Софья Киттари Испытание веками

Временная дыра

Меня звали по-разному — Предателем. Тенью. Проклятым.

Я разрушал чужие жизни, словно передо мной была шахматная доска, а они — безвольные фигуры.

Слёзы, крики, мольбы — всё это развлекало меня. Меня это... успокаивало.

Мне было весело. Смешно даже.

Я смотрел, как рушатся чужие судьбы, и ощущал ту самую благородную злость, которую питают люди, обиженные на жизнь.

Я не искал правды. Хотел мести. Хотел, чтобы страдали — неважно кто.

Но в ту ночь мне пришлось уйти из дома. Я снова должен был бежать, теперь — под новым именем. Всё было подготовлено до мелочей: симуляция смерти, улики, что меня убил кто-то третий, а тело унесли. Всё — по плану.

Но когда я уже собирался выйти, взгляд зацепился за конверт, лежащий на старом подоконнике. Письмо. Узнаваемый почерк. От неё. От мамы.

Злость ударила в виски. Сердце забилось быстрее, словно от отвращения. После всего, что она сделала... После того, как предала, как позволила этим соседям калечить мою жизнь... — и теперь она ещё смеет писать мне? Что — прощения просит? Или очередную ложь приготовила?

Руки дрожали. Грудь сжала невыносимая злость, слёзы подступили, но я проглотил их. Я не позволю ей снова пробраться в мою голову. Я не читал. Даже не открыл.

Я подошёл к камину и со всей силы швырнул письмо в огонь. Смотрел, как оно трещит, как расползаются чернила, как огонь пожирает слова, которые, возможно, могли бы что-то изменить — но уже слишком поздно. Слишком поздно.

Когда пламя взвилось выше, я не остановился. Я поджёг старую скатерть, занавески, и, пока дом начинал охватывать огонь, вышел прочь.

Без сожаления. Без прощания. Пусть сгорит всё, что держало меня в прошлом.

Я выскочил на улицу, ветер ударил в лицо. Колени подкашивались, но я мчался вперёд, к вокзалу. Внезапно с главной площади, будто по какому-то зловещему сигналу, раздался гул. Колокола часов начали греметь, мощно и гулко. Один удар. Второй. Третий. В каждом звуке было что-то неправильное, будто время само кричало.

Я добежал до мостовой, когда в груди что-то резко сжалось, и мир покачнулся. В этот момент часы треснули — звук был такой, словно раскололся сам воздух. Небо потемнело, а луна исчезла, словно её вычеркнули.

Перед моими глазами всё начало плыть , появился образ той старухи с ярмарки. От неё сильно воняло травами и тухлой рыбой. Тогда она ко мне подошла, истерично сказала:

— «В один час твоё время перестанет принадлежать тебе».

— Бабка, ахахаха. Рассмешили, неужели на этой ярмарке придумали что-то новое? Такой реалистичный грим? — тогда я так ответил.

Она закатила глаза, развернулась демонстративно от меня и ушла прочь. Я глазами не успел моргнуть — её уже не было. Тогда я вообще не придал этому значения.

Но почему я сейчас это вспомнил? Почему?

Я опёрся на перила , чтобы ощутить каплю опоры. У меня начало плыть не только перед глазами, но и в мыслях. Последнее, что помню, было: «Тик-так, тик-так, тик-так...»

Дальше я начал падать. Под ногами больше не было камня, воздуха, ничего. Только пустота. Я закричал. Но никто не услышал.

Я начал падать. Кричал. Но никто не слышал.

И с криком пришла дрожь. Где-то зазвучало... пение.

(Песня)

Тик-так, не звони —

Эта ночь не для живых.

Назад шагнул — потерян след,

Ты не жил, но был средь них.

Так шагай же по судьбе.

Где тени шепчут: «Не дыши...»

Кровь на часах — стрелки назад,

Кто зовёт — уже не спишь.

Хи-хи-хи-хи-хи...

Тик... (глухой удар сердца)

Так... (стекло треснуло в пустоте)

Ты уже часть этого сна,

Где время ест само себя.

Звонкий хруст. Я упал и закрыл глаза.

Дальше — провал. Я помню смутно. Прикосновения — то ли зверя, то ли человека. Они всё же не так уж и отличаются. Хе.

Меня долго и неаккуратно несли. Куда-то. В тишине и темноте.

