София Зингерман-Мориц EGO

Глава 4 «Цикада»

Ровно в 19:55 вращающиеся стеклянные двери отеля «Era R» снова втянули Киру в стерильное, озоновое чрево роскоши.

На этот раз она попыталась вооружиться. Если вчерашнее зеленое платье из секонд-хенда было актом наивной неосознанности, то сегодня она надела свое единственное «приличное» черное платье. Оно было куплено сто лет назад на какую-то гипотетическую похоронно-официальную оказию, плотно облегало ее худую фигуру, имело строгий вырез и, как казалось самой Кире, придавало ей вид человека, имеющего хотя бы минимальные социальные права. Это был ее жалкий, тканевый щит против абсолютной власти капитала. Щит, которому предстояло продержаться считанные минуты.

В лобби ее встретила ассистентка. Но это была другая женщина. У этой волосы были светлыми, стянутыми в такой же глянцевый, натянутый до мигрени пучок, а на лице лежала та же маска тотального корпоративного безразличия. Эта смена декораций ударила по нервам: Кира поняла, что обслуживающий персонал здесь – это просто взаимозаменяемые модули. Функция, лишенная индивидуальности.

– Добрый вечер, Кира, – произнес биоробот номер два, не выразив ни грамма эмоций.

Они проделали тот же путь. Бесшумное скольжение по мрамору, скрытый лифт, лишенный нумерации, мягкий рывок вверх, преодолевающий гравитацию и социальные слои.

Двери пентхауса разъехались, и Кира шагнула в знакомый зал с античным размахом и панорамным видом на неоновый Питер.

Она сразу посмотрела на диван. Арбитр была там. Но если вчера от женщины веяло холодной, морской отстраненностью цвета азур, то сегодня она была воплощением агрессивной, хищной статики. На ней было платье того же струящегося, греческого фасона, но теперь оно полыхало глубоким, артериально-красным цветом. Цвет жертвенной крови. Цвет тревоги. На ее шее и запястьях массивно блестело другое золото – рубины, вплавленные в тяжелую вязь, словно застывшие капли. Арбитр казалась жрицей, приготовившейся к проведению жестокого, древнего ритуала в декорациях хай-тека.

Кира, движимая остатками социальных инстинктов, попыталась пройти к креслу, чтобы сесть и, возможно, задать какой-нибудь нелепый вопрос о правилах. Но не успела она сделать и двух шагов, как ледяные пальцы ассистентки железным капканом сомкнулись на ее запястье.

– Не стоит, – прозвучал над ухом лишенный интонаций голос. – Претендент уже здесь. Ему не нравится ждать. Ваш телефон.

Кира, словно в трансе, достала из сумочки свой побитый жизнью смартфон и отдала его женщине. В ту же секунду в руках ассистентки материализовалась плотная черная шелковая лента. Мир снова померк. Ткань легла на веки, узел на затылке затянулся, обрубая визуальный канал связи с реальностью.

Ассистентка развернула ее за плечи и толкнула вперед. Слепота мгновенно обострила слух и осязание. Кира чувствовала, как меняется плотность воздуха, как щелкает замок двери. Ее завели в комнату и оставили стоять посередине. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, герметичным звуком.

Она стояла в абсолютной темноте, обхватив себя руками поверх своего «лучшего» черного платья, слушая собственное сбивчивое дыхание.

Тишина.

Нет – не тишина. Дыхание. Чужое дыхание, тяжёлое и мерное, как работа поршневого двигателя. Кто-то уже был здесь, в этой комнате, и этот кто-то дышал так, будто воздух принадлежал лично ему, и он потреблял его не по необходимости, а по праву собственности.

– Раздеваться не нужно, – раздался голос.

Другой голос. Не Учитель. Этот был ниже, грубее, с хриплой рваной текстурой, как наждачная бумага, обёрнутая в шёлк. Войсморфер снова искажал звук, но даже сквозь цифровую маскировку Кира уловила в нём что-то звериное – не интеллектуальное хладнокровие Учителя, а нечто более примитивное, более горячее, более опасное. Если голос Учителя был скальпелем, то этот голос был топором.

– Я сделаю это сам.

