Сказ Ания Бирюза кикиморы

Часть седьмая. Плач болотной девы

Клятвопреступная, убийственная ночь не исчезла с первыми петухами. Она лишь затаилась среди влажной травы и кочек, свернувшись ядовитым змеем, вновь ожидая своего часа. Туман над болотом осел, сгустившись настолько, что казался плотной, осязаемой стеной из белого киселя.

И в этой молочной пелене начало происходить то, от чего даже самый закоренелый нехристь осенит себя крестным знамением.

Из чёрной топи показалась тонкая девичья рука. Такая бледная и сахарная, словно крылышко лебединое.

Следом всплыли острые плечи и точёное личико, коим в своё время так любовался каждый парень в деревне. Теперь оно иссохло и осунулось. И всё бы ничего, если б не жуткая сиреневая полоса, расчертившая нежную кожу от ключицы до самого подбородка.

Огромный чёрный ворон спикировал на поваленную берёзу, потоптался на месте. Зябко перебрал крыльями. Круглый жёлтый глаз внимательно уставился на бездыханное тело.

— Кар! — укоризненно выдала птица.

Мёртвая девушка открыла остекленелые глаза, тяжело вздохнула, заставив болотную жижу на мгновение разойтись в стороны.

Чудным и непривычным показался ей мир вокруг. Яркие прежде краски подёрнулись пылью, став тише и глуше. Запахи исчезли, уступив место могильному холоду, разъедавшему всё внутри. Боли Марья не чувствовала, одну лишь пустоту и гулкий ветер, свистевший в сквозной дыре, оставшейся на месте любящего сердца.

— Тяжко во тьме да стуже. Ноженьки совсем иззябли... тихо в груди, не трепещет ничего боле. И некому за меня помолиться, некому оплакать... — Едва слышный потусторонний вздох эхом разнёсся над топью.

— Кар! — согласилась птица.

— Думала, что сильней настоящей любви ничего на свете нету. А вона как вышло. Предал меня друг единственный... — Печально думала девушка, разглядывая блеклый мох и тину перед лицом.

— Кар! — Ворон сердито подпрыгнул на месте, щёлкнув острым клювом.

Ломаным движением руки девушка рванула с шеи бирюзовые бусы. Нить, скреплявшая гирлянды бирюзовых шариков, надломленно треснула.

Изогнув кисть под неправильным углом, она палкой выставила её вверх, ожидая, когда птица возьмёт украшение. — Отнеси в деревню, батюшке. Пусть отыщут, пусть заберут покуда кикимора проклятая не вернулась. Не хочу доставаться пиявкам да трясине.

Бусины бежали вниз с порванной нитки, грозя утонуть в болотной жиже, но умный ворон успел поймать один конец. Едва украшение легло в чёрный клюв, птица сорвалась с места, не замечая, что бусины одна за одной терялись в туманной мгле, простиравшейся под сильным крылом.

В два счёта преодолев лесную чашу, птица вылетела на простор цветущего поля, ещё несколько недель назад гудевшего от праздничных купальских костров. Минуя сонную реку, одетую в туманные белые шелка, ворон летел прямиком в деревню, не замечая, что бусин на белой нитке почти не осталось.

Лютояр проводил его заинтересованным взглядом. Редко кому удавалось приручить вестника ночи. Но эта особь явно исполняла чью-то волю. Из клюва пернатого поочерёдно сыпались какие-то мелкие предметы.

Нагнувшись к траве, Лютояр увидел, как бирюзовые бусины уходили в сырую землю лишь для того, чтобы через мгновение, пробив слой дёрна и прелых листьев, вверх устремились тонкие, но крепкие стебли. На их кончиках набухали тугие бутоны цвета после грозового неба.

Через несколько мгновений поляна преобразилась. Десятки соцветий с алыми крапинками на лепестках раскрылись навстречу тусклой утренней заре. Цветы пахли не мёдом и не свежестью. Лютояр мгновенно узнал густой сладковатый запах увядания. Аромат девичьего горя и тоски был для купальца слаще любого вина, острее любого кинжала.

Сколько раз доводилось ему сманивать заблудшую душу, но не затем, чтоб причинить вред — наоборот. Страдавшая дева любит отчаянно, целует как приговорённый к казни грешник. В ней бушует такая всепожирающая страсть и неконтролируемая энергия, какую не смогла бы дать ни одна счастливая женщина. Надо было только знать, за какие ниточки дёргать. И Лютояр знал эту науку как никто другой. Даром что ли он — древний дух, испокон веков помогавший людям очистить тело и душу.

