Полная версия:
Жанна Шульман Присвоение
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Через два года, в июне, на ресепшене Дома ожидания появилась женщина с мальчиком лет двух за руку — Вера не сразу узнала обоих, потому что дети в этом возрасте меняются стремительно, а лицо матери помнилось смутно, лишь как одно из десятков похожих лиц за годы работы.
— Вы Вера Николаевна? — спросила женщина. — Мне сказали на входе. Мы, наверное, вас не помним, а вот я хотела просто... — она замялась. — Мы Тёму пришли записывать в очередь на второго, и я вдруг подумала, что вы, может, до сих пор здесь работаете, и что надо было хотя бы раз сказать спасибо не формально, а по-настоящему. Он до сих пор, когда не может уснуть, просит спеть ту песню — мы её так и не смогли повторить точно, честно говоря, но пытаемся.
Тёма — уже не Тёма, судя по всему, а какое-то другое, настоящее имя, которое Вера постеснялась переспрашивать, — смотрел на неё снизу вверх с обычным детским равнодушием к взрослым разговорам, не узнавая, разумеется, ни лица, ни голоса, ни тем более той женщины, что одиннадцать недель была для него всем миром, прежде чем этот мир по всем правилам, законно и справедливо, стал принадлежать кому-то другому.
Вера присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне, и тихо, вполголоса, напела первую строчку — ту самую мелодию, что мать когда-то пела ей самой, а она — одиннадцати неделям чужого, ставшего родным по чьей-то счастливой случайности мальчика.
Тёма перестал вертеться и на секунду замер, вслушиваясь, — без всякого узнавания, просто потому что в мелодии было что-то, что тело помнило лучше, чем помнила голова.
— Надо же, — сказала мать удивлённо. — Он затих. Обычно он на улице ни на кого не реагирует так.
Вера ничего не ответила на это — просто улыбнулась, поднялась с колен и пожелала им удачи с очередью на второго, зная то, чего не могла и не собиралась объяснять этой женщине: что мост, о котором говорила когда-то Ирина Павловна, не перестаёт быть частью пути только потому, что идущий по нему не помнит, как выглядели доски под ногами.
Глава 4. ОДНА
Расставание с Максимом случилось четыре года назад. Не громко, без криков и битой посуды, а тихо, как будто оба одновременно поняли, что дальше двигаться некуда, и просто перестали делать вид, что это не так. Инге тогда было тридцать два. Максим хотел ребёнка «когда-нибудь потом», Инга слышала в этом «потом» не осторожность, а нежелание, замаскированное под благоразумие, — и в какой-то момент устала ждать, когда неопределённое «потом» превратится в конкретное «да».
— Ты как будто хочешь ребёнка больше, чем меня, — сказал он ей однажды, вроде бы в шутку, но с той обидой в голосе, которая шутками не прикрывается до конца.
— Может быть, — ответила она тогда честно, и этот ответ, кажется, и стал началом конца.
С тех пор она не спешила заводить новые отношения — не потому что зареклась, а потому что обнаружила в одиночестве качество, которое прежде недооценивала: спокойствие собственного темпа, право решать, не сверяясь ни с чьим настроением.
На собеседовании по недвижимости, за полгода до подачи заявки, Инга впервые вслух произнесла то, что до этого момента существовало только внутри неё, размытым, ещё не оформленным намерением: «Мне нужна отдельная детская, я подаю на присвоение одна». Риелтор — женщина лет пятидесяти, вполне доброжелательная — на секунду замялась, будто ослышалась, а потом сказала со странной, чуть извиняющейся улыбкой: «Ой, ну надо же, как современно. А партнёра пока нет, или?..»
Идея подать заявку одной пришла не внезапно — вызревала месяцами, среди чертежей на работе, среди случайных мыслей по дороге домой. Инга была архитектором, вела крупный проект жилого квартала на окраине города — комплекс из четырёх домов с общим двором, детскими площадками, продуманными так, чтобы соседи волей-неволей встречались и знакомились. Работая над планировкой одной из площадок, она поймала себя на мысли, что проектирует пространство для семей, которых у неё самой пока не было, — и вместо привычной грусти почувствовала азарт: она сама решит, каким будет её собственное пространство, без чужого одобрения архитектурного совета.
