ЧерновикПолная версия:
София Зингерман-Мориц EGO
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Это больше не было шуткой. Но вместе с животным страхом проснулось ее эго хакера. Никто не имел права так легко ломать ее щиты.
– Ну уж нет, – прошипела Кира, придвигаясь ближе к экрану. Ее глаза сузились. – Посмотрим, кто вы такие.
Она открыла консоль. Тонкие пальцы закружились над клавиатурой. Она начала выслеживать отправителя, вскрывая пакеты данных, сжигая свои собственные скрытые прокси, не заботясь о маскировке. Она хотела увидеть лицо своего врага в цифровом пространстве.
И вдруг код остановился.
Ее скрипты уперлись во что-то колоссальное. Это не был обычный файрвол корпоративного класса. То, с чем она столкнулась, напоминало монолит из черного обсидиана. Гладкая, безупречная стена кода, в которой не было ни единой трещины. Это была архитектура, на создание которой нужны были ресурсы уровня мировых правительств.
Затаив дыхание, Кира направила легкий запрос, чтобы прощупать структуру стены.
В ответ экран ноутбука мигнул, терминал свернулся, и поверх всех окон, прямо по центру рабочего стола, медленно напечаталась красная строка, словно кто-то выводил ее кровью по ту сторону монитора:
«ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ПЛОХАЯ ДЕВОЧКА».
В комнате повисла звенящая тишина. Кира отдернула руки от клавиатуры, словно клавиши раскалились. Сообщение исчезло через три секунды. Система не стала нападать в ответ. Она просто небрежно отмахнулась от Киры, как от надоедливого насекомого.
Ее бледные щеки вспыхнули ярким румянцем. Слова «Плохая девочка»ударили не по профессиональной гордости – они ударили глубоко вниз живота, задев ту первобытную, темную струну, о существовании которой она даже не подозревала. В этом электронном окрике была властная, снисходительная улыбка хозяина.
Кира сидела неподвижно. Обескураженная. Раздавленная величием этой цифровой крепости. И испуганная собственной реакцией.
Отель «Era R». Завтра, в 8 вечера.
Голос разума кричал, что нужно разбить ноутбук и бежать. Но где-то под этим страхом, там, куда она только что не хотела смотреть в зеркале, прорастало тяжелое, густое любопытство. Кира закрыла крышку лэптопа. Она понимала, что проиграла этот бой, и завтра пойдет в этот отель. Не из-за денег. А потому, что впервые в жизни ей захотелось узнать, каково это – оказаться во власти тех, кто безупречен и абсолютно неодолим.
Отель «Era R» возвышался над историческим центром Петербурга как гигантский обелиск нового мирового порядка. В этом здании не было ни капли той обветшалой, достоевской тоски, которой дышал остальной город. Это была архитектура абсолютного, победившего капитала. Фасад из черного стекла и полированного базальта поглощал свет, не отражая ничего, кроме низкого свинцового неба.
Кира стояла перед вращающимися стеклянными дверями, чувствуя себя багом в идеально скомпилированном коде реальности.
На ней было изумрудное винтажное платье, купленное в секонд-хенде за полторы тысячи рублей. В тусклом свете энергосберегающей лампы ее ванной оно казалось ей по-декадентски стильным, но здесь, в лучах архитектурной подсветки, оно выглядело именно тем, чем являлось: дешевой синтетической тряпкой, пахнущей чужим прошлым. На ногах белели потрепанные кеды «Конверс». Кира нервно поправила лямку рюкзака и шагнула внутрь.
Лобби отеля оглушало тишиной. Это была та специфическая, акустически выверенная тишина старых денег, которая стоит дороже любых симфоний. Пространство было выстроено по законам кубриковской геометрии: идеальная симметрия, холодный мрамор, испещренный золотыми прожилками, уходящие в бесконечность колонны и мягкий, рассеянный свет, льющийся из скрытых ниш. Воздух пах озоном, дорогим деревом и чем-то неуловимо металлическим – так пахнет власть.
Среди мужчин в безупречных костюмах «Бриони» и женщин, чьи лица казались застывшими масками из снобизма, Кира в своем зеленом платье походила на нелепое, тощее насекомое, случайно залетевшее в стерильную операционную. Она обхватила себя руками за плечи, желая провалиться сквозь отполированный пол.
Внезапно симметрия пространства нарушилась. От одной из колонн отделилась фигура и направилась к ней.