Он шёл по следу, вымощенному живыми цветами, подобно гончей, спущенной с поводка. Бирюзовые проводники, расстилаясь по полю, уводили в самую чащу, исчезая вдали.

Немного погодя Лютояр ступил на топкий берег и замер. Сапоги духа стояли твёрдо и ровно на неспорой почве, будто его крепкое, жилистое тело ничего не весило. Алые, пышные кудри купальца, заигрывавшие с редким ветерком, казались живым пламенем.

— Вот как... — прошептал водник, опускаясь на одно колено и касаясь нежного, почти ледяного лепестка. — Значит, ты звала на помощь.

Из трясины послышался тяжёлый вздох.

Не долго думая Лютояр зажёг в ладонях багровое пламя. Под его горячим напором болотная жижа расступилась, являя на свет бледный женский силуэт.

— Давно заплутала, девица?

Лютояр склонился к безжизненной фигуре, чьи волосы толстыми змеями разметались вокруг головы.

Синие губы не могли произнести ни звука, но мысли утопленницы были громче любого крика. Лютояр читал их так же легко, как волшебные цветы в полевой траве.

— Кто ты, молодец добрый? Уходи по добру по-здорову, пока не выела сердце твоё, пока очи ясные не выцарапала.

Тихий мужской смех разнёсся над топью. — Чтобы меня одолеть, мало заложным покойником стать. Надобно силу древнюю в крови иметь.

Лютояр наклонился ближе к тёмной топи: — Лучше скажи, кто обидел незаслуженно? Почему у кикиморы в зубах оказалась?

— Не по своей воле пришла. — Выдохнула мысль утопленница.

Купалец сощурил диковинные очи. Прислушался к болотной жиже.

— Да ну, а мне вот природа другое шепчет. Говорит сама мушка в паутину угодила.

Из потускневших глаз девушки выкатились две крупные слезы. Потусторонний мысленный голос ослаб, став сродни дуновению ветра. — Макар... Мы в город шли... Счастье... новое строить. А вышло так, что здесь моя смерть началась...

Лютояр внимательно огляделся. Нагнулся и провёл большим пальцем по длинной ране, оставленной кинжалом на шее Марьи. — Оно и видно. Чего ради кикиморе отдал? Жизни красивой захотел али злато?

Девушка застонала, безуспешно пытаясь пошевелиться. — Сговор чёрный... был. Разменял любовь... на самоцветы. А я акромя счастья ничего и не замечала.

Внешне ничего не поменялось. Ни один мускул не дрогнул на мертвенном лице. В то время как в заледеневшей груди Марьи огненным, колючим вихрем закручивалась обида, плавно перетекая в самую настоящую ярость.

— Или видеть не хотела, — подытожил Лютояр.

— Коли бранить меня пришёл, оставь. Мне людская мудрость уже без надобности.

— Так то людская, — задумчиво рассудил Лютояр, заговорщически глядя на девушку. — А ну, вставай!

В ответ Марья вновь жалобно вздохнула. — Тяжёл саван болотный, густой ил на волю не пускает.

Водник раздражённо хмыкнул. — Коль захочешь покоя, силы найдёшь. А нет — так торчи тут как гнилая осина, кикимору дожидайся. Она из души твоей последние крохи высосет.

Купалец звучно щёлкнул пальцами, заставив жижу вокруг съёжиться.

С тяжким стоном из тины выпросталась ещё одна бледная рука. Голова девушки поднялась со второй попытки, резко и неестественно. Некогда пышные волосы тяжёлой тряпкой упали на спину.

— Нет. Не человек ты. Али бес проклятый, али сам лукавый.

Лютояр громко расхохотался. — Э нет, милая, меня к вашим богам не примешивай. Мы, духи, сами по себе.

Двигаясь рвано, точно марионетка, девушка выбралась на твёрдую почву. Некогда нарядное платье было сплошь в тёмных пятнах и дырах. Изорванный подол едва заметно качался на ветру.

— Веди меня, дух. А куда — уж всё равно.

Лютояр оценивающе посмотрел на добытое сокровище, затем на светлое утреннее небо и решительно покачал головой. — Так ты, чего доброго, и лесную нежить, и встречных людей взбаламутишь. Полезай-ка сюда!

Властным жестом купалец выставил вперёд руку с крупным опаловым перстнем. Жуткая, нечеловеческая сила накинулась на Марью, сжимая в тиски и подталкивая вперёд. Мир вокруг скрутился в тугую спираль, желудок подкатил к горлу, а затем наступила мрачная тишина.

