Sibadi Мало

Он никогда не вел себя как фанатик – в его словах всегда звучало глубокое, почтительное уважение к другим, и это заставляло меня верить ему еще больше. Я видела в этом не просто воспитание, а широту души, которую он открывал только мне.

Он впускал меня в святая святых – рассказывал о семье в которой рос, об отношениях между ним и отцом . О том, как тот обращался с его мамой , что для него было крайне болезненным.

Рассказывая об отце, он будто заново переживал те удары, и я чувствовала, как его голос тяжелеет от горечи. Все что сейчас отражалось в его действительности было выковано в тяжелом детстве. Мальчик, росший в тени холодного и несправедливого отца, слишком рано узнал вкус страха. Он усвоил опасный урок: мужчина – это тот, кто подчиняет, а любовь – это слабость, за которую бьют. Он стал человеком, который наносит удар первым – лишь бы не дать кому-то другому подойти слишком близко к его израненной, кровоточащей душе.

Один вечер врезался в память особенно остро, оставив на сердце неизгладимый след.

Мы разговаривали по видеосвязи, когда он вдруг замолчал, и его взгляд стал глубоким, сосредоточенным. Он произнес:

– Мне нужно несколько минут. Пришло время молитвы.

– Конечно , созвонимся позже ,– ответила я , уже познакомившись с его жизнью.

– Останься, я не долго , – неожиданно произнес.

Он не отключил звонок, и я осталась там, за тысячи километров, безмолвным свидетелем. Видеть через экран, как он совершает намаз, стало волнительно . В этот момент во мне поднялся настоящий шквал эмоций – трепет, смешанный с благоговением и щемящей, до боли, нежностью. В его движениях было столько искренности и чистоты, что я едва дышала. Я чувствовала, как он впускает меня в самую интимную часть своего бытия. Молитва – это разговор с Богом, и то, что он позволил мне «присутствовать», стало для меня высшим признанием.

Именно из таких мгновений в моей голове складывался пазл: он не играет, он действительно дорожит мной так, как умеет только он.

Я слушала его часами, до краев наполненная светом – верила, что моего тепла хватит, чтобы залечить его шрамы. Я мечтала доказать ему: мир может быть другим, что можно доверять , можно быть самим собой , а не казаться кем-то , и не играть роли , чтоб его принимали таким, какой он есть.

Я не понимала тогда, что он не искал исцеления – он искал того, кто не отпрянет от его внутренней тьмы. Я видела в нем раненую душу, а он видел во мне свет, который его одновременно манил и пугал до онемения, до дрожи.

После одного из его бесконечно долгих рабочих дней, когда мы почти не слышали друг друга, он позвонил поздно вечером.

Голос был уставшим, севшим.

– Ты скучала? – спросил он, и в этом вопросе было столько затаенного желания быть нужным.

Я не стала говорить банальных слов. Я ответила шепотом, но этот шепот прозвучал громче крика:

– Мне вас мало.

– Ты не понимаешь , что делаешь со мной.

Это слово повисло в пространстве, как молитва или приговор.

Сказать «МНЕ ТЕБЯ МАЛО» – значит признать, что он стал моим кислородом, моей единственной потребностью.

В этом «МАЛО» было всё: и признание в любви, и тоска, и готовность отдать всё, что у меня есть.

Его это зацепило так глубоко, что стало нашим паролем. С тех пор это слово преследовало его, стало нашей молитвой и нашим проклятием.

Позже он часто повторял, что это было самое сильное признание в его жизни.

Думаю, в последствии для него это стало наркотиком и одновременно – смертельным, парализующим страхом перед ответственностью за мою душу.

Именно это «мало» в итоге и привело нас снова в Абхазию.

Когда в конце мая я собралась к родным, он, подчиняясь какому-то стихийному порыву, отменил все важные планы и сорвался следом.

Это казалось безумием, лихорадкой, но он больше не мог и не желал бороться с этой тягой. Мы летели навстречу друг другу, ведомые этим общим «мало».