Формальных препятствий, как ей объяснили ещё на этапе консультации, не существовало вовсе — закон о присвоении был написан гендерно и семейно нейтрально с самого начала, задолго до того, как Инга родилась. Одиночество заявителя в документах не значилось никаким недостатком.
Мать узнала о решении дочери за воскресным обедом — Инга сообщила об этом между супом и вторым, стараясь произнести это буднично, без пафоса, чтобы разговор прошёл мимо той тяжести, которую она предчувствовала.
— Одна? — переспросила Галина Тимофеевна, откладывая ложку. — Дочь, я тебя, конечно, поддержу, что бы ты ни решила, но... ты подумала, как это будет физически? Ночью встать, утром на работу, а если заболеет? Раньше хоть муж мог подхватить, если что.
— Мам, я найму помощницу, если понадобится, — сказала Инга. — И потом, у Оксаны с Артёмом двое, я слышала, как они друг друга обвиняют, кто чаще встаёт ночью, — так что не факт, что партнёр автоматически означает помощь, а не ещё один конфликт вдобавок к ребёнку.
— Ну это ты утрируешь, — сказала мать, но спорить дальше не стала, хотя по выражению лица было видно, что осталась при своём.
Максим написал ей неожиданно, через общего знакомого узнав про заявку, — короткое сообщение: «Слышал новость. Ты серьёзно решилась? Может, обсудим, я бы мог помочь советом, я всё-таки думал об этом когда-то». Инга долго смотрела на это сообщение, чувствуя странную смесь раздражения и почти сострадания к человеку, который четыре года назад не смог сказать «да» вовремя, а теперь предлагал «совет» — будто без него она не справится с решением, которое выносила и приняла целиком самостоятельно.
Она ответила коротко: «Спасибо, я справляюсь сама» — и отключила уведомления от этого чата, чувствуя, как с каждым таким небольшим отказом внутри крепнет что-то, чего не было в ней четыре года назад.
На работе реакция была мягче, но по-своему показательнее. Коллега из соседнего отдела, узнав новость в курилке, спросил без всякой задней мысли, чисто из любопытства: «А от кого ребёнок-то, если не секрет?» — и Инга не сразу нашлась, как объяснить, что вопрос вообще не имеет смысла в мире, где детей формирует портал из обезличенной базы, а не конкретный второй родитель. Она сказала просто: «Ни от кого. От меня одной, если так вообще можно сказать» — и коллега, кажется, так до конца и не понял ответа, хотя формально его прекрасно знал из школьной программы.
Ей регулярно, из лучших побуждений, предлагали познакомиться то с чьим-то братом, то с коллегой из другого отдела — «пока ещё не поздно передумать», как формулировала это одна из подруг, будто заявка была билетом в один конец, а не осознанным выбором. Инга улыбалась в ответ, благодарила за заботу и ни разу не согласилась ни на одно знакомство, устроенное с этой конкретной, невысказанной целью.
Собеседование в комиссии прошло на удивление гладко — сотрудница, женщина строгого вида по фамилии Крамова, задавала стандартные вопросы про финансовую стабильность, жилищные условия, планы на детский сад, — но в середине разговора всё же спросила, чуть мягче обычного, будто из личного, а не протокольного любопытства:
— А вам не тяжело будет одной? Без поддержки партнёра?
— У меня есть мама, есть подруги, есть возможность нанять помощь, — сказала Инга ровно. — И потом, простите, но вы ведь не задаёте этот вопрос парам? Хотя у половины пар, которых я знаю, поддержки друг от друга не больше, чем я получу от подруг.
Крамова секунду помолчала, потом кивнула — не то соглашаясь, не то просто фиксируя ответ в форме, — и разговор пошёл дальше по стандартной колее.
Одобрение пришло через три недели. В приёмной Дома ожидания, куда Инга приехала в назначенный день одна, без сопровождения — что тоже, судя по паре сочувственных взглядов персонала, было редкостью, — она села рядом с другой женщиной, тоже без пары, лет тридцати пяти, тоже листавшей документы с той же смесью волнения и решимости.
— Тоже одна? — спросила соседка, кивнув на пустое кресло рядом с Ингой.
— Одна, — подтвердила Инга.
