Софи Майерс Ты подставил меня, Дракон!

Глава 8. Новая я

Сердце вдруг начинает колотиться где-то в горле — глухой, предательский стук.
Будто я подсматриваю за чем-то запретным.
Будто меня вот-вот поймают с поличным на месте этого немого, жадного вглядывания.

Но нет. Он меня не видит.

Дракон оборачивается не до конца — лишь полупрофиль, резкая, словно высеченная из камня линия скулы.
И… улыбка. Та самая. Кривая, обезоруживающая — та, от которой меркнет всё вокруг.
Но на этот раз она — настоящая.
И направлена не в пустоту, а на неё.
На девушку, будто сошедшую со страниц дорогого глянца.
Длинные каштановые волосы ловят лучи солнца и оно отражается в них, как в зеркале, а форма кадета сидит на ней так безупречно, что моя, сшитая на общем складе, рядом с ней — просто мешковатый балахон.

Даже отсюда, сквозь пыльное стекло, я вижу благородный блеск ткани. Дженна Мидвей, кадет третьего курса магического права, идет по двору с невозмутимой уверенностью королевы, осматривающей свои владения.
Две её спутницы — такие же безупречные, сияющие — следуют за ней в почтительном шаге, словно верная свита.

Прямо как в дешевой комедии про колледж.
Я невольно качаю головой, ироничная усмешка застревает где-то внутри.

Дженна подходит к Кассиану, и его улыбка не гаснет. Напротив, она становится мягче, теплее.
Он наклоняется к ней, подставляя ухо для шепота, и этот простой жест такой интимный, такой естественный, что у меня в животе холоднеет.
Одна из гламурных подруг уже закидывает удочку Эделю Арно, вторая смотрит на пару влюблёнными, преданными глазами, словно на божеств, сошедших с небес.

А потом Дженна звонко смеется, легонько бьёт ладонью по его груди… и повисает у него на шее.
Обвивает, как плющ. Прижимается всем телом, и каблуки приподнимают её так, что их лица встречаются на одном уровне. Кассиан не отстраняется.
Он… отвечает. Их губы смыкаются в долгом, неспешном поцелуе.

Фу.

Как это теперь "развидеть"?
А ведь всё начиналось так прекрасно: высокие облака, острые шпили академии, ощущение тишины и свободы.

Резиновые наконечники костылей противно скрипят по полу, когда я отрываюсь от окна.
Сердце все еще бьется слишком громко, но теперь это уже не тревога, а что-то другое. Пустота, наверное.

Теперь, когда я снова могу двигаться сама, мне нужно в уборную. Не откладывать.
Смотреть правде в глаза — вот мой новый девиз.
Я больше не Катя.
Эта новая оболочка, эта «Альва» — моя данность. Моя реальность.

Я уже знаю, что я блондинка. Но этого недостаточно. Нужно встретиться с собой лицом к лицу.

Толкаю дверь в туалетную комнату и… замираю на пороге. Дыхание перехватывает.

Потому что…

Я вижу себя. Впервые. Не мельком в темном стекле, не смутное пятно в отражении окна. А полностью. Откровенно. Большое зеркало, потрескавшееся и поеденное временем, висит прямо напротив входа, и в нём — незнакомка.

«Ну же, Катя, — шепчу я себе. — Ты чего испугалась? Это же ты».

Делаю шаг внутрь, и пол под костылями кажется зыбким. Подхожу ближе.

Бледное, почти серое лицо.
Ссадины затянулись, синяки пожелтели, но от этого я выгляжу не лучше, а только более… изможденной. Огромные, непропорционально большие голубые глаза смотрят на меня с немой осторожностью чужака. Я медленно моргаю. Они моргают в ответ. Неуверенно приоткрываю рот — и зеркальная девушка повторяет движение. Я поднимаю руку, опираясь на костыль, и касаюсь волос. Длинных, светлых, некогда, наверное, красивых, а теперь спутанных и сальных у корней. Неудивительно, после стольких дней в постели.

Казённая сорочка висит на мне уродливым балахоном, подчеркивая худобу.

И вдруг я улыбаюсь. Криво, но искренне. Зеркальная девушка отвечает мне той же неуверенной, но живой улыбкой.

