Шерман Морозов Железный город

Свои

Брауни наконец очнулся, задышал совсем бодро. В палате, в какую его поместили, нежным потоком проносился свежий воздух; всюду было чисто и даже стерильно. Больничное оформление высокой палатки и стоящая у койки капельница дали ему чётко знать, что он так просто не отделался после задания. Погодя ещё немного, он только потом заметил стоящего совсем рядом доктора. Видно, тот стоял совсем незаметно.

– Проснулся! – воскликнул он и поправил свой белый халат, поясом затянутый на узкой талии. До пробуждения пациента доктор делал какие-то свои записи в рабочем дневнике. После пробуждения он так же вернулся к записям, изредка продолжая говорить. – Очень хорошо. Винсент уже заждался. Хочет слышать твой отчёт по заданию.

Брауни приподнялся с койки, медленно занял сидячее положение:

– Что там с Мадленом? – прокашлялся он.

– Уж с ним-то всё хорошо, – язвительно проговорил и покивал головой, – разве что за одежду бесится.

– Она у него совсем порвалась?

– Ага. Сидит сейчас. Зашивает. Не понимаю, на кой чёрт ему сдались эти шмотки, когда него ещё два гардероба?

Пациент тяжело вздохнул:

– Знал бы ты, где я был…

– Побереги силы, тебе ещё нужно будет всё рассказать Винсенту, – заботливо прервал его тот, всё так же не прерываясь от дневника.

– Скажи хоть, сколько я тут провалялся…

– Вот уже шестьдесят восьмой час пошёл. Боялись, как бы ты не умер вообще.

Брауни слабо улыбнулся. Агентам Сопротивления нередко приходилось идти сквозь беспросветный барьер, выбираясь в город на задание, но они делали это зачастую не в одиночку. Даже самые опытные агенты желали иметь при себе сопровождающего, повысив себе шансы добраться до цели и вообще выжить.

– Разве это смертельно…

– Поди и скажи это тем, кто остался в катакомбах.

– Ладно, ладно, Айбо. Спасибо тебе за помощь. Мои вещи где?

– Да вот же, на стуле.

Док, не оборачиваясь, махнул рукой к выходу из палаты. Возле него был тот самый стул, на котором висели потрепанный и порванный халат со штанами. Брауни аккуратно поднялся, подошёл к вещам и достал оттуда найденный блокнот. Вернулся к доку:

– Нашёл на нашей станции. Ну, которая…

– Сумасшедший? Вам всем было велено не заходить на территорию той базы! А если…

– Успокойся, всё же обошлось. Да и мне по пути было. Как не забрать? А тебе ведь важны эти записи.

Айбо пожал плечами, напряженно вздохнул:

– Спасибо, конечно, – он взял находку в руки и полистал её. Останавливался на некоторых страницах, заострял внимание на изображениях. – На самом деле мне это сейчас кстати. Было бы трудно заставить себя переписывать описание свойств копирования и прочего… Спасибо, спасибо. Но больше не рискуй так.

– Вся наша жизнь – это риск, – повесил он халат со штанами на руку, и ушёл из лазарета.

Вышел на станцию, ничуть не смущаясь, в своём оголённом виде. Здесь, в отличие от города, света было предостаточно. В большинстве своём причиной являлась разница в размерах: потолки были невысокие, а увеличенное количество ламп положительно сказывалось на приятной атмосфере этого места. Здесь, так же, как и везде, страдал цвет – разве что здешние обитатели пытались скрасить помещение узорчатыми коврами, расположенными на любой поверхности. А части стен, свободные от ковров, были украшены рельефной резьбой. Хоть на эту территорию и не распространялся закон, позволяя любому творить всё что вздумается, тут сохранялся порядок и скромность. Повсюду были расставлены палатки, модернизированные до небольших квартир. Именно на этой станции умер когда-то невзрачный номер, и родился на его месте, наделённый настоящим именем, Брауни. Такое произошло со всеми агентами, что впоследствии создало братские связи между ними. Здесь все знали друг друга, как себя.