Одним ярким огоньком долетел Лютояр до речки Выленки, что вилась мимо церкви, огибала Веждин и впадала в реку более серьёзную и бурную.

И в раздольных реках и речушках вроде местной княжил свой водяной. Всех их знал Лютояр, со всеми старался мир держать. Такая уж доля у водника: кому-то верховодить в одном русле, а кому-то каждого в единую нить сплетать и порядок блюсти.

Водяные купальца по-своему уважали, кое-кто даже побаивался. В ответ Лютояр старался тешить ершистый характер подводной нежити и часто являлся с добрым подарком. А норов у речных и озёрных владык был ух какой непростой — обидчивый да злопамятный. Одним словом, склочные создания. Недаром выше собственного водоёма не поднимаются.

Собираясь навестить представителя местной вреднохарактерной нежити, Лютояр сходу нырнул в прохладные речные глубины.

Терем из речного песка и камней нашёлся быстро. Его желтоватые бока выглядывали из густых водорослевых зарослей.

Завидев приближавшегося купальца, русалки встрепенулись, побросали вышивание и шитьё и бросились в разные стороны. Одна часть побежала звать отца, вторая прильнула к Лютояру. — Порадовал, касатик, пришёл, — молвила одна, накручивая на палец изумрудную прядь. — Идём с нами хороводы водить! — резво крутанулась на месте вторая. — Ноченька сегодня лунная предвидится, водица так и шепчет.

Лютояр кривовато ухмыльнулся. — На сей раз по делу явился. Отца вашего сыщите лучше. — Тута я, — с глухим бульканьем из недр терема выплыл речной хозяин. С виду больше похожий на помесь сома и гигантского слизняка, чем на человеческое существо. — Говори, с чем пожаловал.

— Приюти душу, даром отдаю. — Лютояр тряхнул рукой, одетой в перстень, и на речной песок выпала Марья.

Большие глаза, утратившие свой былой блеск, но не остроту взора, с удивлением разглядывали собравшихся вокруг. Девушка открыла рот, но вместо крика выпустила лишь большой пузырь.

Чудно и невозможно показалось ей вдруг стоять на дне реки, вбирая толщу воды полной грудью и не чувствуя при этом ни боли, ни влаги. Будто чистым воздухом дышится.

— Станет дева, без вины и времени убиенная, тебе доброй женой али дочерью, — торжественно закончил купалец.

Марья и водяной глянули друг на друга, и у обоих нехорошо засвербело внутри.

— Э нет, и не уговаривай! — забулькал водяной. — Я давеча уже одну спрятал по твоей наказке, теперь вот носа из терема показать боюсь. Чернооковы прислужники день и ночь по реке ищут! Дочки уж почитай какую неделю луны не видели, на бережку не резвились. Хватит с меня.

— Я ведь и заставить могу. — В ладони Лютояра ярко заплясал белый огонь.

— А делай как хошь, только я от своего не отступлюсь. Всё одно пропадать.

Купалец грозно скрипнул зубами, потушив магию. — Свору Черноока я по ложному следу увёл, так что можешь жабры распустить. На время. А вот что в помощи откажешь, не ожидал.

— Возьми её, владыка. — От сквозного окна навстречу шагнула женская фигура. Отличие её от остальных русалок сразу бросалось в глаза. Величие и стать читались в каждом плавном шаге. Две тяжёлых светлых косы покоились на прямых плечах. Шею незнакомки украшали бусы из крупной бирюзы, такие, как ещё недавно носила сама Марья.

Женщина подошла почти вплотную, склонила голову, разглядывая дар Лютояра, от чего жемчужные подвесы возле её лица медленно качнулись. — Чувствую, хорошая девушка. Будет тебе доброй дочерью.

— Ну, если уж сама светлая мне волю глаголет... Так и быть. — Водяной влажно причмокнул губами. — Дай слово, водник, что Чернооковы ищейки сюда больше ни ногой.

Лютояр, немного поразмыслив, кивнул. Женщина облегчённо улыбнулась, будто здесь и сейчас решалась не чья-то судьба, а её собственная. — Спасибо. — Прошептала она одними губами в сторону купальца.

Затем светлая развернулась к Марье и бережно обняла. От женских рук шло ласковое, почти материнское тепло. Постояв так с минуту, она отошла. А у Марьи будто огромный ком ледяной грязи рассосался в животе. Движения её стали легче, естественнее, странное сквозящее чувство в груди растаяло.

Лютояр присвистнул, затем с горечью произнёс:

— Яркий цветок загубили ироды.

