жизнь. А приличная жизнь, по ее представлениям, была та, что позволяла ей находиться в приятной и понятной для себя среде, проходила по интересной, насыщенной дофамином, постоянно меняющейся траектории, а также изолировала ее от нежелательных встреч и контактов, словом, была весела и разнообразна.

Сегодня Минна завершила монтаж недавно отснятого документального фильма об известном современном и модном в Москве скульпторе. Ей с этой съемкой крупно повезло. До того, как получить неплохой заказ, Минне пришлось потрудиться на менее престижных проектах, не считая ее обязательств по учебе в институте. Сделала небольшую документалку о пожилом кинооператоре, снимавшем испытания самого Королева, полеты Гагарина и героев соцсоревнований в СССР. Однажды к ней обратился хор любителей патриотической песни: попросили записать свое выступление в «ДК Рассвет» и воспоминания времен Великой Отечественной войны самых возрастных своих участников. Было еще несколько будничных съемок, которые не оставили о себе почти никакой памяти, ни негативной, ни приятной. Обычная рутинная работа, к тому же оплачиваемая за скромный гонорар. Наконец вот подвернулась съемка с модным скульптором. Минна прокручивала в голове этапы работы со скульптором Максом Яриловым, весьма неприятным, к слову, типом. Она, как правило, не позволяла себе окрашивать героев своих роликов в насыщенные эмоциональные тона, как положительные, так и отрицательные, пусть зритель судит сам и достраивает портрет героя в нужную ему сторону. Но в этот раз все было иначе. Она даже не могла себе объяснить, что именно в Ярилове было таким отталкивающим: скульптор был стройным, выше среднего роста, умеренно благоухающим премиальным парижским парфюмом франтом, облаченным в дорогую брендовую одежду с налетом ретро-шика, каждая деталь которой была подобрана очень тщательно, слишком нехарактерно для мужчины, занимающегося грязной и тяжелой работой скульптора. – Сам – себе скульптор, – пришло в голову Минны при первой же встрече, в первую очередь сам создал свой образ, а потом уже – свои творения. Разговаривал он, слегка растягивая гласные и немного картавя.

Московский скульптор Макс Ярилов, пару лет назад появившийся в московских таблоидах, был довольно популярен среди богемы и звезд шоу-бизнеса страны, участвовал в подавляющем большинстве столичных выставок и светских тусовок. Основная причина его коммерческого и публичного успеха была в том, что он был хорошо востребован на уровне потребителей дорогих предметов интерьера, наводящих неискушенных в пространственном изобразительном искусстве, но денежных обывателей, каковых, как оказалось, было немало, на мысль о причастности его творений к высокому искусству. Ярилов, по его рассказам, в недавнем прошлом окончивший Высшую национальную школу изящных искусств в Париже, что тоже стало его важной стартовой привлекательной чертой, щедро дарил свои скульптурные шедевры знаменитостям и представителям власти. Это был, по его мнению, самый короткий путь к обретению популярности и признания. Скульптурные работы Ярилова, с зооморфными2 мягкими абстрактными формами, не вызывали раздражения или отторжения и были вполне эргономичны для современных городских интерьеров.

Интервью Ярилова о себе в фильме получилось довольно живым: скульптор хорошо знал свое дело и бойко рассуждал о современных тенденциях, повлиявших на его творчество в области трехмерного изобразительного искусства. Прямой критики конкурентов в его речах не прозвучало, но из того, как он старательно подчеркивал абсолютную новизну своего художественного метода, невольно вытекал вывод, что остальным его коллегам до него далеко. В своем интервью он подробно рассказал, какие и кому подарил свои произведения, показал их фотографии: очевидно, велся строгий учет и контроль за рождением плодов творчества и их последующей судьбой.