Издали помахали рукой: у большого фонаря, будто костра, сидели кругом юноши в примечательных одеяниях. Один из них в зелёной рубашке военного характера, Грейп, позвал:

– Садись, не стесняйся, – здесь он удивлённо улыбнулся, заметив, что у пришедшего одета лишь рука, – Да и вижу, не стесняешься ты…

У “костра” сидели ещё двое: суровый Мадлен, окружённый сумками с рулонами нитей чуть ли не всех цветов, который зашивал свою куртку; и Ризот, одетый в старый рабочий комбинезон синего цвета, у которого на голове красовались ветрозащитные очки. Брауни к ним присоединился, в особенности подсев к Мадлену.

Тот это заметил, печально вздохнул и отодвинул от себя одну из сумок своему товарищу:

– Больше не зови меня на такие миссии, – усердно и совсем нахмурившись затягивал он очередную нитку. – Я Винсенту сказал уже, что не способен идти на такие задания, которые… с проникновением через вентиляцию.

– А разве ты не можешь выйти на задание в чём-то обычном? – Брауни взял какой-то рулон ниток с иглой.

Мадлен застыл в изумлении и, широко раскрыв глаза, с недоумением посмотрел на друга:

– В чём, говоришь?

А тот чуть усмехнулся и кивнул головой. Точно. Мадлен такое понятие как “что-то обычное” приравнивает как личное оскорбление, если это адресовано ему. Даже сейчас, когда никуда выбираться не нужно, он счёл необходимым одеться в длинные до колен сапоги и деликатную шубу, наружная часть которой была кожаной.

Тем временем беседа между Грейпом и Ризотом, прерванная гостем, продолжалась.

– И мы тогда чуть не попались на этой выставке, – рассказывал первый, – Один из новичков, хоть я и сказал строго молчать и делать вид, что мы посланники из Министерства, прямо как ребёнок спросил, показывая пальцем на выставочный нож: “а где такой найти можно?”. А я со злости и ответил: “если много выделываться, то под ребром”.

Оба рассмеялись, однако потом Грейп стыдливо склонил голову вниз, почесал затылок:

– Не стоило мне всё-таки отвечать. Это только усугубило наше положение тогда, и чуть не сорвало задание. Ну, как не сорвало – к нам, конечно, подошли, попросили предъявить документы, собрались звонить в Министерство… уточнять…

– Не позвонили, – хитро улыбался Ризот, прямо глядя на рассказчика.

– Конечно, – серьёзно развёл руками Грейп, – а разве могло быть иначе. Хорошо, что никто не успел выйти из той комнаты.

После рассказа он уперся локтями о колени и, подперев рукой голову, смотрел на лампу. Все затихли, то увлекаясь своими делами, то совсем отдыхая душой и телом.

Вдруг Грейп восклицательно вздохнул, пожал плечами:

–Хорошо ты живёшь, Мадлен, – скучал он, – всё в заботах: то зашить и перешить, заштопать; везде одно какое-то творчество, в которое ты ещё и одеваешься. Ни секунды покоя. Лишь хлопоты, но такие… Бытовые. Житейские.

– Смотрю, больно много ты знаешь о моей одежде, – остановился тот и взглянул на Грейпа. – Думаешь, я здесь развлекаюсь? Да, мне это всё приятно, но это не исключает сложности. Ты только взгляни!

Мадлен приподнял и чуть распрямил свою куртку, которая была завалена нитками:

– Блестящая матовая поверхность, нигде такой нет! Это вообще чудо, что я пытаюсь сделать тут что-то нитками, – он здесь совсем опечалился и обратно расположил к себе одежду. – Правда, не получится это всё сделать одними нитками, да и мало их уже.

– Нет-нет, ты меня неправильно понял, – объяснил Грейп, вздыхая. – У вас всех, ребята, нет предрасположенности к военным миссиям и убийствам… А я ведь только на это гожусь. Даже обидно как-то, что ничего другого не получается.

– Свои таланты найдёт каждый, – возился Мадлен, увлечённый курткой, – рано или поздно. Мы все в конце концов спасём город, и он перестанет вынуждать нас быть жестокими. Когда-нибудь…

Вдруг у него что-то не задалось, игла выскользнула из рук. Мадлен обречённо бросил руки на пол, оставив одежду в покое:

– Нет, ну вообще никуда не годится! Нужно снова на прачечную выходить…

– Да там уже десять раз охрана перемножена с твоей последней вылазки, – с забавой подметил Грейп. – После твоего ограбления постоянно ничего не остаётся у простых людей.