— Легче стало, душенька? — Одна из русалок поднесла Марье зеркальце на длинной костяной ручке.

Из отражения смотрела незнакомка. Мертвенная бледность и потухший взгляд никуда не делись. Но синева ушла с губ и щёк. Жуткий шрам от ключицы до подбородка выглядел плоской тёмной полосой. Волосы стали чистыми, однако всё так же висели жёсткими верёвками, прилегая к чистому, но выцветшему платью.

— Чем смогла, дитя. Уж не обессудь. Против смерти много силы требуется, а я сейчас не могу тратить с горяча. — Женщина нежно погладила свой раздувшийся живот.

— Кто ты? — спросила Марья, как зачарованная, следя за её ладонями.

— Я воплощаю всё то, что у тебя несправедливо отняли. — Уклончиво ответила женщина. — А тебе надо имя другое выбрать. Человеческое боле не годится.

Русалки наперебой начали перечислять известные им имена: Забвена! — кричали одни. Жемчужа! — гнули своё другие. Водия! — надрывались третьи.

— Меня к ней полевые цветы привели. Такие вот, как твоя бирюза. — Лютояр подбородком указал на бусы, оплетавшие шею беременной.

Женщина загадочно улыбнулась. — Полией будешь.

Остальные русалки запрыгали, захлопали в ладоши и принялись водить вокруг Марьи хоровод.

Лютояр внимательно взирал на преобразившуюся жертву человеческого корыстолюбия и вдруг молвил: — Отомстить хочешь?

Русалки замерли, мигом оборвав танец.

Марья гордо вскинула голову. — Кому мстить-то? Отцу родному, что блага хотел? Степану или Агафье, которые добра желали? Али себе, за глупость?

Имя Макара Марья старательно обходила стороной даже в мыслях.

— Тому, кто предал. — Подсказал Лютояр, проведя большим пальцем по собственному горлу.

Марья горько поджала губы. — Не желаю я зла. Он и так человек несчастный.

Лютояр вскинул огненные брови. — Нет у людей ни гордости, ни самоуважения.

— Гордость и любовь порознь живут. Разве не знаешь? — В тон ему ответила Марья.

— Духи никого не любят, потому и существуют веками.

Лютояр соврал. Духи умели любить как никто другой, однако себе он строго-настрого запретил смотреть в сторону этого чувства. Век человеческий короток, а дальше что? Одна сплошная боль и тоска по ушедшему. Уж лучше каждую луну мавок и русалок менять. Так оно спокойнее.

А Марья думала о том, как странно и страшно оборвалась её некогда счастливая и предопределённая жизнь, затем лишь, чтобы начаться заново в песчаных глубинах Выленки.

Часть восьмая. Всему виной бирюза

Стеклянная рюмка звякнула о стол, ножка подломилась, окропив выскобленное дерево крошечной россыпью осколков. В торжественной тишине убранного к свадьбе дома хруст прозвучал особенно гулко.

— Это жизнь моя ломается. — Захмелевший взгляд Василия Федотовича был устремлён куда-то в глубь себя, наблюдая, как мимо, со скоростью брюхатой бабы, протекают мысли, одна чернее другой.

И показалось вдруг Выльскому старосте в предрассветный час, что и нехоженые дорожки, разостланные специально для молодых ко второму дню, и нарядные рушники над дверями печально и даже как-то укоряюще глядели на него, обвиняя в глухоте к желаниям единственной дочери.

— Где она теперь, сердешная? Неужто ты, Катенька, от глупости моей её раньше срока прибрать решила? — пробормотал себе под нос безутешный отец и налил очередную утешительную порцию, в сотый раз припоминая события недавнего вечера.

Волноваться за дочь Василий Федотович начал не сразу. Изначально Степан подсказал, что-де поплохело Марье и пошла она на воздух охолонуться. Да только время шло, а место невестино всё пустовало. Василий Федотович выглядывал алое платье в стае галдящей молодёжи, примечал всякий чёрный локон среди гостей и за уличным столом. Но то всё было чужое, не Марьино.

Когда со своего места поднялся весёлый дружка и громко возвестил: — Злато с золотом сливалось, жемчужина с другою скаталась. Пора б молодым и ложе брачное уважить! Богатый подклет для них застелили.

Марью хватились и все остальные. Забегали по дому, прошерстили сад.

Сбывались худшие опасения Василия Федотовича: девушки и след простыл. Смотреть в глаза Степану мочи не было.