Альва была красивой. Красивой, но бедной. Одежда со склада всегда велика, в ботинки приходилось подсовывать скрученные носки — в элитной академии с «бюджетниками» никто не церемонится.

Улыбка становится тверже. Главное — я встала. Я здесь. Умыться, вымыть эти соломенные волосы, найти хоть что-то по размеру — это уже ерунда, дело техники и времени.

Мне нужно вернуться. Вернуться к жизни. К учебе.

Взгляд сам падает на неуклюжие костыли и на ногу, которая пока не хочет сгибаться в колене. Даже с этими ограничениями… Поблажек мне никто не сделает, я это знаю. Значит, придется вгрызаться в учебники в два раза сильнее. Нельзя, нельзя дать ректору ни малейшего шанса отчислить меня за неуспеваемость.

И вдруг из груди вырывается короткий, почти истерический смешок. Я так мечтала об институте! Копила каждую копейку, отказывала себе во всем, грезила о высшем образовании, игнорируя увещевания воспитательниц «получить нормальную рабочую специальность" в колледже.

— Альва, ты встала?!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь на порывистый, полный изумления голос. В дверном проеме стоит миссис Абель. Её взгляд мечется между моим лицом и костылями в моих руках, а ресницы трепещут, как крылья пойманной бабочки.

— Да, — говорю я просто. — Сегодня.

— Боги великие, но это же чудесно! — она щебечет, влетая в комнату. — Нужно немедленно снять показатели! Я, право слово, думала, ты встанешь не раньше чем через неделю! Идем, идем, детка!

Я лишь криво улыбаюсь в ответ и, волоча костыли, плетусь за ней обратно к койке. Честно? Я уже умираю от усталости. Этот короткий марш-бросок до уборной выжал из меня все соки, словно из лимона. Я с облегчением валюсь на жесткий матрас, вытягивая непослушную ногу.

— Когда вы меня отпустите? — спрашиваю я прямо, глядя ей в лицо. — Я хочу вернуться к занятиям.

Лекарка, возящаяся с приборами у моей койки, хмурит лоб, и её лицо становится строгим, почти официальным.

— Чтобы вас отпустить, юная леди, я должна быть полностью уверена, что с вами все в порядке. Мы отвечаем за жизнь и благополучие кадетов, — произносит она заученную фразу.

«Ага, как же, оно и видно», — проносится у меня в голове. Я скептически изгибаю бровь, но кусаю язык. Спорить бесполезно.

Авена Абель щелкает переключателями, меряет пульс, давление, а данные аккуратно заносит в большую потрепанную тетрадь. Её движения резки и профессиональны. И вдруг… что-то меняется. Её пальцы замирают. Взгляд, скользнув по циферблату прибора, застревает на нем. Ровные брови взлетают к волосам.

— Не может быть… — вырывается у неё шепот, полный неподдельного, леденящего кровь изумления. Её лицо резко вытягивается, бледнеет. Она смотрит на меня так, словно видит впервые.

Глава 9. Выписка. Ура? Нет

— Что? — у меня вырывается хриплый, почти незнакомый голос. — Что не может быть?

Миссис Абель пугает.

Не своим видом, а внезапной, леденящей тишиной, в которой тонет привычный гул приборов и разговоры в дальнем конце общей палаты.

Авена Абель заставляет себя выдохнуть.

Щелчок выключателя звучит как выстрел.

Она откладывает прибор — тот самый, что только что оглушительно запищал, — и её пальцы, теперь заметно дрожа, тянутся к воротнику белого халата, бессмысленно его поправляя.

— Ничего, детка. — её голос льётся фальшивым мёдом, натянут и хрупок.

Она упорно смотрит в свою тетрадь, но я вижу, как у неё на виске бешено стучит жилка.

— Прибор, видимо, сломался. Надо отдать в ремонт. По всем показателям ты абсолютно здорова и можешь возвращаться к занятиям.

«Врёт».

Мысль вонзается в сознание холодной, отточенной иглой.

Она лжёт так же топорно и прозрачно, как в детстве лгала нам воспитательница, уверяя, что нашу дворняжку «забрали в очень хорошие руки».

Эта ложь сочится из каждого её слова, из каждого избегающего взгляда, из этой нервной дрожи в руках.

