Софья Антонова Танец на крови

Катя, глядя в окно на темные окна своей квартиры, где за одним из них, мучалась бессонницей Анна Петровна, почувствовала, как внутри нее закипает смесь стыда, гнева и неблагодарности.

– Я справлюсь… сама, – выдохнула она, хватаясь за дверную ручку.

– Нет, не справишься, – отрезал он, и в его тоне впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодного расчета, – Потому что ты – инвестиция. А свои инвестиции я всегда охраняю. Иди. Завтра не опаздывай.

И когда она вошла в подъезд, пахнущий кошачьей мочой и тоской, машина тронулась и растворилась в ночи, оставив ее наедине с гудящей тишиной и осознанием того, что отныне она чья-то собственность, чей-то актив, и что ее спасение было не проявлением доброты, а всего лишь защитой вложений. А из открытого окна, где-то на верхнем этаже, доносился хриплый голос Аллегровой: «…перед Богом страх уже не сдерживал, Ангел не ругал, но не поддерживал…».

Они, друзья с самого раннего детства, встретились на следующее утро у знакомого всем владивостокским подросткам места – ржавого сухогруза «Василий Прончищев», намертво вмерзшего в причал, где запах морской соли смешивался с вонью гниющей рыбы и мазута; Женя, нервно теребящий в руках только что купленную кассету с концертом Высоцкого, смотрел на Катю с немым укором, а Лера, наоборот, впитывала каждое ее слово, словно это были не рассказы о ночном кошмаре, а главы из запретного романа.

Катя, глотая горячий чай из алюминиевой кружки, купленной в соседнем ларьке «Воды-вины», с трудом подбирала слова, чтобы описать им тот мир, в который она окунулась; ее речь, прерывистая и нервная, была полна контрастов: «…а там ковры красные, толще, чем наш матрац, и люстры, как в кино… но в туалете… в туалете над унитазом надпись: «Здесь мочился Бурый», и все это воспринимают как норму…».

– И он тебя подвез? На «Тайоте»? – перебила Лера, ее глаза горели таким восторгом, что, казалось, могли растопить иней на поручнях ржавого сухогруза. – Боже, Кать, да это же сказка! Я бы убилась, чтобы на меня так же внимание обратили! Ты понимаешь, какие перспективы? Он же не просто так…

– Какие перспективы? – взорвался Женя, его лицо, обычно спокойное, исказилось от гнева и беспомощности. – Ты слышала себя? «Надпись в туалете», «Тайота»… Это же позор! Ты стала частью этой… этой помойки! Ты же видишь, что творят эти «центровые»? В прошлом месяце у школы №9 парня зарезали просто за то, что он не так посмотрел! А ты у них работаешь!

Между ними повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь криком чаек и доносящейся из радиоприемника таксиста песней «Ламбада» – ее сладковато-навязчивый ритм казался кощунственным на фоне их разговора.

– Мне платят в валюте, Женя, – тихо, но четко сказала Катя, глядя куда-то в сторону порта, где к небу тянулись стрелы кранов. – В долларах. За одну смену я получаю больше, чем Анна Петровна за месяц. Я куплю себе новые коньки. Настоящие.

– И что? – его голос дрогнул. – Ты думаешь, он тебе за работу платят? Ты для него вещь, Катя! Красивая игрушка! Он тебя… он тебя сожрет и не поперхнется.

Лера фыркнула, закутываясь в свой дешевый, но яркий платок, купленный у китайцев на рынке.

– Жень, хватит разводить сопли! Время сейчас такое – либо ты ешь, либо тебя едят. Катя выбрала правильно. Лучше быть «игрушкой» у Бурого, чем гнить в этой ржавой консервной банке, – она кивнула на сухогруз, – и мечтать о том, чтобы сбежать отсюда на какой-нибудь подножке товарняка.

Катя слушала их и понимала, что оба по-своему правы; где-то в глубине души она чувствовала ледяную правду слов Жени, но доллары, лежавшие в ее кармане, жгли кожу, напоминая о другой правде – правде пустых кастрюль на плите Анны Петровны и ее старых, проржавевших коньков. Она жила теперь в двух мирах одновременно, и мост между ними был построен из грязных денег и молчаливого одобрения человека, чье имя стало для нее и проклятием, и спасением. А из открытого окна проезжавшей мимо «девятки» неслось шипящее: «…Время менять имена…», словно насмешка над их спорами о будущем, которое для каждого рисовало такие разные картины.

Ее жизнь теперь была разорвана между двумя реальностями, словно расколотая надвое льдина в проливе Босфор Восточный: до восемнадцати часов – это был мир хрустящего под коньками утреннего льда в бухте Улисс, где солнце, поднимаясь над сопками, окрашивало воду в розовый цвет, а воздух был свеж и резок, как удар хлыста; после – мир «Тихоокеанского», пропитанный перегаром, пошлыми шутками и липким ощущением постоянной опасности.