— Я две очереди пропустила, честно говоря, пока набралась духу подать, всё ждала, вдруг кто-то появится, — сказала женщина с невесёлой усмешкой. — А потом подумала — а зачем ждать чужого решения, чтобы принять своё?
Инга кивнула, узнавая в этих словах что-то очень знакомое из собственных долгих месяцев колебаний.
Девочку назвали Асей. Первые недели дались тяжело — не потому что Инга оказалась не готова, а просто потому что готовиться теоретически и справляться на практике всегда разные вещи, и ночью, когда Ася плакала в третий раз подряд, Инга иногда ловила себя на мимолётной, усталой мысли: как было бы, если бы сейчас можно было растолкать кого-то рядом и сказать «твоя очередь».
Мысль проходила так же быстро, как приходила, — Инга успевала напомнить себе, что «твоя очередь» в реальных парах вокруг неё звучало едва ли реже, чем вздохи облегчения от того, что делить не с кем, а значит, и спорить не с кем, и виноватой оставаться не перед кем, кроме себя самой.
Мать, вопреки первоначальным сомнениям, оказалась той самой поддержкой, которую Инга и обещала комиссии, — приезжала по субботам, оставалась на ночь, если требовалось, и однажды, укладывая Асю, вдруг призналась дочери:
— Знаешь, я ведь тоже одна тебя во многом растила, хоть отец формально и был рядом. Он в командировках пропадал месяцами. Так что, может, я зря тогда испугалась за тебя больше, чем нужно, — я примерно то же самое прошла, только без формальной галочки «одна» в документах.
Через полгода на детской площадке, куда Инга вывезла Асю в коляске впервые самостоятельно, к ней подошла соседка по двору — женщина её возраста, с двумя детьми на площадке, — и, покачивая коляску младшего, спросила буднично, без всякого подтекста:
— А муж ваш чем занимается? Просто вижу вас всё время одну гуляете.
— У меня нет мужа, — сказала Инга спокойно, уже без той внутренней подготовки, которая требовалась ей полгода назад для похожего ответа. — Я подавала заявку одна.
— Ой, извините, — смутилась соседка. — Не думала, что так вообще делают.
— Делают, — сказала Инга, поправляя одеяло на Асе. — И, знаете, у нас всё в порядке. Просто по-другому устроено, чем у вас, вот и всё.
Соседка кивнула, ещё немного растерянная, но уже без прежней неловкости в лице, — и разговор плавно перетёк на то, какая сегодня хорошая погода для прогулки.
Когда Асе исполнилось четыре, в детском саду на утреннике родителей попросили встать парами для конкурса — «мама и папа». Инга на секунду замерла у входа в зал, не зная, как объяснить организаторам ситуацию, не превращая это в неловкую сцену перед всеми. Воспитательница, заметившая заминку, быстро сориентировалась и объявила конкурс «взрослый и ребёнок» вместо «мама и папа» — небольшая правка, которую, кажется, никто, кроме Инги, толком не заметил, но которая сняла с неё тяжесть одним точным словом.
После утренника Ася, уставшая и счастливая, уснула в машине по дороге домой. Инга, ведя машину в тишине, поймала себя на мысли, что за четыре года ни разу всерьёз не пожалела о своём решении — не потому что было легко, а потому что трудности, с которыми она сталкивалась, всегда ощущались как её собственные, решаемые её собственными силами, а не как расплата за неправильный выбор.
На дне рождения университетской подруги, куда Инга выбралась впервые за долгое время без Аси, оставив её с матерью, разговор за столом неизбежно свернул к личной жизни присутствующих. Одна из гостий, знавшая Ингу шапочно, спросила с искренним, но неловким любопытством:
— А ты вообще не жалеешь, что решилась одна? Не страшно было?
— Страшно было каждый раз, когда я об этом думала заранее, — честно ответила Инга. — А когда решилась и сделала — страх куда-то делся, осталась просто жизнь, в которой надо разбираться по ходу дела, как и у всех.
— А не одиноко? — спросила гостья тише, будто этот вопрос был более личным, чем предыдущий.
Инга задумалась, прежде чем ответить, — вопрос был честным, и заслуживал честного ответа, а не отработанной защитной фразы.