— Ёпт твою за ногу... тяжёлый какой, — проворчал первый лис, сдувая с меня комья земли.

— Угораздило же его в такую пору шастать… — откликнулся второй, перепрыгивая через корень. — Ему что, сказки в детстве совсем не читали?

— Постой, — хмыкнул второй. — А почему он сам явился, а? Должен был по зову прийти, как положено.

— Мачеха не дождалась, — первый лис щерил зубы в усмешке, перебрасывая моё тело на другое плечо. — Так и рявкнула: «Притащите. Быстро. Не нравиться он мне .».

Мол, раньше запустим — больше шансов выплыть. А то...

Он многозначительно прищёлкнул языком.

— ...а то сам не доживёт до своего срока.

— Давай быстрее . Мачеха не любит ждать, — второй фыркнул, поправляя обвисший рукав халата.

— Мачеха вообще мало xnj любит, — первый оскалился шире, и в его голосе заплясали игривые нотки, — разве что бутылки соджу да свои... эксперименты.

Он кивнул в сторону темнеющего впереди портала, от которого веяло запахом гари и медных монет.

— Думаешь, выживет? — второй вдруг притормозил, всматриваясь в моё лицо.

— Он? — первый резко развернулся, и его морда нависла надо мной в дюйме. Глаза — узкие, как лезвия. — Слишком грязный, даже для человека. Такие...

Он провёл когтем по моей груди, счищая воображаемый сор.

— ...долго не держатся.

— Или наоборот, — второй вдруг ухмыльнулся, и его хвост дёрнулся, будто поймал невидимую нить. — С души смоет всю эту шелуху...

Он наклонился, и его шёпот обжёг ухо:

— Глядишь, станет тем, кем и должен был.

— Ну-ну... Только бы до портала донести. А то, смотри, — он указал носом, — тени уже следом крадутся...

Прошло опять много времени. Я очнулся от тяжёлой головной боли, с трудом открыл глаза — и обомлел. Передо мной стояла та самая бабка, что раньше на ярмарке предрекала мне беду.

— Так-так-так… Ян, Ян, Ян…

Её голос размножился, ударяясь о стены, будто десяток таких же старух шепчут со всех сторон:

— …сколько же ты мне хлопот доставил… доставил… доставил… — протянула она противным голосом, ощупывая моё лицо.

— Бабка, ты что делать собралась?.. — прошептал я, глядя на стол позади: он был уставлен колбами и ножами. Я был привязан.

— Дурацкое эхо, — буркнула она зло и притопнула.

Затем повернулась ко мне спиной — и её облик сменился. Молодое лицо, другое тело.

Я не понимал — совсем ничего.

В этом месте не только эхо было, но и небо пульсировало, двигалось, как большая широкая змея. Цвета текли и растворялись, как пролитые чернила. Земля то пепельная, то стеклянная была.

От всего этого опять заболела голова.

— На вид ты спокоен, — проговорила она почти ласково.

— Думала, орать будешь. Ты же в детстве таким чувствительным был...

— Где мы? Чёрт, у меня голова раскалывается... Ничего не помню, — выдавил я, сжимая челюсти от боли.

— Где мы? Мы в дыре. Точнее, у меня дома. Ты разве не помнишь, что вчера было? — её голос звучал едким сарказмом, будто она наслаждалась моим замешательством.

Я попытался приподняться, но ремни впились в запястья. Висок пульсировал, в глазах плясали тёмные пятна.

— Вчера?.. — я скрипнул зубами.

— Вчера я был в своём мире. В нормальном. А теперь тут какая-то хрень с этой дырой и твоим пристальным внима...

Она резко наклонилась, и её лицо оказалось в сантиметрах от моего. Глаза — как два уголька в пепле.

— Нормальном? — прошипела она. — Ты называешь нормальным то, как ты жил? Разбрасывался людьми, как мусором? Сжигал письма тех, кто тебя любил?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты... Откуда ты знаешь про письмо?

Она отстранилась, скрестила руки.

— Потому что я его написала. Точнее, та, кем я была тогда. А ты даже не дочитал.

В комнате повисла тишина. Где-то капала вода.

— Так значит... — я медленно соображал. — Ты... моя...

— Не договаривай. — её голос внезапно стал опасным. — Слова сейчас — как спички в пороховом погребе. Лучше скажи: что будешь делать, когда освободишься?