Каждое утро, еще затемно, она пробиралась к замерзшему заливу; ее старые коньки оставляли на искрящейся поверхности сложные узоры, в которых она пыталась утопить страх и стыд предыдущей ночи. И именно здесь, в этом пограничном состоянии между сном и явью, между мечтой и реальностью, она впервые заметила его.

Сначала это была лишь черная точка вдали – темная иномарка, неподвижно стоявшая на смотровой площадке у маяка; затем она стала различать знакомый силуэт, и с каждым днем машина припарковывалась все ближе, пока однажды утром он не вышел из нее и не прислонился к капоту, куря и наблюдая за ее тренировкой через поднимающийся, в морозном воздухе, дым.

Бурый не приближался и не делал попыток заговорить; он просто был там, молчаливый и незыблемый, как сам ландшафт, и его присутствие, которое поначалу заставляло Катю нервно сбиваться с шага, постепенно стало частью утреннего ритуала. Однажды, выполняя сложную дорожку шагов, она не рассчитала усилие и грузно упала на лед, больно ударив колено; из груди сам собой вырвался короткий, сдавленный стон, и она, злая на себя, уже готовилась подняться, как вдруг над ней возникла тень.

Он стоял рядом, молча протягивая руку; его лицо в утренних лучах казалось менее суровым, почти юным, а в глазах, обычно холодных, читалось нечто похожее на понимание. Катя, оперевшись на его ладонь, почувствовала неожиданную теплоту и силу его руки, и странное спокойствие, которого не испытывала рядом с ним никогда.

– Упасть – не страшно, – произнес он тихо, его голос прозвучал непривычно глухо в утренней тишине, нарушаемой лишь криком чаек, – Страшно – не подняться.

В этот миг из открытого окна его машины донеслись слова песни «…способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон, и упасть опаленной Звездой по имени Солнце» – песни, которая тогда звучала из каждого утюга, но здесь, на льду, под холодным солнцем Владивостока, она обрела новый, пронзительный смысл. Они стояли так несколько секунд – она, все еще держась за его руку, а он, не отводя взгляда, не отпускал ее, – и лед между ними, буквальный и метафорический, впервые за все время дал трещину, обнажив нечто большее, чем деловые отношения инвестора и его подопечной.

– Спасибо, – выдохнула Катя, отпуская его ладонь и ощущая, как по щеке скатывается предательская слеза, которую она тут же смахнула.

Он лишь кивнул, развернулся и пошел к своей машине, оставив ее на льду одну, но с новым, непонятным чувством, что где-то там, в самой глубине этой ледяной глыбы, что звалась Бурым, возможно, есть крошечный источник тепла. А песня Виктора Цоя, уносимая ветром, пела о том, что звезда по имени Солнце будет гореть еще «пять миллиардов лет», и Кате вдруг захотелось верить, что ее хрупкий мир, балансирующий на острие конька, продержится хотя бы до завтра.

Время стремительно шло, сменяя ветра, на яркое солнце. Они сидели в их «секретном месте», две девчонки, несломленных тяжестью улиц – на старом, проржавевшем причале бывшей базы тралового флота, откуда открывался вид на бескрайний, свинцовый от хмурого неба, Амурский залив, и где пахло не морем, а мазутом, водорослями и тоской покинутых кораблей; здесь, под аккомпанемент криков чаек и приглушенного гула пароходов из порта, они всегда делились самым сокровенным, и сегодня Катя, свернувшись калачиком на холодном металле, наконец выплеснула то, что копилось в ней все эти недели.

– Он приходит почти каждое утро, – прошептала она, глядя на горизонт, где догорал короткий зимний день. – Стоит и смотрит. Молча. И тот день… я тогда упала, а он… подошел и поднял меня.

Лера, закутанная в кримпленовое пальто с чужого плеча, слушала, затаив дыхание, ее глаза, обычно такие насмешливые, стали серьезными и проницательными; где-то вдали, из открытой форточки, неслись слова песни «…если есть те, кто приходят к тебе, то найдутся и те, кто прийдет за тобой…» – ее мрачный, безысходный напев странным образом соответствовал настроению Кати.

– Говорит, что я для него «инвестиция», – продолжала Катя, сжимая в руках ветку выброшенного кем-то сухого бамбука, – а сам смотрит так… будто я не конькобежец, а какая-то загадка, которую он не может разгадать. И я… я иногда ловлю себя на том, что жду этих утренних встреч. Это же безумие, да?

Она замолчала, смущенная собственной откровенностью, и в тишине, нарушаемой лишь плеском волн о ржавые сваи, ее признание повисло между ними, хрупкое и оголенное.

Лера не засмеялась и не стала язвить; вместо этого она повернулась к Кате, и ее лицо стало не по-юношески взрослым и уставшим от жизни, которую она так жаждала, но не знала до конца.