Брошенный жених сидел белее скатерти и молча перебирал в руках нарядный пояс.

— Говорила я, что браковка эта и мизинца твоего не стоит! — Сквозь толпу односельчан, обступивших хозяина дома, протиснулась его сестра, не взлюбившая Марью с того самого момента, как сговорились об их с её братом свадьбе.

— Цыц ты, Матрона, без тебя тошно! — Урезонил её Василий Федотович. — Может, случилось чего, а ты сразу помои лить.

На счастье, в этот самый момент через окно в избу с боем ввалились двое мальчишек. Один из них протягивал на вытянутой руке золотое обручальное колечко. Степан сразу узнал его и живо подставил ладонь.

— Где нашли? — сурово спросил Василий Федотович.

— Там, не далече, у плетня. — Парень вытер рукавом вздёрнутый нос. — Не серчай, дядька Василий, но думается нам, что цыгане Марью увезли.

Не только изба, но и сад, и улица, и даже дальняя река — всё замерло, переваривая новость. Степан резко вскинул голову, оторвавшись от созерцания единственной вещи, оставшейся от невесты. — Почём знаешь? Али сам видал?

— Марью я ранее нечистых приметил, а потом они в той стороне долго крутились, особенно тот, страшный с медведем.

— Ну, стерва! — закипел Выльский староста. — Поймаю — живого места не оставлю! Кто на праздник цыган звал? — громыхнул его сердитый голос по избе.

Рыжий Никола стушевался, но ближайшие товарищи вытолкнули его вперёд. — Снаряжайся, пойдёшь значит с нами дочку мою вызволять.

Никола слабо кивнул. Рядом с ним выступило ещё несколько неравнодушных парней покрепче.

— Не волнуйся, дядька Василий, воротим Марьюшку и этим объясним, чтоб не повадно было на Выльских девушек рот разевать. Во имя господа нашего, за Макаркину честь отомстим. — Пообещал Андрон, местный парень богатырского телосложения. Набожный и отзывчивый, он служил при храме, пел в клиросе и не раз помогал нуждающимся односельчанам: кому крышу починит, кому плетень поправит, а кому и погреб выкопает. Помнится, с Макаром, кузнецовым подмастерьем, лучшие друзья были.

— Степанушка, не ходи, плюнь ты на малахольную! Цыгане опасные, околдуют, ограбят, убьют! — в отчаянии крикнула Матрона, когда брат решительно оторвал её пухлые руки от своих плеч и отодвинул в сторону.

Зарыдав подобно плакальщице на похоронах, Матрона без сил опустилась на лавку.

Мужчины отправились готовиться, за ними из избы потянулись и все остальные. Чувство порванного праздника неприятным миазмом рассеивалось среди хмурых сельчан.

Вооружались спасители кто чем мог, в ход шли вилы, дубины, топоры и даже молотки. У местного охотника отыскалось целое ружьё.

Грозный отряд в десять человек бодро шёл по главной дороге вслед за цыганами.

Настигнуть окаянных удалось лишь через несколько часов. Табор разбил лагерь в низине, отделённой от Веждина широкой лесной полосой.

Оскорблённых Выльцев кочевой народ приметил не сразу. Вокруг самодельных шалашей горели костры, крытая телега стояла распряжённой, довольная лошадь щипала траву неподалёку. Медведя и его урсара видно не было. Усталые люди сидели у огня, тихо напевая на родном языке. Но краше всех сияла молодая цыганка. Лёгким мотыльком она порхала меж костров и шалашей, напевая на своём родном языке. Её голос, грудной и тягучий, расстилался вокруг как туман, его ласковые ноты достигли слуха Андрона. Тело его непроизвольно развернулось в сторону песни.

Девушка танцевала, и её юбка взлетала, как яркий павлиний хвост. Набожный Андрон не мог отвести глаз. Он жадно смотрел, как отблески костров играют в её волосах, как звенят монеты на поясе и запястьях. Цыганка была воплощением знойной летней ночи, где звёзды сами ложатся в ладони и кажется, нет ничего невозможного — протяни руку и получишь счастье.

Не гоже доброму человеку на распутных девиц зенки таращить, — напомнил себе Андрон завет отца Епифана и заставил собственную голову смотреть в другую сторону.

— Кто такие? — Грозно спросил молодой цыган, вырастая из сгущающейся тьмы.

— Вы давеча на свадьбе пели? — Так же грозно ответил Выльский староста, выступая вперёд.

— Допустим. — Цыган сорвал травинку, небрежно сунул в рот. — Да только там, мил человек, все довольны остались.