Я резко дёрнулся, проверяя крепления.

— Сначала — придушу тебя. Потом — сожгу это дерьмовое логово. Потом...

Она рассмеялась — звук, как скрип ржавых качелей.

— Вот и нашёлся настоящий Ян. Ладно... — она щёлкнула пальцами, и ремни ослабли. — Попробуй.

Я рванулся вперёд, рука сжата в кулак — но вдруг мир накренился. Пол ушёл из-под ног, потолок стал полом, а бабка...

Она лишь щёлкнула пальцами, и в лицо мне ударила золотая пыльца.

— Опять... — успел я прохрипеть, прежде чем белизна поглотила всё.

Тишина.

Потом — тени.

Я стоял посреди комнаты, вся одежда была в песке. Хотел отряхнуться, но моё внимание привлекли тени. Они начали кружиться вокруг меня, словно в танце.

В полумраке мелькали силуэты — мои, но не совсем.

То ли это я сам в других жизнях, то ли бред воспалённого сознания.

Хе. Может, я просто схожу с ума?

Тишина.

Абсолютная, кроме... Гула. Не звука — самого Времени.

Оно тикало в висках. Шипело в лёгких. Трещало в костях, будто перестраивая меня изнутри.

Что-то щёлкнуло в груди —

Резкая боль, будто шестерёнка пробила плоть. Я втянул воздух — и услышал.

Тик-так.

Не снаружи. Изнутри.

Сердце пропустило удар, и тогда я увидел — кровь на ладони течёт вверх по руке, к локтю. Капли оторвались от кожи, замерли в воздухе.

И вернулись в рану.

«Назад...»

Я поднял голову — тени двигались задом наперёд. Рот одной из них сжался в улыбку, которой ещё не было.

«Значит... я тоже...»

Глаза слипались.

Последнее, что я услышал (или уже слышал раньше?) — звон разбитых песочных часов.

Временные тени

Если время может разбиться, как стекло...

…то можно ли его собрать обратно?

Я стоял среди обломков.

Не стекла — себя.

Вокруг все также шевелились тени.

Одной из них был я. Вместе мы левитировали в танце , было так спокойно .

Хотя до этого я ощущал страх . От чего правда ? Хе , не помню .

Я танцевал совсем без одежды . Только лишь большая черная дымка закрывала область паха

Вдруг из мрака прорезался яркий силуэт. Шаг за шагом он становился чётче, пока в комнату не вошла она — женщина .

Когда на нее смотрел , испытывал дежевю .

Она пошла ко мне близко . Положила свою руку на лоб .

-Спи , Ян . Еще встретимся . - сказала оно слишком спокойно

После она зачитала непонятные слова .

Дальше этих слов , был звук .

Бам! Бам!

Начал раздвигаться пол и с огромной силой ветренного потока туда неслось все что находилось в комнате .

Меня в том числе .

*********

Я рухнул.

И тут же — тишина.

Подо мной оказалась не холодная земля, а жёсткий матрас.

Запах старого дерева и лёгкой гари.

Тёплый солнечный свет падал в глаза сквозь тонкую бумажную перегородку.

Я приподнялся — и понял, что лежу в чужой кровати, в комнате, которой никогда не видел.

За стеной слышались голоса, стук посуды, лай собаки.

Я медленно сел на кровати, оглядываясь.

Комната была скромной — деревянные балки под потолком, старый шкаф с облупившейся краской, у стены — низкий столик с чайником и двумя пиалами.

Я попытался вспомнить, как здесь оказался… но память отвечала молчанием.

Скрип половиц под ногами нарушал тишину.

Я подошёл к двери, отодвинул лёгкую бумажную перегородку и вышел наружу.

Солнце било в глаза.

Я моргнул — и мир передо мной ожил.

Вдоль узкой улицы тянулись лавки и торговые ряды.

Красные фонари покачивались на ветру.

Повсюду стояли корзины с фруктами, мешки с рисом, подвешенные связки сушёной рыбы.

Люди спорили о цене, смеялись, переговаривались — и, казалось, каждый куда-то спешил.

Запах жареных пельменей и пряного бульона ударил в нос.

Мимо пробежал мальчишка с бамбуковой флейтой, за ним — седой старик, что-то кричавший на местном диалекте.

Я шёл, оглядывая лица, дома, вывески, не понимая — сон ли это, или же я и правда оказался… здесь.