Он не дал ей времени.

Одно движение – диким, резким, как удар хлыста, – и платье было сорвано с неё. Кира услышала треск ткани, почувствовала, как разошлись швы, как холодный воздух ударил по обнажённой коже, и в голове мелькнула мысль, до абсурда неуместная, но от этого особенно яркая: зря она, конечно, лучшее своё платье сегодня надела. Единственное приличное платье, купленное на распродаже в «Зара» три года назад. Теперь оно валялось на полу двумя лоскутами мёртвой ткани.

Зябкость продолжалась ровно полсекунды.

И тут воздух рассек тонкий, свистящий звук.

ХЛЫСТЬ!

Удар – кожаный, обжигающий, точный – пришёлся по левой ягодице. Не шлепок – удар. Плеть. Кира ойкнула, не столько от боли, сколько от неожиданности, – звук вырвался из горла раньше, чем мозг успел его отцензурировать, – и тут же закусила губу, запирая рот на замок. Больше – ни слова. Ни звука.

Кожа горела. В месте удара разливался жар – острый, пульсирующий, и Кира с изумлением обнаружила, что этот жар не останавливается, не локализуется в точке удара, а растекается дальше, вниз по бёдрам, вверх по пояснице, разгоняя кровь, как кнут разгоняет лошадь.

– Какая задница, – сказал голос. В нём не было похвалы – скорее констатация факта, деловитая и чуть удивлённая, как если бы мясник обнаружил особенно удачный отруб. – Маленькая, тугая, бледная. Идеальная мишень.

Его рука легла на её шею – огромная, горячая, жёсткая. Совсем не такая, как у Учителя: у того пальцы были мягкими и ухоженными, а эти – грубые, мозолистые, с хваткой, от которой у Киры перехватило дыхание в буквальном, физиологическом смысле слова. Он чуть сжал – не удушающе, но ощутимо, обозначая давление, – и Кира почувствовала собственный пульс, бешено бьющийся в горле, прижатом к его ладони, как птица, бьющаяся в силке.

– Шея, – сказал он. – Лебединая. Длинная. Создана для ошейника.

Слова падали на Киру, как угли, – горячие, тяжёлые, обжигающие. Каждый комплимент звучал как оскорбление, каждое оскорбление – как ласка, и в этом извращённом перевёртыше Кира начинала терять ориентиры, как корабль в тумане, у которого отказал компас.

Он развернул её к себе лицом – Кира поняла это по дыханию, горячему и мятному, которое ударило ей прямо в лицо. Она ощущала его близость всем телом – жар, плотность, массу – и попыталась мысленно реконструировать его облик: крупный, определённо крупный, широкий в плечах, с большими руками и тяжёлым дыханием. Не высокий, но мощный. Как квадратная крепость – невысокая, но неприступная.

Его рука переместилась с шеи на лицо. Большой палец нажал на её щёки – с двух сторон, сжимая скулы, и Кира инстинктивно открыла рот, повинуясь давлению, как дверь повинуется ключу. Челюсть раздвинулась, обнажив зубы и язык.

– Губы, – прокомментировал он, и в его искажённом голосе послышалась усмешка. – Пухлые. Наглые. Привыкли огрызаться, я полагаю. Но скоро научатся другому.

Два пальца – указательный и средний – скользнули в открытый рот. Медленно, глубоко, властно. Кира почувствовала их вкус – солоноватый, с привкусом кожи и чего-то металлического, – и горячую, гладкую поверхность подушечек, которые прижались к языку, надавили, исследуя. Его другая рука одновременно легла на грудь – не нежно, не ласково, а по-хозяйски, как ложится рука на рычаг механизма, который нужно привести в действие. Пальцы нашли сосок, сжали – короткое, электрическое давление, на грани боли и чего-то другого, чему Кира не знала названия, – и она услышала собственный стон, глухой, приглушённый пальцами во рту, вибрирующий в горле.