«Почему бы и нет, нужно знать все о своих детках!» – говорил Ярилов. Свои работы он называл «мои детки», детей в человеческом понимании у него не было, или он не посчитал нужным о них рассказывать. Для интервью он нарядился с особым тщанием. Макс нервным и несколько жеманным жестом время от времени загребал широкой пятерней черные густые вьющиеся длинные волосы, глаза, тоже черные, были неподвижны. Этот змеиный взгляд или странный запах в мастерской вызывали у Минны легкие волны тошноты. Во время съемки, Ярилов постоянно вертелся на стуле, благо, тот не скрипел, и активно помогал себе, давая интервью, жестикуляцией, это добавляло некоторого драйва к образу героя фильма. Правда, в сочетании с неподвижным парализующим взглядом, такая суетливая пластика тела вызывала ощущение общения с роботом или клоном. После записи интервью, Минна с оператором прошлась по огромной, под восьмиметровым потолком мастерской. Ей показалось, что со всех сторон она ощущала тщательно замаскированную, закамуфлированную злобу: несмотря на то, что фигуры были абстрактными, в них чувствовалась скрытая пружина, готовность наброситься на зазевавшегося гостя. Это особенно было заметно, когда все они располагались неподалеку друг от друга, именно здесь, в мастерской, постепенно сжимая круг, словно затаившаяся стая хищников. Когда же творения Ярилова стояли отдельно, в удалении друг от друга, эта скрытая сила агрессии придавала зооморфным фигурам живой вид. Скульптор явно что-то умел!

В центре огромной мастерской распласталось гигантское, пятиметровое в диаметре, фантастическое земноводное, со злобно оскаленной пастью, с акульими зубами в несколько рядов и осьминожьими щупальцами, вылезающими со всех сторон из шарообразного, покрытого неровными темными пятнами корпуса.

«Неужели и это его «детка»? – Почему-то Минне опять пришло в голову – а может, автопортрет?! Что бы там сказал на это дедушка Фрейд?

– Вам долить кипятка? – Официантка подошла с большим фарфоровым чайником, на котором красовалась синяя гжельская роза – Минна кивнула, продолжая тщательно разжевывать хрустящее слоеное тесто.

«Сегодня вечером совсем мало посетителей. Видимо, погода не дает даже до кафе добежать», – подумала девушка грустно улыбнулась и пожала плечами. Минна уже дожевала пирожок с яблоком и собиралась надкусить капустный, когда дверь звякнула колокольчиком, впустив еще одного посетителя, высокого долговязого блондина в очках. Он вполне вписывался в сонный уют вечернего кафе, но изначально в планах Минны его не было. Это был знакомый оператор с одного из центральных телеканалов, Гоша. Игорь жил где-то неподалеку и часто попадал в поле зрения Минны.

– Ты специально у окна села? Иду, а тут – ты! – Гоша протирал запотевшие очки. – Ну и погодка, если б не работа, ни за что не оторвался бы от компа. Хочешь на концерт? – Гоша неожиданно сменил тему, совершенно против логики предыдущей фразы. – Мы в консерватории снимаем. Там сегодня одна барочная дива выступает, звезда, голос, говорят, невероятный! Могу провести!

Большой зал Московской консерватории был не так далеко. Гоша загадочно улыбнулся, как бы поддерживая внутренний диалог, и взял себе кофе.

– А что, почему бы и нет! Спасибо за неожиданное, но приятное предложение! – Минна быстро запихала пирожок с капустой в рот и намотала на шею шарф. – Гулять, так гулять!

– Слушай, а ты ведь знала скульптора, как уж его фамилия… кажется, вы с Ирой его снимали… – Игорь поперхнулся, пытаясь вспомнить, его голос неприятно повысился. Ирина Лебедева, кинооператор была подругой Минны по институту. Девушка напряглась, перестала жевать, замерла, пирожок застрял в горле и не хотел проходить дальше.

– А что с ним? – равнодушно спросила она, сделав паузу, вспомнив, что сохранила о своем недавнем герое не лучшие воспоминания.

– Сегодня нашим в новости позвонили, Макс Ярилов, кажется так его звали. Деталей не расписывали, но я слышал, его нашли мертвым в ванной с резиновой детской игрушкой в зубах.

Бальные обстоятельства

– Ванна готова, батюшка. – Терентий Осипович, стоя в некотором почтительном отдалении, наклонился по направлению к подушке Михаила Александровича, тот приоткрыл глаза.