Где-то за спиной кто-то окликнул:

— Эй, ты!

Я обернулся.

Ко мне шёл мужчина лет двадцати семи в свободной рубашке и свитшоте, с лёгкой, почти ленивой походкой.

Он улыбался, но в его глазах проскальзывало что-то вроде настороженности.

— Ты выглядишь так, будто выпал из другой жизни, — сказал он. — Я — Джиюн. А ты кто?

-- Я ... Я не помню , кто я - мои глаза бегали по нем как зайчики .

Он нахмурился и почесал затылок .

— Ладно. Здесь все начинают с нуля. Как я уже сказал , меня зовут Джиюн. Ты в Лунной деревне.

Он протянул руку, но я не ответил — всё ещё пытался ухватить хоть одну мысль о себе.

— Запомни, — продолжил он, — если будешь слишком долго стоять на улице и глазеть по сторонам, тени тебя заметят.

— Какие тени?.. — спросил я.

Джиюн моргнул, словно вынырнул из своих мыслей.

— Что? —

— Ты сказал… про тени.

Он тихо фыркнул.

— Я ничего такого не говорил. Похоже, тебе приснилось или показалось .

Он поднялся, легко потянулся, и в его движениях было что-то ленивое, как у человека, который всегда живёт без спешки.

— Ладно, вставай. Мой дядя ждёт нас. Он сказал, за тобой зайти.

Я сел на кровати, чувствуя, как деревянный пол холодит босые ступни.

— А если я… не хочу? — спросил я, сам не понимая, откуда во мне это упрямство.

Джиюн обернулся, ухмыльнулся краем губ.

— Сказал тебе не спрашивать . Ты и так много отдыхал , надо отрабатывать .

Он подошёл к двери, чуть приоткрыл её, и внутрь ворвался шум — голоса, звон колокольчиков, глухой стук колёс по камню.

— Одевайся и идем — сказал он.

Когда мы вышли на улицу, шум города ударил в уши, как гул реки. Каменные дома с покосившимися вывесками, пар от уличной еды, крики торговцев — всё смешивалось в один плотный поток. Я пытался всё разглядывать, так как все это было до жути знакомо . Но я начал вспоминать что не когда и не был тут .

C моими рассуждениями , быстро прошло время и мы уже подходили к месту .

Перед до мной престал дом с обветшалой черепичной крышей , а рядом стоял высокий, широкоплечий мужчина. Он осматривал меня пристально, будто ждал именно меня.

— Пак Бо, — сказал он, и в его голосе было слишком много уверенности, чтобы спорить. — Давно не виделись.

Я хотел возразить, что меня зовут иначе, но слова застряли. Мне кто то не дал это сделать .

— Дядя, — отозвался Джиюн. — Я нашёл его. Живой и вроде не сильно сломанный.

— "Вроде"? — я прищурился и скептически ответил .

— Ну… твоя голова точно поехала куда-то. — Джиюн усмехнулся. — Но это мы выправим.

Джиюн подошел ко мне ближе и по трепал по голове .

-Сейчас точно начнет работать голова , дружище. Ахаахха

-АА у нас все отстань , надоел . Сейчас твоя голова работать не будет !

-Ой , ой ,ой . Какие угрозы , только по смотрите на него . Как мило злишься , ахаха )

Про себя я думаю , какой придурок . Боже .

И тут дядя резко кричит на нас . Мы с Джиюном даже синхранно подпрыкнули иза не ожидонности. А ну болбесы , пошли работать . Дел и так слишком , а они балуются . Цыц .

-Так, Пак берет вот эти ящики , Джиюн ты эти . - сказал дядя

-Есть шеф , все сделаем . - ответил Джиюн как солдат с улыбкой на лице .

Я почему - то решил ответь так же .

-Все будет , шеф . - сказал я черезчур громко .

-Но вот , узнаю Пака . За работу . - ответил бодро дядя

Время шло быстро . Мы работали бок о бок с Джиюном.

Он всё время вкидывал приколы.

— Не туда ставишь, уронишь — дядя тебе голову открутит.

— Я и так не уверен, что она моя. Хе .

— Тем более.

Я поставил очередной ящик на место и вытер пот со лба.

— У тебя это получается слишком легко.

— Конечно. Я профи в тяжёлой работе… смотреть, как её делают другие.