— Иногда одиноко, — призналась она. — Особенно вечерами, когда Ася уже спит, а не с кем обсудить, как прошёл день. Но это одиночество другого рода, чем то, что я чувствовала в последний год с Максимом, когда рядом был человек, а ощущение было ровно таким же — будто не с кем поговорить по-настоящему. Так что я не уверена, что партнёр автоматически спасает от одиночества. Иногда наоборот, только маскирует его.
Гостья кивнула медленно, будто примеряя эти слова на собственную, не самую простую историю отношений, а разговор плавно перетёк на другую тему, оставив в воздухе то самое, редко проговариваемое вслух признание: одиночество и партнёрство — куда более независимые друг от друга вещи, чем принято считать.
Возвращаясь домой поздно вечером, Инга застала мать за чтением на диване — Ася давно спала, а Галина Тимофеевна, судя по всему, решила дождаться дочь, чтобы не уезжать сразу.
— Ну как посидели? — спросила мать, откладывая книгу.
— Хорошо, — сказала Инга, снимая туфли. — Спрашивали, не жалею ли я о своём решении.
— И что ты ответила?
— Что не жалею. Что бывает тяжело, но по-другому тяжело, чем было бы, если бы я и дальше ждала кого-то, кто, может, никогда бы и не появился вовремя.
Галина Тимофеевна помолчала, глядя на дочь с той смесью гордости и застарелой тревоги, что свойственна матерям, отпустившим детей во взрослую, не всегда понятную им самим жизнь.
— Я, кажется, тобой горжусь, — сказала она наконец, немного неловко, будто такие слова давались ей нечасто. — Даже если я до сих пор не всё понимаю в том, как ты живёшь.
— Этого достаточно, мам, — сказала Инга, обнимая её на прощание у двери.
Глава 5. ОЦЕНКА
Авария случилась пять лет назад, в марте, на обледенелой трассе за городом, — Настя тогда возвращалась с работы, машину занесло на повороте, и следующее, что она помнила по-настоящему ясно, было уже больничная палата и голос врача, произносящий слова «травма спинного мозга» тем особым, отработанным тоном, каким сообщают вещи, после которых жизнь делится на «до» и «после».
Первый год дался тяжелее всего — не столько физически, сколько внутренне: пришлось заново учиться не только пользоваться креслом, но и справляться с чужими взглядами, с тем особым сортом жалости, которая иногда ранит больнее прямой грубости. Настя помнила, как в реабилитационном центре сосед по палате, тоже недавно оказавшийся в кресле, сказал ей однажды: «Знаешь, самое трудное не само кресло. Самое трудное — привыкнуть, что теперь все смотрят на тебя сначала как на диагноз, и только потом, если повезёт, как на человека». Она тогда не до конца поняла эти слова, а через несколько месяцев поняла слишком хорошо.
Дима появился в её жизни через два года после аварии, уже когда она — по её собственным словам — «перестала быть проектом реабилитации и снова стала просто собой». Он никогда не воспринимал её кресло как повод для скидок или снисхождения, и, возможно, именно поэтому она впервые за долгое время почувствовала себя не «преодолевающей», а просто — живущей.
Познакомились они на курсах кулинарии, которые Настя начала посещать назло всем, кто убеждал её, что «с коляской на кухне делать нечего». Дима, записавшийся туда случайно, за компанию с другом, сначала предложил ей помощь донести противень до стола — обычную, ничем не примечательную помощь, — а когда она вежливо, но твёрдо отказалась, объяснив, что справится сама, не обиделся и не начал настаивать, а просто сказал: «Хорошо, тогда я, если что, рядом постою, вдруг что уронится». Эта простая, ненавязчивая готовность быть рядом без попытки взять на себя её самостоятельность запомнилась Насте больше, чем любые галантные жесты, которые ей доводилось получать раньше.
Настя перекладывала документы на коленях, пока Дима толкал её кресло по коридору Комиссии, — папка, страховой полис, справка о доходах, распечатанный план перепланировки квартиры под нужды ребёнка, который они готовили три месяца, консультируясь с проектировщиком доступной среды. Настя знала эту папку наизусть, каждый лист, каждую подпись, — знание, за которым стояла не просто аккуратность, а хорошо усвоенный за пятнадцать лет опыт: когда тебя оценивают по умолчанию строже, лучше приходить подготовленной вдвое.