В щель между тяжелыми шелковыми портьерами протиснулся солнечный лучик и забрался по цепочке большой хрустальной люстры с ярко-зелеными под изумруд подвесками, на розетку потолка. В первый момент Тукмашев не смог вспомнить, какой сегодня день: выходной или будний, можно подольше поблаженствовать в нежных шелковых объятиях перин или надо поспешить на службу? Но в следующее мгновение пришло осознание, что сегодня Пасха, а значит, выходной, и у них в доме будет много гостей. Тукмашев глубоко и счастливо вздохнул, предвкушая радостный день. Настроение, накатывая энергичной волной, становилось все более приподнятым.

– Спасибо, Терентий, сейчас иду, – он поднялся с постели.

– Христос воскресе, Терентий! Тукмашев троекратно облобызал старика.

– Воистину воскресе, Ваше Высокоблагородие, батюшка Михаил Александрович!

Тукмашев запахнул шелковый халат и прошел по направлению к двери в ванную комнату. С тех пор, как он вернулся на родину с туманных берегов Британской империи, Михаил Александрович приучил домашних к английским, как он считал, порядкам. Несколько лет он посещал курсы в Оксфордском университете, ученой степени не получил, не доучился, вернулся домой, но перенял некоторые правила быта и привез в родную Россию впечатляющие его друзей англоманские привычки. Например, принимать каждый день ванну. Он минутку помедлил, но потом пристыдив себя за медлительность, решительно скинул батистовую ночную рубашку, перекинул ногу через борт, погрузился с головой в ванну с водой комнатной температуры, задержал дыхание. Ванна не была большим испытанием, хотя и требовала от сибарита изрядного напряжения волевых качеств, это купание вполне равнялось купанию в летнем пруду в умеренно ненастный день, но когда Михаил Александрович вынырнул и поспешно вылез из ванны, тело из-за выброса в кровь адреналина стала наполнять волна бодрости.

Сегодня воскресенье, наступила Пасха. Как все в душе ликует! С вечера простояли на всенощной до крестного хода, встретили много знакомых. Любимый в их семье намоленный верующими, место успения почти всех российских императоров Петропавловской собор, был полон людей. Изнурительная для служителей и прихожан литургия, во время которой всем приходилось стоять несколько часов, продолжалась до 4 утра и завершилась многолюдным и величественным крестным ходом под пушечную канонаду. Легли под утро, и спал, Михаил Александрович вроде, совсем недолго, но все внутри преисполнилось осознанием вселенской радости, свершившегося чуда.

«Нелечка, наверное, еще не вставала, отсыпается», – с нежностью подумал о жене Михаил Александрович.

Старый камердинер, доставшийся в наследство от покойного отца, Терентий Осипович уже стоял наготове с большим белоснежным прогретым пахнувшим свежим ветром, полотенцем. Тукмашев подставил Терентию спину, тот ненадолго обернул хозяина в полотенце, а затем легкими и точными прикосновениями втер в кожу теплое масло персикового дерева.

«В ее положении очень важно высыпаться, тем более перед таким событием!» – Дородное тело хозяина нырнуло в расписной персидский шелковый халат.

Дворянин Тукмашев происходил из старинного знатного татарского рода, берущего начало в Казанском Ханстве. Его далекий пращур был из первых российских промышленников, заработавших своим трудом право на богатство и дворянский титул. Михаил Александрович не пошел по стопам своих смелых предков, не продолжил предпринимательскую стезю. Семья заслужила право -прадед Михаила Александровича подарил Академии наук свою обширную коллекцию минералов, за что императором Александром I ему был пожалован чин Коллежского асессора и право на потомственное дворянство. Поэтому поколения последних 70 лет старшие сыновья его семьи шли по дипломатической линии. Михаил Александрович Тукмашев сегодня в свои 34 года состоял в чине 6 класса коллежским советником при Министерстве иностранных дел Российской Империи. Высокий шатен крепкого телосложения, полноватый, широколобый, с большими серыми глазами, спокойно и слегка снисходительно смотрящими на мир из-под немного нависших, тяжелых век, не так давно женился по любви на дочери профессора Санкт-Петербургского университета Нелиде Андреевне Пузыревой. Он снискал симпатию коллег и уважение руководства по министерству, потому как имел добрый нрав, характер незлобивый и открытый, выскочкой не был, и это особенно ценило его начальство.