— Значит, ты не помогаешь?

— Помогаю. Я мотивирую.

— Ору от твоей "мотивации".

— Вот, видишь, уже настроение поднялось — значит, я работаю!

Я вздохнул и потянул следующий ящик.

— Если мы так будем работать, то закончим к следующей зиме.

— Зато руки у тебя будут как у кузнеца.

— А спина как у старика.

— Ну, в таком случае дядя сможет сдать тебя в музей. Бесплатно.

К нам подошел дядя с уставшим лицом и сказал .

— Ладно, пойдём . Поешьте, пока я добрый.

— А когда ты злой, мы что, постимся? — пробормотал Джиюн, шагая рядом.

— Когда я злой, — ответил дядя, — вы работаете вдвое больше.

— Значит, ты всегда злой.

Мы шли по узким улочкам деревни. Каменные стены домов, покосившиеся вывески, запах жареного теста и пряных трав — всё это казалось чужим и в то же время… каким-то моим.

Только вот "моё" относилось не ко мне.

Я чувствовал, как внутри, где-то под кожей, пульсирует чужое "я" — личность Пак Бо, чьи воспоминания время от времени вспыхивали и гасли, как искры. Он знал этот город, этих людей, эти улочки. А я — нет.

Каждый раз, когда он пытался "подняться" из глубины, я сжимался, не давая ему вытеснить меня полностью.

— Эй, — толкнул меня в плечо Джиюн, — не зависай. Это опасно.

— Опасно?

— Да. Здесь много девушек, и если будешь так втыкать в пустоту, они подумают, что ты на них пялишься.

Я фыркнул. Но в этот момент снова — как тёмное пятно на солнечном полотне — в углу зрения проступил силуэт. Тот же самый. Стоял неподвижно, будто ждал.

Я чуть наклонил голову, и он сделал едва заметный жест рукой: "Иди за мной".

Шагнул было в сторону, но Джиюн тут же ухватил меня за локоть:

— Куда это ты? Ещё обед не начался.

— Там… — я кивнул в сторону, но он перебил:

— Слушай, а у тебя в детстве был любимый суп? Я вот вечно спорю с дядей, что куриный вкуснее, чем рыбный.

— Причём тут суп?

— А мы только познакомились. Я должен узнать о тебе всё, чтобы, если тебя похитят, я смог описать твои вкусы похитителям.

Я посмотрел на него.

— Это сейчас была забота или очередная глупость?

— Это была забота в упаковке глупости. Самая надёжная форма.

Мы дошли до таверны, и только перед самой дверью я снова краем глаза уловил движение той тени… но Джиюн уже распахнул дверь, громко объявив:

— Осторожно, мы пришли и очень голодны!

В таверне Джиюн часто поглядывал на меня, но стоило встретиться взглядами, он тут же отводил глаза. Где-то на границе зрения я снова заметил тот силуэт… наблюдающий, неподвижный.

— Ты тоже это… — начал я.

— Не смотри, — резко сказал Джиюн. — Иначе до первого испытания не дойдёшь.

-Чего ? - нахмурился я.

Внутри всё кольнуло — так, как бывает, когда кто-то случайно проговаривается о том, что должен был скрыть.

Он что-то знает. И не просто так отводит меня в сторону от этого силуэта.

Дядя, который шёл впереди, обернулся:

— Что вы там бормочете?

— Да он спрашивает, почему в этой деревне такие узкие улицы, — без тени смущения соврал Джиюн.

— Чтобы лишние люди не влезли, — отрезал дядя и снова зашагал вперёд.

Таверна встретила нас тёплым паром и запахом пряного бульона. Мы сели за грубый деревянный стол, на котором остались следы от ножей и кружек прошлых посетителей. Хозяйка — пухлая женщина с быстрыми руками — поставила перед нами миски дымящегося супа с лапшой, тарелку с жареным мясом и маленькие пиалы с острым соусом.

— Вот это я понимаю — обед, — одобрительно протянул Джиюн, уже зачерпывая лапшу.

— Лапша как лапша, — буркнул дядя, но ел так, будто неделю голодал.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Джиюн, — а то я не вижу, как у тебя глаза сияют, когда ты мясо жуёшь.

Я молча ел, но всё время косился в сторону окна. Там, за мутным стеклом, промелькнул знакомый силуэт. Он не двигался, просто стоял и… ждал?