Собеседование вела женщина по фамилии Гринько — доброжелательная, вроде бы искренне доброжелательная, что делало разговор сложнее, а не проще, потому что открытую предвзятость легко распознать и оспорить, а вот мягкую, укутанную в заботу — почти невозможно.
— Настя, а вы подумали, как будете справляться физически? — спросила Гринько, листая документы. — Ну, я имею в виду бытовые вещи — искупать ребёнка, поднять на руки, если упадёт, побежать, если он вдруг куда-то рванёт.
— У нас переоборудованная ванная, специальная система для купания, — ответила Настя ровно, доставая нужный лист из папки. — Что касается «побежать» — у нас есть план, Дима отвечает за активные игры на улице, я — за всё, что не требует бега. Дети вообще-то довольно быстро учатся, где чья зона ответственности, если объяснить честно, а не скрывать.
Гринько кивнула, сделала пометку, но следующий вопрос прозвучал в той же логике:
— А вы не боитесь, что ребёнок будет... как бы сказать... стесняться? В садике, в школе, когда мама на коляске?
Дима, до этого молчавший, не выдержал:
— А вы у родителей с лишним весом спрашиваете, не будет ли ребёнку стыдно за их фигуру? Или у родителей без машины — не будет ли ребёнку стыдно, что его не подвозят, как остальных?
Гринько слегка порозовела, явно не ожидав такого прямого сопротивления, — и быстро сменила тему, но пометку в форме, судя по скорости движения ручки, всё же успела сделать.
— Формально мы гендерно и физически нейтральны, — сказала им в конце Гринько, закрывая планшет. — Но, честно скажу, у комиссии есть определённая методичка по «оценке рисков среды», и там прописаны критерии, которые я не могу проигнорировать, при всём уважении. Я передам заявку на дополнительную экспертную комиссию — это не отказ, это просто более тщательная проверка.
— То есть нашу заявку рассматривают дольше, чем обычную, — сказала Настя, не как вопрос, а как констатацию, которую она уже почти ожидала услышать.
— Это стандартная процедура для... — Гринько замялась, подбирая слово помягче, — для нестандартных заявителей.
Дима на обратном пути молчал почти всю дорогу, а у машины вдруг спросил напрямую:
— Тебе часто так говорят? «Нестандартная»?
— Всю жизнь, — сказала Настя просто. — Привыкла уже почти не замечать, если честно, — только когда это касается не меня одной, а нас с тобой и будущего ребёнка, привычка почему-то не срабатывает так же гладко.
Дома в тот вечер Дима был зол сильнее, чем Настя когда-либо видела его за все их шесть лет вместе, — расхаживал по кухне, повторяя то «это же дискриминация», то «надо жаловаться», то «может, вообще не стоило связываться с этой комиссией».
— Сядь, — сказала Настя, и он сел, всё ещё кипя. — Я понимаю твою злость. Правда понимаю, у меня внутри то же самое. Но если мы сейчас будем только злиться, у нас не останется сил на то, чтобы реально пройти эту дополнительную комиссию. А злость — она нужна, но не как топливо для отчаяния, а как топливо для конкретных шагов.
— Каких шагов? — спросил Дима устало.
— Найти прецеденты. У движения людей с инвалидностью есть целая история борьбы именно с этой методичкой, я читала об этом ещё до заявки — ещё во времена, когда комиссии отсеивали не только риски, но и вообще любое отличие от статистической нормы. Найти адвоката, который специализируется на таких делах. Собрать заключения от независимых специалистов по доступной среде, чтобы не оставлять экспертной комиссии пространства для домыслов, только факты.
— Откуда в тебе столько спокойствия, — спросил Дима тише, садясь напротив. — Я весь на нервах, а ты как будто уже знала, что так будет.
— Я и правда знала, — призналась Настя. — Не в деталях, но в целом — знала, что придётся доказывать больше, чем обычной паре. Я с этим живу пятнадцать лет, с самой аварии. Каждый новый барьер уже не кажется несправедливостью специально против меня — просто ещё один барьер в длинном списке, который надо обойти, а не тот, который должен меня сломать.
Дима взял её за руку, впервые за вечер немного успокоившись.
На следующей неделе Настя нашла через знакомых общество взаимопомощи родителей с инвалидностью — оказалось, таких историй, как у них, было куда больше, чем она предполагала. На первой же встрече женщина по имени Тамара, незрячая, вырастившая уже двоих присвоенных детей, рассказала, как двенадцать лет назад ей пришлось пройти три экспертные комиссии подряд, прежде чем чиновники наконец признали, что «риск» в её случае существует только в их воображении.