Это была молодая женщина в строгом черном блейзере и юбке-карандаш. Ее волосы были стянуты в тугой, глянцевый узел, а лицо казалось полностью лишенным не только эмоций, но и мышечного тонуса, отвечающего за мимику. Идеальный биоробот корпоративного рая.
– Кира? – голос ассистентки прозвучал ровно, без вопросительной интонации. Кира судорожно кивнула. – Следуйте за мной.
Не проронив больше ни слова, женщина развернулась и пошла к лифтовой зоне. Ее шаги по мрамору были абсолютно бесшумными. Кира поплелась следом, слушая, как предательски громко скрипит резина ее кед.
Ассистентка приложила к сенсору черную матовую карту, и тяжелые двери лифта бесшумно раздвинулись. Внутри кабина была отделана темным орехом и зеркалами. Ассистентка нажала верхнюю кнопку, на которой не было цифры – только гравировка ключа. Лифт рванул вверх с такой мягкой, но неумолимой силой, что у Киры заложило уши, а желудок ухнул куда-то в район коленей. Они поднимались на самый верхний уровень пищевой цепи. Туда, откуда люди на улицах кажутся даже не муравьями, а статистической погрешностью.
Дверь открылась, впуская Киру в пространство пентхауса.
Это был огромный, залитый приглушенным светом зал, больше похожий на музейный павильон. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на раскинувшийся внизу ночной Петербург. Но внимание Киры мгновенно приковал к себе центр комнаты.
Там, на огромном бело-золотом диване, напоминающем античный алтарь, сидела женщина.
Ей было около сорока, но возраст в ее случае измерялся не морщинами, а концентрацией женской силы. Она была безумно, пугающе привлекательна. Ее лицо с острыми, точеными скулами и хищным изломом бровей словно сошло с древнегреческих фресок. Густые черные волосы, вьющиеся мелкими бесами, были небрежно, но элегантно собраны в высокий пучок, обнажая длинную, лебединую шею. На ней было потрясающее струящееся платье цвета азур – глубокого, насыщенного оттенка Средиземного моря, которое спадало мягкими складками, подчеркивая идеальную фигуру. Тяжелые золотые браслеты на ее запястьях походили на кандалы жрицы, а на ключицах мерцало колье, стоимость которого, вероятно, превышала бюджет небольшого африканского государства.
Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на Киру взглядом, в котором не было ни презрения, ни интереса – только холодная, оценивающая констатация факта.
Женщина сделала плавный жест рукой, унизанной кольцами, приглашая Киру сесть в кресло напротив. Кира на ватных ногах подошла и опустилась на край белой кожаной обивки, стараясь не дышать.
– Здравствуй, Кира, – голос женщины был низким, бархатистым и вибрирующим, словно виолончель в пустом зале. – В рамках нашего взаимодействия ты можешь называть меня «Арбитр».
Она не спрашивала, как Кира добралась, не предлагала чай. Ритуалы вежливости были уделом смертных с нижних этажей. Без лишних слов Арбитр взяла лежащий на столике тонкий планшет и скользящим движением пододвинула его к Кире.
– Это контракт и соглашение о неразглашении. Ознакомься и поставь подпись внизу экрана.
Кира сглотнула пересохшим горлом и взяла планшет. Ее пальцы дрожали. Она никогда в жизни не подписывала ничего серьезнее трудового договора в подвале «EGO», составленного на двух страницах. Этот же документ был похож на юридический талмуд.
Она начала бегло просматривать текст, продираясь сквозь густые заросли канцелярского языка. Ее взгляд внезапно споткнулся и замер на разделе 4: «Допустимые методы физического и психологического воздействия».
Дыхание Киры сбилось. Глаза расширились, бегая по строчкам, набранным сухим, безэмоциональным шрифтом. То, что там было написано, разрушало все ее представления о границах человеческого тела.
Это был подробный, скрупулезный перечень фетишей и практик. Юридическим языком здесь легализовалась боль. «Полное ограничение подвижности посредством связывания (включая, но не ограничиваясь техниками шибари), температурное воздействие (воск, лед), применение ударных инструментов (кожаные плети, стеки, ремни) с оставлением временных гематом, сенсорная депривация, легкая асфиксия, строгий контроль физиологических потребностей…»
Кира почувствовала, как к щекам приливает кровь. Часть ее разума – рациональная, современная, воспитанная на статьях о личных границах – кричала в ужасе. Это было безумие. Это было добровольное рабство. Но другая, темная, первобытная часть, запертая в ее плоском, нелюбимом теле, вдруг отозвалась странной, тягучей пульсацией внизу живота. В этом отказе от контроля, в этой ультимативной покорности, прописанной в контракте, таилось извращенное, пугающее обещание свободы. Свободы от необходимости самой принимать решения.