Он делал с ней то, что хотел. Методично. Последовательно. Каждое касание сопровождалось комментарием – грязным, лестным, невыносимым. Он описывал её тело так, будто составлял каталог своего имущества: грудь – маленькая, но чувствительная, соски твердеют от первого прикосновения; живот – плоский, гладкий; бёдра – узкие, но с неожиданно мягкой внутренней стороной. Он говорил это всё, пока его руки перемещались по её телу, оставляя за собой пылающий след, и Кира чувствовала себя… чувствовала…

Она чувствовала себя живой. Вот что это было. Впервые за годы – за все эти серые, плоские, бесцветные годы в подвале, в автобусе, в одиночестве, перед зеркалом, в гнезде из одеял – она чувствовала каждый нерв, каждую клетку своего тела, каждый квадратный сантиметр кожи. Боль и удовольствие, грубость и странная, извращённая нежность, страх и возбуждение – всё смешалось в коктейль такой силы, что у Киры подкашивались ноги.

Её тело разгоралось. Медленно, как костёр, в который методично подбрасывают дрова: щепку – шлепок по бедру, полено – пальцы на груди, ещё полено – горячее дыхание на шее, ещё – зубы, слегка прихватившие мочку уха. Между ног было мокро и горячо, и Кира чувствовала, как тело раскрывается, размягчается, тянется к источнику жара, как подсолнух к солнцу, – тянется к этому грубому, неизвестному, опасному мужчине, который обращался с ней, как с вещью, но вещью, которая ему нравилась.

И тогда он остановился.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Те же слова. То же интонационное обрезание – хирургическое, точное, безжалостное.

– В дальнейшем, если наша встреча состоится, можешь называть меня «Врач», – сказал он, и его голос уже отдалялся, шаги – тяжёлые, грузные, уверенные – уходили к двери.

Дверь открылась. Закрылась.

Кира стояла посреди комнаты в нижнем белье, с повязкой на глазах, и дышала так, будто пробежала стометровку. Её тело горело в десятке мест – ягодица, куда пришёлся удар плетью, шея, которую он сжимал, грудь, которую он мял, – и в каждом из этих мест пульсировала странная, ноющая благодарность, как если бы тело говорило: наконец-то кто-то заметил, что я существую.

Она сорвала повязку.

Комната была другой. Или той же самой – Кира не могла определить, все номера в этом проклятом пентхаусе сливались в одну сплошную стену роскоши, – но мебель была расставлена иначе, и кровать, огромная, высокая, стояла у другой стены. Кира подошла к ней на подгибающихся ногах и села, чувствуя, как шёлковые простыни холодят горящие бёдра. На против кровати стояло огромное зеркало.

Впервые за девятнадцать лет она не видела в зеркале «доску» или «анорексика». Она видела женщину, чье тело только что доказало свою жизнеспособность. Женщину, способную сводить с ума и сходить с ума самой. Это ощущение власти через абсолютное подчинение было самым сильным наркотиком, который она когда-либо пробовала.

Ее взгляд упал на прикроватную тумбочку.

На тумбочке стояла чёрная коробочка – длиннее, чем прошлая, но того же стиля. Бумажка рядом. Тот же каллиграфический почерк, те же чернила: «Для Киры».

Внутри – браслет. Жемчуг, как и серьги, но в этот раз жемчужины чередовались с золотыми звеньями, образуя тонкую, изящную цепь, которая легла на запястье, как поцелуй. «Tasaki», – прочитала Кира на внутренней стороне застёжки. Восемь тысяч долларов – она знала, потому что видела похожий в каталоге, который однажды листала в даркнете, оценивая чужие базы данных. Восемь тысяч долларов. На запястье. За один вечер, в течение которого она получила удар плетью, два пальца в рот и серию комплиментов, от которых покраснел бы портовый грузчик.

Дверь бесшумно открылась. На пороге стояла блондинка-ассистентка, держа в руках аккуратно сложенный черный спортивный костюм – чистую, безликую униформу, чтобы Кире было в чем уйти.

– Машина ждет, Кира, – произнесла она все тем же мертвым голосом, словно не замечая ни красной полосы на бедре девушки, ни ее растерзанного вида. Корпоративный механизм «Era R» пережевал ее, выплюнул и был готов перейти к следующему клиенту.

Кира молча взяла одежду. Она понимала, что эта игра сожрет ее целиком, но уже знала, что ни за что на свете не откажется от следующего раунда.