Дом Тукмашевых в Санкт-Петербурге, на Фонтанке был одним из известных красивых и богатых. Сегодня по случаю Пасхи, Тукмашевы устраивали у себя большой светский бал с фейерверком, маскарадом, веселыми играми и забавами, связанными с приходом весны. Весенний маскарад должен был навевать фантазии и предвосхищать пробуждение природы. Гостям, преимущественно дамам, было дано задание облачиться в костюмы лесных и речных фей, животных, птиц, насекомых и разнообразных сказочных и реальных существ, но с присутствием национального российского колорита. Задача была непростая, тем интереснее было увидеть разнообразные результаты вдохновенного творчества. Приветствовалось все, что только могли себе вообразить истосковавшиеся по лету молодые и пылкие головы.

Нелида Андреевна тоже готовилась ошеломить петербургский высший свет своим особенным нарядом, но что она наденет, пока для посторонних держалось в секрете. Главной ее обязанностью сегодня вечером будет провести благотворительную лотерею, во время которой распродадут пасхальные сувениры, созданные руками благородных дев из богатейших дворянских семей Петербурга. Расписные яйца разных размеров от перепелиных до страусиных, вышитые и вязаные пушистые кролики, ягнята и цыплята, устремив в мир наивный и доверчивый взор, уже нетерпеливо выглядывали из нарядных цветочных корзин, ожидая священного момента обретения новых хозяев и выражая непоколебимую готовность стать жертвой за своих прекрасных создательниц. Средства от благотворительной лотереи в доме Тукмашевых должны были быть переданы в Николаевский дом призрения больных и увечных граждан на Расстанной улице.

В дом Тукмашевых с раннего утра зачастили проворные посыльные из лучших магазинов и ресторанов Санкт-Петербурга. Предстояло грандиозное мероприятие, сулившее им немалую прибыль. У Тукмашевых шли оживленные приготовления к ответственному событию. На каждой поверхности столов, этажерок, жардиньерок уже стояли вазы с живыми весенними цветами. Фиалки, цвета линялого льна, привезенные из Ниццы, в компании с бледно-желтыми нарциссами, распространяли нежный, дурманящий дух. В облаках экзотических благоуханий сверкали белизной гамбургские туберозы. Яркими кострами горели нидерландские тюльпаны. Всюду ощущалась веселая суета. Прислуга деловито носилась по дому. Терентий Осипович надел свой древний, пропахший нафталином и немного потертый фрак и, радостно покрякивая, живее обычного передвигался на усталых больных подагрой ногах. На кухне, на гигантском серебряном подносе готовился для гостей белый торт в форме огромного, стоящего вертикально, яйца. Постаментом, удерживающим грандиозную конструкцию, стала корзина, сплетённая из песочного и шоколадного печенья, а общим фоном для всего амбициозного кондитерского сооружения служила зеленая лужайка из весенних полевых цветов, выполненных из сливочного крема.

Михаил Александрович позволил Терентию себя побрить, причесать и одеть. Слегка дрожащие сухие руки старика, привычные с детства, приятно пахли благородным мылом «Нестор». Терентий Осипович неспешно, тщательно и любовно привел хозяина в порядок. Тукмашев прислушался: дом звучал, как оркестр перед выступлением, когда музыканты пробуют звук, подстраивая свои инструменты. Это и были музыканты, жена упоминала, что пригласила на бал живой оркестр.

«Кажется, она говорила про роговой оркестр, именуемый „Императорским егерским хором“, служащий при дворе Александра III и выступавший на его коронации, – вспомнил Тукмашев. Звуки доносились со второго этажа, из большого бального зала. Удивительный, говорят, оркестр, каждый музыкант извлекает из своего инструмента, медного охотничьего рога, только один звук. – Рассказывают, что один француз, услышав звучание рогового оркестра, восхитился этим типично русским изобретением и потом взахлеб описывал впечатления в своих воспоминаниях. Теперь пусть Егерский хор и у нас поиграет! Наверное, обойдется нам в круглую сумму! Еще бы, императорский!» – В этом году императорская канцелярия, между прочим, опять не пригласила его на празднование Пасхи в Зимний, видимо, там считают, что молод еще.