Она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Арбитра. Женщина сидела в той же позе, наблюдая за ней немигающим взглядом черных глаз.
– Я… я прочитала, – голос Киры сорвался, прозвучав жалко и тонко. Она прокашлялась и попыталась изобразить ироничную ухмылку, чтобы защититься от давящей ауры этой женщины. – Весьма познавательный список. Но я что-то не увидела в контракте одного пункта. Какое у нас будет стоп-слово? «Красный»?
Лицо Арбитра не изменилось, но Кира поклялась бы, что увидела, как кончики губ женщины едва заметно, на миллиметр, дрогнули в подобии улыбки – холодной и снисходительной, как у божества, слушающего молитву муравья.
– Стоп-слова НЕТ, Кира.
Эти три слова упали между ними, как гранитные плиты.
– Что значит – нет? – Кира вцепилась пальцами в рамку планшета. – А если мне будет слишком больно? Если я захочу прекратить?
– В момент подписания этого контракта твое «хочу» перестает существовать как юридический и физический факт, – спокойно, без тени угрозы, просто констатируя реальность, произнесла Арбитр. – Претенденты будут иметь полное, безоговорочное право на всё, что прописано в этом документе.
Кира заморгала, пытаясь осознать услышанное. Мозг лихорадочно цеплялся за детали, пытаясь найти лазейку.
– Подождите. Вы сказали… «претенденты»? Во множественном числе? – она нервно сглотнула. – Разве мужчина будет не один?
Арбитр медленно склонила голову к плечу. Тяжелые золотые серьги качнулись, блеснув в полумраке.
– Это четко прописано в пункте 1.2. Тебе следует читать внимательнее, девочка. Нас никто не торопит. И, к слову, хочу заметить: пол претендентов в контракте также не специфицирован.
На этих словах система координат в голове Киры окончательно зависла. Она вскинула бровь, открыла рот, но не смогла издать ни звука. Женщины? Мужчины? Группа? В ее сознании, где секс всегда был чем-то пугающим и нереальным, мысль о том, что ее тело станет игрушкой для группы неизвестных людей любого пола, вызвала короткое замыкание.
Арбитр выдержала театральную, почти садистскую паузу, позволяя ужасу и возбуждению настояться в крови Киры, а затем мягко добавила:
– Впрочем, можешь немного расслабиться. В данном конкретном случае все претенденты – мужчины. И их будет трое.
Три мужчины. Три миллиона долларов. И никаких стоп-слов.
– И… на какой срок я перехожу в их… собственность? – прошептала Кира. Ее голос теперь звучал покорно. Ирония растворилась без остатка.
– Один лунный месяц, – так же ровно ответила Арбитр. – С момента подписания ты обязуешься соблюдать все условия, являться по первому требованию и подчиняться любым директивам.
Мысли Киры превратились в хаотичный водоворот. За один месяц она получит сумму, которую не заработает за всю жизнь в своем подвале, даже если станет генеральным директором. Она закроет все долги, она станет свободной от материального мира. Но цена за эту свободу – месяц абсолютного, безжалостного рабства у трех неизвестных мужчин, чьи фантазии прописаны в документе, от которого веет средневековой пыточной.
Она посмотрела на свои колени, обтянутые дешевой зеленой тканью. Вспомнила отца, учившего ее стрелять, но не научившего любить. Вспомнила свое жалкое отражение в зеркале. Кому нужна ее девственность? Зачем трем богатым, влиятельным мужчинам такая, как она?
«Потому что они могут сделать с тобой всё, – прошептал внутренний голос. – И тебе это нужно не меньше, чем им. Тебе нужно, чтобы кто-то наконец сломал твою скорлупу».
Кира сделала глубокий, судорожный вдох. Она подняла планшет, коснулась пальцем сенсорного экрана и, стараясь, чтобы линия была ровной, вывела свою подпись. Электронные чернила вспыхнули зеленым и исчезли. Сделка была совершена.
Она пододвинула планшет обратно по стеклянному столику.