— Что вы увидели? — мой вопрос падает в тишину тихо, но она вздрагивает, будто от окрика. — Со мной что-то не так? Что-то не так с… магией?

Последнее — выстрел в полную темноту.

У нас, «бюджетников» из глубинки, магический потенциал почти никогда не проверяют — зачем?

Считается, что если он и есть, то ничтожный, пылинка.

Но что ещё может так всколыхнуть, так напугать опытную лекарку в стенах элитной академии боевых драконов.

— Хватит задавать глупые вопросы, Альва! — её голос внезапно заостряется, в нём звенит сталь и нетерпение. — Я сказала, ты здорова. Прибор сломан, и точка.

Меня разрывает изнутри.

Гнев, паника, жгучее любопытство — всё сплетается в тугой клубок под рёбрами.

Хочется вцепиться в неё, трясти, выбить правду.

— А как же моя нога? — осторожно начинаю я, но миссис Абель уже сметает вещи со стола. — Я же всё ещё на костылях?

Громкий, решительный хлопок — она захлопывает толстенную тетрадь. Берёт тот самый прибор, будто горячий уголь.

Её обычная, деловитая суетливость куда-то испарилась, движения стали резкими, рублеными, будто она отбивается от невидимых врагов.

— На занятия можно ходить и на костылях, Альва, — говорит она не глядя. — То, что ты поступила на бытовой факультет, не означает, что можно расслабляться. Напротив! Это один из важнейших факультетов. От вашей работы зависит, насколько слаженно будут работать артефакты, насколько вкусной будет еда в столовой и прочной наша одежда.

Я лишь изгибаю бровь. Что это?

Неуместный ликбез или отчаянная попытка заполнить пугающую паузу?

Авена уходит, с металлическим скрежетом задвинув ширму, я слышу её приказной тон.

— Отнесите прибор в ремонт.

Душу оплетает липкая паутина обмана.

Но сейчас я бессильна, чтобы узнать правду.

А что, если прибор засёк не магию?

А что, если он уловил искажение, несоответствие?

Уловил, что душа… не совсем та, что должна быть?

Это катастрофа. Я планировала, что мой главный секрет так и умрёт со мной. Тихо. Тайно.

***

Утром следующего дня меня выписывают.

Если быть точной — вежливо, но недвусмысленно выпроваживают. Пинок под зад, облачённый в форму бюрократических процедур.

Пока лежала, думала, пробуду здесь хотя бы неделю.
Оказалось, программа обязательного медицинского страхования в королевстве Дракея ещё короче, чем я предполагала. А уж для тех, кто вырос в сиротском приюте на окраине, её и вовсе будто не существует.


На мне та же поношенная форма, что и в день моего падения — она мятая и грязная.

Где её только держали?

До женского общежития идти недалеко, но из-за бесконечных, вымощенных древним камнем лестниц академического городка я плетусь туда целую вечность.

Каждый шаг на костылях — это пронизывающая боль, от которой темнеет в глазах, и сыплются искры.

Я стискиваю зубы, сосредотачиваясь на ритме: скрип-удар, скрип-удар.


Преодолев последнюю, самую высокую ступеньку, я, наконец, оказываюсь у знакомой двери с выцветшим номером.

Из кармана пиджака достаю ключ — обычный, на холщовой верёвочке, с деревянной биркой.

Соседки должны быть на занятиях.

Слабая волна облегчения: будет возможность прийти в себя, спокойно осмотреться и наконец-то смыть с себя липкий запах больницы.

Душ, конечно, общий на весь этаж, но мне, выросшей в детском доме, не привыкать.

Открываю дверь. И замираю на пороге.
В комнате… только две кровати.

Я моргаю, снова смотрю. Нет. Не может быть.
Я точно помню: моя кровать стояла у дальней стены, под окном. А под ней — старый, потёртый чемодан со всем, что у меня есть в этом мире.
Теперь там пусто. Совершенно, абсолютно пусто.
Куда…
Куда же всё делось?

Глава 10. Выбор

Стискиваю перекладины костылей так, что дерево впивается в ладони.

Ярость поднимается по горлу, затмевает разум.

Они что, меня уже списали?

Как бракованный товар?

Нелюди.

Господи, да кто они вообще?! Ящеры. Допотопные, холоднокровные, возомнившие себя венцом творения.