Тем временем Брауни уже заканчивал с одеждой, на скорую руку зашив халат со штанами. Похвастался друзьям:

– Ну, как вам? – приподнял он одежду.

Мадлен решил промолчать, оставив троих товарищей у “костра”, а сам ушёл куда-то прочь. Остальные двое с ухмылкой проводили его взглядом, после ответили:

– Нормально, нормально. Ты, кстати, как вообще? Хорошо себя чувствуешь с последнего задания?

– Уже лучше, но неприятный осадочек остался.

– Это ещё мягко сказано, – внимательно подметил Ризот. – Меня как чуть не убили на нашем последнем совместном задании в городе, так совсем не хочется выходить со станции. Разве что возня с механизмами спасает от скуки: и вам польза, и мне спокойно.

– Ладно, ребята, – встал вояка, – пойду к нашим на пост, а то уж засиделся.

– Чтоб без происшествий обошлось, – проводили уходящего Грейпа уже двое оставшихся.

Ризот уже собирался тоже уходить к своим заботам в цехе, но того Брауни остановил:

– А тебе компания не нужна? Я пока что без дела сижу, а так хоть поговорю с кем.

– Со мной хочешь пообщаться?

– С тобой.

Ризот приподнял бровь и почесал затылок, глядя на Брауни целиком:

– Ну ладно…

– Я только сейчас, – поспешил к своей палатке тот, – в своё оденусь!

Из квартиры юноша уже выходил в мешковатых джинсах с простыми сапогами и полосатой тельняшке. Ризот смотрел на него уже одобрительно – ну совсем другое дело.

– Не знаю, правда, о чём тебе со мной говорить, – шёл механик, стеснительно скрестив руки на груди, – я тебе много интересного не расскажу. Что мне до других агентов, которые находят приключения в городе.

– Вовсе не обязательно рисковать жизнью, чтобы была возможность интересно поддержать диалог. Наоборот интересно, что ты придумываешь здесь, что вообще происходит на нашей станции, пока нас нет. Мне, на самом деле, тоже не хочется попадать в какие-то передряги, которые могут показаться интересными для рассказа. Но я не могу найти себе призвания здесь, ведь хочу изменить что-то наверху. В городе. Меня просто тянет в тот новый мир, что мы можем создать. Хочется поскорее приблизить этот момент своими руками…

Ризот неуверенно покачал головой:

– Не знаю… Я, наверное, не особо горю этим желанием. Здесь как-то стало привычнее: везде друзья, которые по-настоящему рядом, которые услышат мои идеи и принесут с города нужные детали, металл; у меня свой настоящий цех, где я создаю самые интересные и удивительные изобретения для различных целей; есть еда, вода; я занимаюсь только тем, что мне нравится; везде спокойно и не жарко. Разве нужно что-то ещё для счастья?

– А как же свобода? – печально свёл брови Брауни, вглядываясь в инженера.

– Мы так далеко от Центурия, что лично у меня создаётся ощущение, будто мы и не прячемся вовсе. Да и в чём заключается твоя свобода? Чем тебе здесь не свобода?

– Но ведь настоящий мир в городе, он в сравнении с этой жалкой станцией безграничен!

– А для меня, – тихо, но совершенно ясно и решительно он произнёс, – настоящий мир здесь.

– Может, когда-нибудь ты меня поймешь. Когда твои изобретения станут упираться о потолок катакомб, – незаметно проговорил Брауни, никак не призывая к ответу.

Прошли к цеху, здесь начинались владения Ризота: это был удивительно просторный, но грязный ангар, пол которого усеян деталями разных размеров, металлоломом, недоделанными механизмами и даже каким-то, на первый взгляд, мусором; у потолка, подобно решетке, разошлись небольшие мосты с рельсами для манипуляторных кранов со своими кабинками; по бокам выстраивались в ряд какие-то цистерны, огромные машины из труб в броне, некоторые имели при себе даже пулемёты; так же были разбросаны различные станки, расположенные рядом с автоматами тяжёлого калибра; где-то на стадии разработки остался брошенным целый поезд, укрытый в заляпанное покрывало; в стенах чётко светили ярким белым электрические лампы.