Арбитр удовлетворенно кивнула, не выразив, впрочем, никакой радости. Это была просто рутина жреца, принимающего очередную жертву на алтарь. Женщина в азурном платье грациозно поднялась с дивана. Она подошла к небольшому комоду из черного дерева, открыла верхний ящик и достала оттуда нечто черное и шелковистое.
Вернувшись к Кире, Арбитр протянула ей плотную, широкую шелковую повязку на глаза.
– Что это? – тихо спросила Кира, чувствуя, как паника снова подступает к горлу.
– Первое правило твоего нового контракта, – голос Арбитра стал жестче, приобретя стальные, повелительные нотки. – Надевай.
– Прямо сейчас? Но…
– Я сказала: надевай.
В этом приказе была такая сила, что тело Киры среагировало быстрее разума. Дрожащими руками она взяла прохладный шелк, занесла его за голову и завязала узел на затылке, прижимая плотную ткань к векам.
В ту же секунду роскошный пентхаус, надменное лицо Арбитра и огни ночного Питера исчезли. Мир Киры сжался до размеров ее собственного черепа, погрузившись в абсолютную, плотную, звенящую темноту. Оставшись без зрения, она вдруг остро почувствовала запах дорогого парфюма Арбитра, услышала шорох ее платья и поняла, что теперь она абсолютно, пугающе беспомощна.
Глава 3 «Ипомея»
Шелк повязки был прохладным, но под ним кожа лица Киры горела. Потеряв зрение, она словно провалилась в иное измерение, где пространство и время больше не подчинялись законам ньютоновской физики. Чьи-то руки – холодные, уверенные, безразличные руки ассистентки – взяли ее за локти и повели вперед.
Они шли долго. Во всяком случае, так казалось Кире, чье сознание сейчас работало на предельных частотах, анализируя каждый шорох. Мягкий ворс ковра сменился под ногами чем-то твердым, похожим на паркет, затем снова ковром, но уже невероятно густым, в котором ее стопы в дешевых кедах буквально утопали.
Изменился и запах. Стерильный озоновый аромат лобби уступил место густому, почти осязаемому благоуханию. Пахло выдержанным деревом, старой кожей, кардамоном и чем-то неуловимо дымным, сакральным, словно здесь, на вершине корпоративного вавилона, жгли благовония древним богам.
Руки ассистентки мягко, но непреклонно надавили на ее плечи, заставляя сесть. Под Кирой оказалась поверхность, похожая на край огромной, невероятно высокой и мягкой кровати.
– С сегодняшнего дня вы начнете принимать оральные контрацептивы. – голос ассистентки прозвучал над самым ее ухом.
– Д-да…хорошо – голос Киры дрогнул.
– Отлично, – щелкнул замок. Скрипнули петли. И звук закрывающейся двери отрезал Киру от остального мира.
Она осталась одна.
Тишина, обрушившаяся на нее, была тяжелой, ватной. Кира сидела на краю постели, стиснув колени так сильно, что побелели костяшки пальцев. Каждая секунда ожидания растягивалась в бесконечность. Животный, первобытный инстинкт выживания кричал ей: «Сорви повязку! Беги! Найди выход, спрячься в вентиляции, взломай электронный замок, сделай хоть что-нибудь!». Она была похожа на зайца, привязанного к колышку посреди поляночки в ожидании охотника. Но страх, смешанный с темным, извращенным предвкушением, парализовал ее тело, превратив мышцы в свинец.
И тут она услышала их.
Шаги.
Дверь не скрипнула – она открылась с тяжелым, дорогим шелестом, впуская в комнату сквозняк. Шаги были неспешными, размеренными и невероятно тяжелыми. Так ходит человек, который не сомневается в своем праве находиться в любой точке пространства. Человек, которому принадлежит гравитация в этой комнате.
Вместе с шагами на Киру накатила волна чужого тепла и запах дорогого мужского парфюма – сложный купаж уда, табачного листа и горького шоколада. Аромат был терпким, доминирующим, он проникал в легкие, вытесняя кислород, заставляя дышать им, подстраиваться под его ритм.
– Здравствуй, Кира.