Возвращение из хтонического мира трехмиллионных контрактов и перверсивных ритуалов обратно в корпоративную матрицу походило на погружение в чан с теплой, вязкой манной кашей.

На следующее утро Кира сидела в своей подземной пещере на минус тридцатом этаже. Огромная серая толстовка снова служила ей броней, скрывающей от цифрового пролетариата тайны ее изменившегося тела. А тело действительно изменилось. Оно помнило. Мышцы отзывались легкой, тягучей болью, на левой ягодице расцветал желто-лиловый след от удара стеком, а в горле до сих пор стоял фантомный, металлический привкус мяты и антисептика.

Впервые в жизни гул серверных стоек не успокаивал ее, а раздражал. Реальность вокруг казалась плоской, выцветшей, как пережатый JPEG-файл. Мозг Киры, получивший вчера административный доступ к абсолютной, первобытной власти, отказывался обрабатывать мелкие, бессмысленные задачи офисного планктона.

Идиллию экзистенциального сплина нарушил резкий, истеричный писк внутреннего телефона. На дисплее высветился 40-й этаж. Департамент стратегического маркетинга. Обитель зла, где воздух состоял из амбиций, сплетен и аромата латте на миндальном молоке.

Кира со вздохом сняла трубку и услышала пронзительный голос, от которого у любого нормального сисадмина начинал дергаться глаз: – Техподдержка? Вы там вообще вымерли? У меня принтер сдох! Документы на совет директоров горят! Мухой сюда!

Трубку бросили. Кира медленно положила динамик на базу. Вызывала Илона. «Стерва с 40-го этажа», как ласково называла ее Кира. Илона была абсолютным, химически чистым продуктом эпохи позднего гламур-капитализма. Высокая блондинка с бюстом, который, казалось, жил своей собственной гравитационной жизнью, и губами, в которые закачали столько филлеров, что они напоминали двух глянцевых пиявок, присосавшихся к нижней части лица. Илона была потрясающе, эталонно глупа, но компенсировала отсутствие нейронных связей звериной агрессией и умением доминировать над теми, кто находился ниже в корпоративной пищевой цепи.

Кира взяла сумку с инструментами и поплелась к лифту.

Сороковой этаж встретил ее слепящим светом галогеновых ламп и суетой. Пространство здесь было выстроено по принципу опен-спейса – стеклянные перегородки создавали иллюзию прозрачности, хотя на деле лишь умножали паранойю.

Илона стояла посреди кабинета, уперев руки в бока. На ней был ультракороткий приталенный пиджак, пуговицы которого из последних сил, словно атланты, удерживали рвущийся наружу силиконовый объем ее груди, и юбка-карандаш, больше похожая на пояс верности. Увидев Киру, она картинно закатила глаза.

– Не прошло и года! Я полчаса жду. Почему мы должны платить вам зарплату, если вы ползаете, как беременные черепахи? – голос Илоны вибрировал от токсичного самодовольства.

Кира молча подошла к огромному, гудящему МФУ. Она посмотрела на мигающий красным экран. Там, большими пиксельными буквами, светилась надпись: «Загрузите бумагу в лоток 1».

Ситуация была до боли абсурдной. Поломка, ради которой ее вытащили с минус тридцатого этажа и обложили матом, заключалась в банальном отсутствии бумаги.

Кира молча открыла нижний шкафчик, достала пачку «Снегурочки», разорвала упаковку и загрузила листы в лоток. Принтер довольно зажужжал, выплевывая горячие листы с графиками.

– Вы могли бы просто положить бумагу, – тихо, не поднимая глаз, сказала Кира.

Это было ошибкой. Для Стервы с 40-го этажа логика не имела значения. Ей нужен был акт подчинения. Илона вспыхнула, ее холеное лицо пошло красными пятнами:

– Ты будешь меня учить, что мне делать?! Девочка, ты здесь прислуга! Твоя задача – чинить то, что я говорю, и тогда, когда я говорю! Еще одно слово, и я напишу докладную твоему волосатому начальнику, чтобы тебя вышвырнули на улицу!