Сюда почти никто не захаживал, разве что по приглашению самого инженера, чтобы осмотреть очередное новое творение. Однако неоднознозначные эмоции посещали каждого, кто ступал в это помещение. В основном восторг граничил с недоумением и брезгливостью. И у всех наблюдалось единое мнение – невозможно было поверить в то, что здесь работает и управляет лишь один человек. Понадобились бы долгие десятилетия, чтобы в одиночку управиться с очередным проектом. Только это лишь с одним произведением, а тут их – не один десяток.

Брауни провёл восторженным взглядом по потолку и созданиям инженера, сделал пару оборотов вокруг себя и скрестил ладони на сердце:

– Впечатляет… И это всё, – направил он руку к машинам с пулемётами, – может работать?

– Не может, – отвечал тот серьёзно и чуть самодовольно, – а точно работает. Но, правда, нужны ещё доработки, и тогда будет вообще без осечек.

– Сколько же ты провозился в этом цехе?

– Я ведь не всегда работал, – облокотился он об какой-то столб, – живу в перерывах между тем, когда вы принесёте мне нужные детали. Ну, а если смотреть на время, то…

Пальцем Ризот указал на недоделанный поезд:

– Когда-то я предложил идею: можно было быстро уезжать со станции и возвращаться на неё без происшествий, да ещё и везти при себе больше материалов, чем мы могли до этого. На него я потратил всего-то сорок три тысячи восемьсот часов. Потом на собрании решили, что наши тоннельные катакомбы слишком узки и недоступны, чтобы по ним можно было провести рельсы для целого поезда. Да и, к тому же, мы согласились с тем, что лучше-таки оставить наши подходы к станции в таком состоянии, чтобы ОВД не пришла в голову мысль, что здесь кто-то может обитать, – тут инженер поднял палец к бронированной машине с пулемётом. – Более актуальная тема. Мы решили его построить по двум причинам: для защиты, если вдруг нашу станцию найдут, и для нападения, если наша операция по освобождению города затянется. Не знаю, правда, сколько ещё должно пройти времени, чтобы оно считалось затянувшимся… И не совсем представляю, как эта штуковина может противостоять первому ассасину Центурия. Бред какой-то… Вообще не думаю, что кто-то может ему хоть что-нибудь сделать. И обошлось мне это, в общем, в двести девятнадцать тысяч часов. Где-то так. Остальные работы по десять тысяч, сорок или сто… Ну и так далее.

Брауни ощутил чуть обречённый прилив холодных чувств, слушая такое количество столь громадных чисел. Прошла лёгкая дрожь:

– Я бы сошёл с ума за такое время. И никого не зовёшь на помощь?

Ризот улыбнулся, зашагал к какой-то ещё одной машине с пулемётом:

– Разве может сделать кто-то мою работу лучше, чем я? Это как с картинами, – деликатно, медленно и нежно он провёл рукой по стволу орудия, будто по волосам возлюбленной, – разве станешь ли ты звать кого-то, чтобы он со своим видением мира вторгся в твоё творчество? Твоё прекрасное произведение будет испорчено другой призмой восприятия, что впоследствии заставит тебя переделать желаемый образ. В таком случае ты потратишь как и своё время, так и чужое. Разве есть в этом тогда смысл?

Захотелось ответить чем-то воодушевляющим ему. Брауни ощутил опасение за своего товарища: на самом деле внутри него может скрываться нечто угрожающее, что прячется за этой, возможно, фальшивой одержимостью работой. Но непреклонное понимание реальности подбиралось к его голове, заставляя осознать безысходность ситуации. Никто в действительности не мог продолжить важную работу Ризота, и прерывать её лечением рассудка не представлялось возможным. Легко смирившись с ситуацией, Брауни прервался от размышлений и с наигранным, чуть заметным восхищением ответил:

– Нет… Пожалуй, что нет.

– Вот и я о том же, – досадно тот произнёс, направившись к лестнице на мост, где был один из манипуляторных кранов. – А пока что я продолжу свою работу, если ты не против. Чувствую себя неловко без дела.