Резко разворачиваюсь. Боль простреливает колено. Ректор. Сейчас же к ректору.

Но в дверном проёме, буквально натыкаясь на меня, возникает запыхавшаяся тень. Полноватая женщина, опираясь о косяк, ловит ртом воздух. Память услужливо подсказывает, что это миссис Лунар, комендант женского общежития.

— Ренар! А я-то думаю, куда ты подевалась из палаты! — выдыхает она, вытирая платочком вспотевшее лицо.

— Добрый день, миссис Лунар. Меня выписали только что. А где моя кровать? — голос звучит ровно, я призываю на помощь всю свою выдержку. Киваю на пустующее место.

Комендант заглядывает в комнату за мою спину, её грудь тяжело вздымается.

— Так, на первый же этаж перенесли! Декан Элрик с разрешения ректора, распорядился. Сказал, тебе так удобнее будет, пока не окрепнешь.

Ярость, что секунду назад бурлила, как лава, вдруг застывает странной тяжестью в желудке. Хочу переспросить, но сжимаю губы. Альва была доверчива. Альва была мила. Любая моя подозрительность сейчас будет фальшью.

Эта... забота. Она словно гвоздь, вбитый в шестерёнки моего механизма. Всё скрежещет и встаёт. Разве в этом мире, где «золотые детки» могут разбить тебя о мостовую ради забавы, есть место для такого?

— И чтоб ты к нему направилась, как только выпишут, — продолжает миссис Лунар, и в её голосе прорывается искреннее сочувствие. — Пойдём, я помогу спуститься. Лестница-то крутая.

— Н-не надо, — машу рукой. — Я отдохнула.

— Да брось ты! Я всем, каждой из вас твердила: не лезьте вы к этим драконам. Но кто ж слушает-то?

Её слова падают на благодатную почву. В памяти Альвы нет ни единого плохого слова о круглолицей комендантше. Доверие, нежданное и непрошеное, тихо шелестит где-то внутри.

Спускаться с помощью действительно легче. Но когда я представляю себе бесконечные пролёты до кабинета декана на третьем этаже Академической башни, колено, ноет в унисон со страхом.

Я уже говорила, что ненавижу лестницы? Так вот, теперь я ненавижу их, как личных врагов.

И всё же человек — живучая скотина. Кряхтя и закусывая губу, я добираюсь до массивной дубовой двери с табличкой «Декан факультета. Освальд Элрик».

Ну, если его не окажется на месте...

— Войдите, — раздаётся из-за двери строгий, низкий голос. Он парализует на миг. Я ещё не стучала.

Открываю дверь и захожу внутрь. Меня встречает просторный, аскетичный кабинет. Ничего лишнего: книги, карты, тяжёлый стол. И он. Центр гравитации этой вселенной. Сидит в кресле спиной к огромному окну, залитый холодным светом, и, кажется, будто не комната его вмещает, а он милостиво позволяет пространству существовать вокруг себя.

Волосы цвета старого серебра собраны у затылка. Холодные серые глаза, изучающие меня с безразличной точностью профессора. Безупречный тёмно-синий мундир с серебряным шитьём. Перед ним — стопка бумаг. Моё личное дело лежит сверху.

Сердце колотится где-то в горле, но я делаю непроницаемое лицо. Просто смотрю. Не отвожу взгляд и не опущу первой.

— Мисс Ренар, — произносит он. Голос бархатный, без единой трещинки эмоций. — Вы демонстрируете удивительную живучесть.

— Это комплимент, сэр? — мой собственный голос звучит хрипло.

Его тонкие брови едва заметно ползут вверх. Неожиданный, но неинтересный экспонат под стеклом.

— Констатация факта. Не больше. А ещё поразительно упрямы. Любая другая на вашем месте согласилась бы с решением ректора. Но не вы.

«И вам было бы спокойнее», — досказываю я про себя. Вслух говорю:

— Боюсь, мне неловко вас разочаровывать. Но я пока в сознании и желаю учиться здесь.

Его взгляд скользит по костылям, по моему помятому виду. Ни жалости, ни вины. Только анализ.

— Присядьте. Каковы прогнозы вашего состояния?

Кивнув, ковыляю к стулу. Сажусь медленно, чтобы не навредить ноге.