– Кать, дурочка, – выдохнула она, и в ее голосе послышалась лишь горькая, преждевременная мудрость «девчонки с района», видевшей все. – Да ты ему не как спортсменка нужна! Инвестиция… Ну да, конечно. – Она фыркнула, доставая из кармана пачку «Явы» и ловко прикуривая. – Ты думаешь, у такого пацана, как Бурый, проблемы с баблом? У него проблем с этим нет. Ему скучно, Катя. Он в своем мире всех купил и всех победил, а тут ты – льдинка, которую не купишь, ее можно только… растопить.

Катя смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова; слова подруги били, как удары молота по хрупкому льду ее наивных представлений, раскалывая их вдребезги.

– Он тебя видит, – продолжала Лера, выпуская струйку дыма в морозный воздух. – Ни официантку, ни сироту, а тебя саму. Твою упрямую рожу, когда ты на льду. Твой огонь. Ему это в диковинку. И да, – она посмотрела Кате прямо в глаза, – нужна ты ему не как инвестиция. Как человек. И это, сестренка, в тысячу раз опаснее.

И в этот миг из порта донесся протяжный, тоскливый гудок отходящего судна, словно подтверждая ее слова; Катя сидела, обняв колени, и чувствовала, как внутри нее тает последний оплот сопротивления, уступая место чему-то новому, тревожному и сладкому – пониманию, что игра, в которую она ввязалась, оказалась куда сложнее и опаснее, чем она могла предположить. А в голове у нее, словно эхо, звучали слова Леры: «Нужна ты ему», – и от этой мысли по спине бежали мурашки, смешивая страх с запретным, щемящим любопытством.

ГЛАВА 3

Недели, превратившиеся в месяцы, сгладили острые углы страха, отполировав Катю до состояния твердого, отточенного инструмента; ее больше не сбивали с ног ни липкие лужи на полу, ни похабные шутки подвыпивших клиентов, чьи лица теперь сливались в одно пятнистое полотно из жадных глаз и развязных улыбок. Она научилась парировать наезды не грубостью, а ледяной, отстраненной вежливостью, которая обжигала сильнее любой брани, и ее фигура в нелепом форменном платье, скользящая между столиками с подносом, стала не символом уязвимости, а молчаливым вызовом всему этому миру напускной крутизны.

Какой-то усатый бизнесмен с перстнем на толстом пальце, явно из тех, кто контролировал один из рыбных терминалов, попытался ухватить ее за локоть, сипя что-то о «посиделках после смены», но Катя, не меняясь в лице, встретила его взгляд – прямо, открыто, без тени страха – и тихо, но четко сказала: «Уважаемый, здесь либо едят, либо ищут приключений. Вам куда?» – и в ее голосе прозвучала такая сталь, что мужчина опешил, его налитые кровью глаза расширились от изумления, а через секунду в них мелькнул даже не гнев, а некое подобие уважения; он что-то буркнул и отвернулся, а Катя, ровно держа спину, пошла дальше, чувствуя, как по всему телу разливается странная, победная дрожь.

И этот момент не ускользнул от двух пар глаз. Люда, стоявшая у барной стойки, медленно, почти незаметно кивнула – не Кате, а как бы самой себе, и в ее холодном, уставшем взгляде впервые появилась тень чего-то, отдаленно напоминающего одобрение: «Наконец-то щенок научился показывать зубы».

Но самые важные перемены происходили в глазах Бурого; если раньше его взгляд, скользя по ней, выражал лишь холодный интерес коллекционера, то теперь в нем появилась тень уважения, смешанного с нескрываемым любопытством. Он все так же наблюдал за ней со своего второго этажа, но теперь это было не просто созерцание – он изучал ее, как изучают сложную, но многообещающую шахматную партию, и Катя, чувствуя на себе тяжесть этого внимания, ловила себя на том, что ее движения за столиками становятся еще более отточенными, а осанка – еще более прямой, будто она не просто работала, а демонстрировала некий перформанс специально для него.

Как-то вечером, когда она ловко увернулась от пьяного гостя, чуть не опрокинувшего на нее бокал с вином, их взгляды встретились на долю секунды, и Кате показалось, что в уголке губ Бурого дрогнула едва заметная улыбка – не насмешливая, а скорее одобрительная. И в этот миг она осознала, что ее выживание в «Тихоокеанском» перестало быть просто необходимостью – оно стало ее личной победой, тем самым первым, самым трудным прыжком, после которого лед уже не кажется таким опасным, а враги – такими непобедимыми.

Люда, наблюдая за ней со стороны со все возрастающим уважением, стала относиться к Кате иначе – не как к неумелой девочке, а как к младшему, но перспективному коллеге, однажды даже одолжив ей свою запасную помаду.