«А батюшку с матушкой раньше приглашали почти каждый год. На следующую Пасху я обязательно получу приглашение, и жена будет счастлива там блистать. Она уж точно станет заметным украшением на Императорском балу», – с гордостью и теплотой подумал о жене Тукмашев.

Несколько недель назад, Михаил Александрович попросил жену, находящуюся в интересном, но еще не привлекающем внимания объемом положении, блистать на их домашнем пасхальном балу-маскараде так ярко, как это возможно. Просьба для жены была приятной. Нелида Андреевна намеревалась ее удовлетворить наилучшим образом. У модного петербургского портного по последним парижским выкройкам было сшито платье из тончайшего матового китайского шелка, цвета желтого жемчуга. Отделка платья тоже была из речного жемчуга. Платье должно было олицетворять Весну и послужить фоном для роскошного изумрудного гарнитура – фамильных драгоценностей, состоящих из 16 уральских изумрудов, крупных ярко-зеленых камней исключительной чистоты, обрамленных бледно-зеленой шпинелью, бериллами, желтыми и белыми бриллиантами. Сейчас почетная очередь владеть богатством выпала Нелиде Андреевне, жене Михаила Александровича. Вчера, как раз перед пасхальной полунощницей, супруги побывали с визитом у матери Михаила Александровича, Евфимии Михайловны. Она на торжественную всенощную не пошла, тяжело было долго стоять, жаловалась на подагру.

Матушка Михаила Александровича встретила сына с невесткой с сердечной теплотой, но демонстрируя свои чувства в привычной, присущей ей манере приветливой сдержанности. Евфимия Михайловна была дочерью прославленного контр-адмирала и в девичестве носила фамилию Асланбекова. Высокая, крепкого телосложения, очень спокойная женщина, она никогда не повышала голоса, даже при очевидных провинностях детей или слуг. Но когда она говорила своим негромким, но полнозвучным голосом, очень отчетливо выговаривая слова, и при этом, словно прожигая собеседника взглядом своих хризолитовых зеленых глаз, никто не смел ни перечить ей, ни оправдываться. Авторитет матери в семье был беспрекословен. Со свойственным ей тактом, всегда умела выразить несогласие с неблаговидными поступками или ошибками своих детей, старшего сына Михаила, младших дочерей Александры и Анны так, чтобы не подавлять их воли и не уничтожать их желания проявлять инициативу или принимать самостоятельное решение. Направляла, но очень аккуратно и деликатно, незаметно для ведомого. К невестке Нелиде Андреевне она относилась с нежным участием. Сейчас, учитывая ее особое состояние, ее теплота, по отношению к невестке, проявлялась заметнее. Евфимия Михайловна уже полгода обдумывала, как и при каких обстоятельствах она передаст ей фамильные драгоценности.

Эти великолепные камни были добыты далеким пращуром Михаила Александровича. Ювелирный гарнитур, состоящий из значительных по размеру изумрудов, передавался женам старших сыновей. Семья Тукмашевых не теряла своего высокого статуса уже более 150 лет. Бывали периоды спада, но удивительным образом семья возвращала свое положение, и изумруды снова блистали на светских балах на снохах семьи Тукмашевых.

Евфимия Михайловна заранее сообщила своим дочерям, что передаст изумруды перед Пасхой новой хозяйке, как и повелось в семье, теперь Нелиде Андреевне. Девушки – двойняшки, но не близнецы, совершенно разные Саня и Аня, как их называли дома, восприняли эту новость благосклонно. Сейчас они готовились к балу, и им было важнее придумать свой собственный наряд, непохожий на других. Изумруды им никоим образом не предназначались, поэтому судьба камней их не слишком заботила. Евфимия Михайловна подумала, что решение было принято очень правильно, – лучшего момента, чем передать драгоценности снохе перед Пасхой, и придумать нельзя. Она пригласила сына с супругой в свой особняк на Литейном.