— Знаешь, что самое обидное, — сказала Тамара. — Не сама проверка. А то, что они называют это заботой о ребёнке. Как будто мы сами не думаем о его безопасности каждую секунду, просто потому что мы его родители, а не потому что комиссия напомнила. У меня старшая уже подросток, между прочим, прекрасно всё видит и слышит, помогает мне по хозяйству больше, чем видящие дети своим зрячим родителям, — и знаешь, что она мне однажды сказала? «Мам, я горжусь, что у меня такая мама, которая всё равно всего добилась».
Настя, слушая это, почувствовала, как к горлу подкатывает комок — не от жалости к себе, а от узнавания той же самой борьбы, растянутой на десятилетия, через которую прошли многие до неё. Она подумала о матери Тамары, которую та упомянула вскользь, — тоже когда-то сомневавшейся, справится ли незрячая дочь с ролью матери, а теперь, судя по рассказу, ставшей самой преданной помощницей внукам. Круг замыкается, подумала Настя, просто иногда для этого нужно на поколение больше времени и терпения, чем хотелось бы.
Дима посмотрел на Настю — не с раздражением уже, а с той смесью восхищения и вины, которая иногда возникает у людей, понимающих, что партнёру, из-за случайности рождения не столкнувшемуся с половиной барьеров в жизни, ещё многому предстоит научиться у того, кто с этими барьерами живёт каждый день.
Экспертная комиссия заняла ещё шесть недель — вдвое дольше стандартного срока. За это время Настя с Димой собрали заключение независимого специалиста по безопасной среде, отзывы от общества людей с инвалидностью, поддерживающих их заявку, и — по совету найденного адвоката — официальный запрос в комиссию с просьбой разъяснить, на основании какого именно пункта методички их заявка отнесена к «повышенному риску», раз никаких объективных угроз безопасности ребёнка эксперты не выявили.
Ответ пришёл сухим бюрократическим языком, без извинений и без признания ошибки, — но заявку одобрили.
В день визита в Дом ожидания Настя, впервые держа на руках мальчика, которого они назвали Лёвой, поймала себя на мысли, что где-то на подкорке всё ещё ждёт, что вот сейчас кто-то войдёт и скажет: «Извините, мы передумали, коляска — это всё-таки риск». Мысль была абсурдной, комиссия давно осталась позади, все документы подписаны, — но чувство, что тебя в любой момент могут признать «недостаточной», не проходило мгновенно только потому, что бумага сказала обратное.
— Смотри, — сказал Дима тихо, наклоняясь к Лёве, — вот твоя мама. У неё колёса вместо ног, зато она умнее всех, кого я знаю, и упрямее любой экспертной комиссии. Тебе повезло больше, чем ты думаешь.
Настя рассмеялась — впервые за все эти недели по-настоящему легко, без напряжения, которое держала в теле с самого первого визита в комиссию, — и прижала сына к себе чуть крепче, зная, что объяснять ему однажды, что такое «оценка риска», придётся ей самой, своими словами, а не языком чужой методички, написанной людьми, никогда не сидевшими по ту сторону этого конкретного стола.
Спустя год, на плановом визите патронажной службы, инспектор — молодая женщина, явно проходившая обучение по новому протоколу без предвзятости, — с искренним интересом расспрашивала о том, как устроен их быт, и в конце сказала:
— Знаете, вы, наверное, продумали безопасность лучше девяноста процентов семей, которые я проверяю. Обычно у меня куда больше замечаний.
— Двадцать лет тренировки, — усмехнулась Настя, качая на коленях уже подросшего, крепко держащегося за неё Лёву. — Когда мир заставляет тебя доказывать очевидное на каждом шагу, поневоле начинаешь делать это лучше среднего.
Вечером того же дня, укладывая Лёву спать, Настя рассказала ему — хотя он был ещё слишком мал, чтобы понять всё целиком, — короткую версию истории про методичку и экспертную комиссию, ту самую, которую собиралась подробно объяснить ему через несколько лет, когда он подрастёт достаточно, чтобы задавать собственные вопросы про мамино кресло.