– Смотри, чтоб не стерлась, у нас тут не балет, – и в этой простой фразе сквозило некое профессиональное признание. Она больше не делала унизительных замечаний, а лишь изредка, проходя мимо, кивала ей одобрительно или шептала: – Справа у окна свои, будь с ними повежливее, но без заискиваний.

Катя, кивая, чувствовала, как внутри закипает странная гордость от того, что она, вчерашняя простушка, теперь разбирается в тонкостях местной иерархии.

Возвращение домой каждый раз ощущалось как переход между двумя враждующими государствами – из душного, насыщенного агрессией и дорогими ароматами мира «Тихоокеанского» в затхлую, пропахшую едой и старостью атмосферу их квартиры, где даже воздух казался спертым от невысказанных обид и тягостного молчания.

Анна Петровна встречала ее не словами, а спиной – она сидела над заварочным чайником, и ее плечи, обычно такие прямые и уверенные, теперь были сгорблены под тяжестью немого осуждения и страха; свет на кухне горел тускло, экономная лампочка в сорок ватт отбрасывала желтоватые тени на стены, украшенные выцветшими вырезками из газет, где красовались юные фигуристки, в том числе и она сама – молодая, с сияющими глазами, полными веры в светлое будущее, которое так и не наступило.

– Пришла, – произнесла она наконец, не оборачиваясь, и это короткое слово было гуще и тяжелее любой отповеди; в нем слышалось и облегчение, что Катя жива-здорова, и горечь от того, чем ей приходится зарабатывать на жизнь. – Ужин в холодильнике. Картошка с грибами.

Катя, чувствуя, как на нее оседает невидимая пыль вины, молча ставила на стол пачку долларов, завернутых в бумажную салфетку, – этот жест стал их новым, мучительным ритуалом, заменой обычным «здравствуй» и «как прошел день». Анна Петровна брезгливо, кончиками пальцев, отодвигала деньги в сторону, словно они были испачканы не только отпечатками чужих рук, но и чем-то гораздо более омерзительным.

– Приходила бумага из федерации, – голос тренерши прозвучал ровно, но Катя уловила в нем слабую, едва заметную дрожь надежды, которую та пыталась подавить. – В конце месяца отборочные на Кубок России. В Красноярске. Проезд и проживание… – она запнулась, и ее взгляд на мгновение метнулся к долларам на столе, – федерация обещает покрыть частично.

В этот момент из соседней квартиры, где вечно пили и скандалили, донеслись аккорды «Кончится лето» Виктора Цоя – песни о быстротечности времени и упущенных возможностях, которая сейчас звучала как горький саундтрек к их жизни.

Катя, стоя у порога кухни, чувствовала, как внутри нее разрываются на части две реальности: одна – с ледяным чистым катком в Красноярске, с возможностью доказать всем и самой себе, что она чего-то стоит; другая – с липкими столами «Тихоокеанского», тяжелым взглядом Бурого и этими долларами, которые могли либо помочь ей, либо навсегда привязать к миру, где честь и мечта были разменной монетой.

– Я поеду, – тихо, но твердо сказала она, глядя в затылок Анне Петровне. – Я должна поехать.

Анна Петровна медленно повернулась, и в ее глазах, усталых и пронзительных, Катя увидела не гнев, а бездонную, неподдельную грусть.

– Я знаю, что должна, – прошептала Анна Петровна. – Но боюсь, птица моя, какой ценой нам всем за это придется заплатить. Эти люди… они ничего не дают просто так. Ни-ког-да.

И в тишине кухни, под звуки уходящей гитары Цоя, эти слова повисли между ними тяжелым пророчеством, от которого застывала кровь в жилах.

Сознание Кати разрывалось между мирами, как корабль между рифами: ее физическое тело механически выполняло отработанные движения – несло подносы, убирало пустые бутылки, заставляло губы растягиваться в вежливой улыбке для очередного пьяного гостя, в то время как ее мысли были далеко, на воображаемом льду красноярского дворца спорта, где под рев трибун она выписывала идеальную дорожку шагов, завершающуюся тройным сальховом, таким легким и невесомым, будто ее коньки скользили не по замерзшей воде, а по самой поверхности ее мечты.

Эта отстраненность не осталась незамеченной. В тот вечер Люда, проходя мимо, остановилась и, скрестив руки на груди, бросила сухое замечание:

– Бурый передал, чтобы меньше витала в облаках. Говорит, клиенты жаловались, что ты вчера борщ чуть ли не в соседний стол вылила, когда считала воображаемые баллы у окна.

Катя вздрогнула, вернувшись в реальность, и почувствовала, как по ее щекам разливается горячий румянец стыда. Но Люда, к ее удивлению, не стала отчитывать дальше. Вместо этого она подошла ближе, понизив голос до шепота, который едва был слышен под гитарное соло:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.