От этого голоса у нее по спине пробежал рой ледяных мурашек, а внизу живота образовалась тяжелая, пульсирующая пустота. Голос был глубоким, бархатным, но абсолютно неестественным. Он был искажен сложным войсморфером – электронным фильтром, который срезал верхние частоты, добавляя звучанию металлический, вибрирующий суббас. Казалось, с ней говорит не человек, а сам искусственный интеллект, обретший плоть. Но даже сквозь цифровое искажение Кира, обладавшая абсолютным слухом на интонации, уловила возраст. Это был не молодой мажор с криптокошельком. Паузы, тембр, неспешность артикуляции – всё выдавало зрелого мужчину. Ближе к сорока, а может, и к пятидесяти.
– В дальнейшем, если ты захочешь обратиться ко мне, называй меня «Учитель», – произнес мужчина. Шаги приблизились. Он остановился прямо перед ней. Кира чувствовала жар его тела. – Но сегодня, пожалуйста, молчи.
Он обошел ее по кругу, словно оценивая покупку.
– Я знаю, что ты пыталась сделать вчера ночью, – голос Учителя зазвучал прямо из-за ее спины, отчего Кира инстинктивно втянула голову в плечи. – Твой маленький цифровой крестовый поход. Ты неплохо пишешь скрипты. Но пытаться пробить нашу архитектуру с твоего старого Lenovo – это как идти с кухонным ножом на танк. Плохая девочка.
Кира шумно сглотнула. Он был так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей шее.
– Ты ведь умна, Кира. Гениальна в своем роде, – продолжал Учитель, медленно обходя ее и снова оказываясь спереди. – И при этом ты тратишь свой потенциал, сидя в пыльном подвале, сбрасывая пароли для идиотов, которые не умеют пользоваться почтой. Ты прячешься. Ты напугана. Твой отец, этот мелкий мошенник с замашками бандита из девяностых, научил тебя прятаться от мира, но забыл научить, как в нем жить. И вот ты здесь. Девятнадцатилетняя девственница, продающая свою плоть через даркнет, потому что ей нечем платить за электричество.
Слезы обиды и стыда обожгли глаза под шелковой повязкой. Он вскрыл ее жизнь, как консервную банку. Он деклассировал ее, уничтожил ее личность словами, оставив лишь дрожащее, беспомощное тело в дешевом изумрудном платье.
И тут она почувствовала его прикосновение.
Его пальцы легли на ее обнаженное колено. Кира судорожно выдохнула, ее тело дернулось, словно от разряда тока. Рука мужчины была большой, сильной, но удивительно мягкой – это была кожа человека, не знающего физического труда, но привыкшего держать в руках власть.
Пальцы медленно, мучительно медленно скользнули вверх по ее бедру, сминая тонкую синтетическую ткань платья.
Это не было похоже ни на что из того, что она могла себе представить. В этом жесте не было суетливой подростковой похоти. Это было движение скульптора, оценивающего глину. Каждый миллиметр ее кожи, которого он касался, вспыхивал, нервные окончания словно оголялись, посылая в мозг сигналы, кричащие об опасности и острой, невыносимой сладости происходящего. Кира дрожала. Мелкая, крупная дрожь сотрясала ее плечи, колени, губы.
– Почему ты нажала кнопку? – тихо спросил Учитель. Его рука остановилась на внутренней стороне ее бедра, в опасной, сводящей с ума близости от того места, где скапливался жар.
– Из-за… из-за денег, – прохрипела Кира. Голос не слушался.
Пальцы остановились. Просто остановились – и их неподвижность ощущалась громче, чем любой крик.
– Попробуй ещё раз, – сказал Учитель. Тихо. Терпеливо. Как учитель – настоящий учитель – говорит с ученицей, которая дала неправильный ответ, но способна на правильный.
Его вторая рука легла на ее затылок, пальцы зарылись в огненно-рыжие кудри, слегка оттягивая голову назад, обнажая шею. Влажные, горячие губы коснулись ее кожи, прямо там, где бешено билась сонная артерия. Мужчина слегка прикусил кожу, и Кира издала тихий, сдавленный стон, который больше походил на всхлип. Разум отключался. Защитные экраны падали один за другим.
– Мне… мне было… любопытно, – выдохнула она правду, чувствуя, как по щеке из-под повязки скатилась слеза. – Я просто хотела… узнать.
– Узнать, каково это – быть кому-то нужной? – пророкотал искаженный голос прямо ей в ухо.
Она лишь коротко, жалко кивнула.