Джиюн заметил мой взгляд, и под столом его нога толкнула мою.

— Ешь. Не отвлекайся.

После обеда мы проводили дядю до его дома. Джиюн шутливо поклонился:

— Спасибо за кормёжку, почтенный.

— Не обольщайся, завтра опять будешь таскать ящики, — буркнул дядя, открывая калитку.

Временная уверенность

Мы почти дошли до поворота к дому, когда впереди, у колодца, заметили троих мужчин. Они стояли слишком тихо для обычного разговора.

Один из них сплюнул на землю, второй медленно засучил рукава, третий просто смотрел — пристально, тяжело.

Я почувствовал, как шаг сам по себе замедлился.

— Это… знакомые? — негромко спросил я.

Джиюн вздохнул так, будто увидел надоевших родственников.

— Можно и так сказать. Постарайся не улыбаться. Их это раздражает.

Мы сделали вид, что собираемся пройти мимо, но один из мужчин шагнул вперёд, преградив дорогу.

— Гляньте-ка, кто идёт, — процедил он. — Сам Пак Бо.

В груди неприятно кольнуло. Имя прозвучало так, будто им можно было резать.

— Мы просто домой, — спокойно сказал Джиюн, но его плечи чуть напряглись.

— Домой? — усмехнулся другой. — А как насчёт извинений за прошлый раз? Или память опять подвела?

Я посмотрел на их лица — злость была настоящей, не показной.

И где-то глубоко, будто через мутное стекло, я ощутил чужое воспоминание: сжатый кулак, чей-то разбитый нос, смех…

— Я такого не делал, — ответил я. — А если делал… значит, я был извергом.

— Вот и дошло наконец, кто ты есть, — оскалился второй.

Дальше всё произошло быстро: мы с Джиюном рванули прочь, лавируя между прилавками и бочками. Он смеялся, я ругался, а за спиной гремели крики и топот.

— Стоять, мерзавцы!

— Вернись, чтобы мы тебе лицо поправили!

— Ты что, всегда так веселишь соседей? — выдохнул я, перескакивая через разлитое ведро с водой.

— Только по праздникам! — крикнул Джиюн и свернул в боковую улицу.

Мы бежали, будто ветер гнал нас в спину. Ноги гулко стучали по камням мостовой, дыхание рвалось из груди. Джиюн уверенно петлял по переулкам, и вскоре крики начали стихать.

В конце пути нас встретил тихий двор, где стоял старый дом с облупившимися ставнями и тяжёлой деревянной дверью. Стены потемнели от времени, но окна светились тёплым золотом.

— Добро пожаловать, — сказал Джиюн, переводя дыхание. — Здесь живёт Рик. Он… особенный. Но тебе понравится.

Дверь скрипнула, и на пороге появился высокий мужчина.

Его черты были резкими: бледное лицо, тёмные волосы, собранные в низкий хвост, и глаза — слишком внимательные, словно видели больше, чем следовало. На нём была простая, но чистая одежда, и всё его тело излучало спокойствие… странное, почти неестественное.

— Так это и есть Пак Бо, — негромко произнёс он.

Его голос звучал мягко, но я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, словно меня обволокла невидимая сеть.

— Пак останется у нас на ночь, — добавил он, почти не спрашивая.

— Я не уверен, что… — начал Джиюн, но я перебил его:

— Конечно, останусь.

Слова сорвались сами, слишком легко, слишком быстро.

Я понял это только спустя секунду.

Рик не просто говорил — он давил. Незаметно, но твёрдо. Его присутствие было как липкая дымка, и сопротивляться ей не было сил.

— Ладно, — сдался Джиюн, мрачно взглянув на брата.

Внутри дом оказался чище, чем снаружи: тёплые ковры, полки с книгами и простая деревянная мебель. На столе горела лампа, отбрасывая мягкий свет.

Я улёгся на постель, и веки тут же налились тяжестью.

Сны обрушились, как буря.

Я видел себя другим — в серой форме, шагающим по каменным коридорам. В руках связка ключей, за спиной железные двери.

Я был надзирателем.

Холодным. Безжалостным.

Внезапно огонь.

Пламя пожирало дом. Мужчина стоял на коленях, кричал, вырываясь, но его удерживали.

— Она внутри!

Он рвался в огонь, но руки — мои руки — не пускали его.