— Буду ходить. Пока — так. Миссис Лунар сказала, вы меня ждёте. По какому вопросу?

— Я пригласил вас, чтобы определить ваш дальнейший статус в академии «Искони».

Молчу, давая ему продолжать. Детдом научил меня не доверять ласковым словам и увещеваниям, а ещё молчать и слушать.

— «Искони» готовит орудие империи. Боевых драконов, офицеров, тактических магов. Даже второстепенные факультеты обязаны соответствовать минимальному физическому стандарту. Полевые выходы, строевая подготовка, основы телесной магии. Вы, как я понимаю, теперь к этому неспособны.

Вот оно. Лёгкое, почти изящное решение проблемы по имени «Альва Ренар». Не приказ об отчислении из-за скандала, а выискать более весомую причину.

— Значит, меня отчислят, — констатирую я, вибрирующим от обиды голосом.

Освальд Элрик медленно откидывается в кресле. Складывает пальцы домиком. Смотрит не на меня, а сквозь меня.

— Да. К сожалению, выбранное вами направление не подходит для обучения такой, как вы. — он делает паузу. — Поэтому, — продолжает он, и его голос обретает стальную ясность, — вам предлагается перевод. На специальность архивного дела. Там нет физических нагрузок. Вы сможете восстановиться и при этом получить столь желанное образование.

На это направление брали в основном тех, кто не поступил, но очень желал здесь учиться. Понятн, что желающих рыться в кипах бумаг, в подвале, а кафедра находится именно там, не было, оттого тотальный недобор компенсировали именно так. Кафедрой заведует земляной дракон сэр Арлстон, и свет ему, собственно, не очень-то и нужен.

— У меня есть выбор? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Его губы чуть тронулись. Это не улыбка.

— Всегда есть выбор. Вы можете отказаться и покинуть стены «Искони» по собственному желанию. Можете остаться на артефакторном направлении, но быть отчисленной. Или присоединится к архивному делу и тихо доучится.

Лучшие решения не для меня. Для них. Чтоб глаза не мозолила. Чтоб не напоминала.

Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок. Внутри что-то смыкается, твердеет. Как стальная пружина.

Отказаться — значит сдаться. Значит, дать им стереть себя. Принять перевод — значит стать невидимкой. Призраком в закоулках.

— Сколько у меня времени обдумать сложившуюся ситуацию?

Глава 11. Нетакуся

Если отбросить панику и несбыточные мечты, то выбор мне предоставили не самый отвратительный.

Архивное дело.

Там обучают будущих картографов, хроников и писарей-клерков. Основа королевской идеологии — переписывать историю, представляя военные кампании в выгодном свете. Тихая, пыльная контора, где можно затеряться и никому не мешать.

Тяжело вздыхаю и поднимаю глаза к небу. Сэр Элрик дал мне времени не больше, чем требуется, чтобы привести себя в надлежащий кадету внешний вид.

Но вместо того чтобы пойти в женское общежитие, я, спустившись во двор, медленно бреду к старой скамье у стены. Двор пуст. Тишину нарушает лишь далёкий крик каких-то птиц.

Я сажусь, впиваясь пальцами в холодное дерево, и пытаюсь дышать. Глубоко. Раз другой. Горный воздух, острый и чистый, обжигает лёгкие.

Нужно привести мысли в порядок. Нужно…

Чёрт!

Кулак со всей силы обрушивается на скамейку. Боль отдаёт в костяшках, но это хорошо. Это отвлекает.

Всё так. Архивное дело. Доучиться. Получить тихую, никому не нужную работу в каком-нибудь провинциальном отделении. Выжить. Это логично. Это разумно.

Тогда почему внутри всё сжимается в один тугой, тошнотворный ком?

Меня мутит, будто я проглотила комочек в манной каше.

Альва поступила на бытовой факультет, желая стать артефактологом.

Гениально, если вдуматься. На заводах по сборке простых артефактов — вечный недобор. Мужчины смотрят на эту работу свысока: мол, копеечная, не мужская, без перспектив. Туда идут только женщины. Альва продумала всё: и заводское общежитие, и бесплатное питание в столовой. Она, такая же сирота, как и я, могла надеяться только на себя. И сделала ставку на стабильность, на этот жалкий, но надёжный «соцпакет». Умничка. Настоящая умничка.