Учитель удовлетворенно хмыкнул. Он целовал её шею. Медленно. Методично. Каждый поцелуй – чуть ниже предыдущего, от мочки уха к ключице, по траектории, которую он прокладывал с точностью картографа. Его пальцы на бедре снова продолжали своё неторопливое восхождение, добравшись до того опасного рубежа, где заканчивается бедро и начинается нечто иное – более мягкое, более горячее, более запретное. Большой палец Учителя скользнул через белье по самому чувствительному месту. Кира выгнулась дугой, ее ногти впились в покрывало.
Кира выдохнула – прерывисто, со стоном, который она не успела задержать, – и её тело качнулось вперёд, к нему, повинуясь гравитации, которая не имела отношения к физике. Она чувствовала, как между ног разливается тяжёлое, тягучее тепло, как тело размягчается, раскрывается, предаёт рассудок с бесстыдной готовностью.
Неведомое доселе чувство затопило ее, словно горячий сироп. Она была готова растаять, растечься по этой постели, она хотела, чтобы он продолжил, чтобы он разорвал это дешевое платье, чтобы он взял то, за что заплатил, сломал ее, пересобрал заново…
И вдруг прикосновения исчезли.
Холодный воздух ударил по разгоряченной, влажной коже.
– Думаю, на сегодня достаточно, – сказал Учитель.
Его голос снова был ровным, отстранённым – голос человека, который закончил осмотр экспоната в музее и перешёл к следующему залу.
– С тобой свяжутся, если мы решим продолжить.
Шаги – те же уверенные, размеренные, хозяйские шаги – удалились к двери. Щёлкнула ручка. Дверь открылась и закрылась. Тишина.
Кира сидела на кровати. Повязка всё ещё была на глазах. Тело вибрировало, как провод под напряжением, который внезапно отключили от сети, но электрический ток продолжал гулять по нему, не зная, куда деться. Между ног было влажно и горячо, и Кира сжала колени так сильно, что заболели мышцы.
Кира сорвала с лица повязку. Глаза резанул свет, но когда зрение сфокусировалось, она ахнула.
Комната, в которой она находилась, не имела ничего общего с минимализмом гостиной. Это была спальня, утопающая в извращенной, тяжелой роскоши. Стены были обиты темным бордовым бархатом. Прямо перед ней возвышалась кровать – не просто мебель, а гигантский плацдарм для наслаждений, застеленный черным шелком, с балдахином, опирающимся на витые столбы из красного дерева. В воздухе витала аура порока и неограниченных финансовых возможностей. Это был номер, сутки в котором стоили больше, чем ее жизнь.
Кира тяжело дышала, ее грудь вздымалась, волосы растрепались. Она чувствовала себя грязной, использованной и одновременно абсолютно живой.
Ее взгляд упал на прикроватную тумбочку из полированного камня. Там, в свете дизайнерского бра, лежала небольшая черная коробочка, обтянутая матовой кожей. Рядом с ней – карточка из плотной, фактурной бумаги. На карточке идеальным каллиграфическим почерком, чернилами, которые слегка мерцали в свете лампы, было выведено всего два слова:
«Для Киры».
Дрожащими, все еще непослушными руками она потянулась к коробочке. Металлический замочек щелкнул.
Кира открыла коробочку. И ахнула.
На подушечке из чёрного бархата лежали серьги. Жемчуг – не тот пластиковый фальшак, который продают на развалах, а настоящий, живой, с тем особенным внутренним свечением, которое невозможно подделать. Каждая жемчужина была обрамлена тончайшей золотой оправой, усыпанной бриллиантовой пылью. На внутренней стороне крышки Кира разглядела тиснёный логотип – «Mikimoto». Даже она, девочка из подвала, знала это имя. Такие серьги стоили тысяч двадцать – долларов, не рублей.
Она смотрела на серьги, и ее тошнило от собственной слабости. Ее купили. Ей бросили кость, даже не удосужившись лишить ее девственности, просто проверив, как работает механизм ее тела.
Дверь в спальню бесшумно открылась. На пороге стояла та самая ассистентка. На ее лице по-прежнему не дрогнул ни один мускул.
– Машина ждет внизу. Я провожу вас, Кира, – произнесла она тоном, каким провожают клиентов после удачно подписанной ипотеки.
Кира захлопнула коробочку, крепко сжала ее в кулаке и, стараясь не хромать на дрожащих ногах, пошла к выходу.
Утром реальность дала трещину. Это произошло без спецэффектов и громогласных труб апокалипсиса – просто экран старенького смартфона мигнул, выводя пуш-уведомление от криптокошелька.