Брауни было ясно, что Ризот являлся идеальным рабочим, но бесконечно несчастным человеком. Ни один агент Сопротивления не находился так долго в одиночестве за работой: в основном, когда они не общались между собой, они пребывали в городе во время выполнения задания под прикрытием. Никто не знал настоящего Ризота, который всю свою жизнь проводил в этом ангаре, глубоко погрузившись в создание машин. Теперь юноше только казалось, что тут светло – на деле он сейчас стоял посреди беспросветной бездны.

Тело стало покалывать призрачными ледяными иглами, Брауни впал в лёгкий озноб. Стоило лишь развернуться к выходу, как вдруг из кабинки наверху раздалось:

–Можешь посмотреть за моей работой, – чуть принудительно протянул Ризот, стеснительно склонив голову, – пожалуйста…

Гость, будучи полностью ошеломлённым, не скрывал своего истинного страха перед рабочим, ведь тот уже был повёрнут к нему спиной и не видел его эмоций. Безусловно он остался в ангаре, вернулся к прежнему месту и, тесно скрестив руки на груди, следил за процессом.

Тем временем громадная сеть механизмов под потолком монотонно загудела, пришла в действие. Громко двинулся кран с места, скрипуче проехав по рельсам к другой части цеха. Потянулся механизм подъёмной рукояти вниз, своими клешнями схватив металлическую башню с дулом. Капризно заверещала машина, поднимая к потолку голову боевой техники. Сделал оборот по дуге кран, проехал пару метров и вернулся вниз. Именно там он и оставил груз, прикрепив к туловищу механизма башню.

Оживлённо чуть ли не выпрыгнув из кабинки, рабочий умело соскочил с платформы и быстро проскользил по лестнице, придерживаясь лишь за её боковые стороны. Со станка он взял сварочный аппарат с шлемом и, надев его, оседлал туловище танка. Приступил к работе: засияла серебристо-белая звезда над механизмом, приглушённо зашипел хриплым урчанием аппарат. С безопасностью для себя Брауни подметил, что он находился от столь яркого источника света на нужном расстоянии – пятнадцать метров. Сейчас завораживающий процесс сварки выглядел довольно привлекательно, если не принимать во внимание тот факт, что Ризот это делал уже в тысячный раз. С изумительным мастерством справившись с работой на технике, он перешёл к следующей. Спустился к станку, из металлолома стал выравнивать и выкручивать нужную себе деталь.

Во время работы Ризот преображался: терялась та печальная личность одиночки, что выстроилась за невероятно продолжительное время, и сменялась на увлечённый образ гения, к которому он приходил каждый раз во время творчества. Но сейчас по вине наблюдателя этот фальшивый облик стал рушиться, перевоплощаясь в нечто чересчур живое, насыщенное и даже дикое. Он всё быстрее стал менять место в цехе и качественнее трудиться над машинами. Весь вспотел, но не от усталости, а от неестественного переизбытка чувств, что переполняли его сознание. Далее он с незаметным течением времени постепенно расстегнул верхнюю часть своего комбинезона, обнажив рельефный торс, что блестел от влажности. Под конец его мысли сбивали его с толку, не позволяя дальше нормально работать.

–Это так, – прерывался он от тяжёлого и возбуждённого дыхания, – Интимно… Никто ещё не смотрел… Да ещё так долго…

Ризот бросил все инструменты, направился к Брауни. Было видно, как он стыдливо пытался скрыть свой взгляд, заполненный чем-то совсем новым для него:

– Знаешь, я тебе даже, – обрушил инженер свои горячие ладони на плечи гостя, – рассказать кое-что хочу. Не могу не сделать этого. Этот секрет ты держи при себе, – он не смотрел в глаза, и вспоминал нужные слова, изредка продолжая говорить. Все его слова походили на умалишённый бред. – В общем, есть третья причина постройки этой военной техники. Она и самая главная. Наш основатель попросил меня об этом… Сказал, что грядёт что-то великое и кровопролитное… Война. Здесь. Он же видит… Всё, что будет… Вся судьба мира.

После Ризот развернул Брауни спиной к нему и направил его к выходу из ангара:

– А сейчас… иди. Не могу больше… вынести это.

Силой вытолкнув того из цеха, механик закрыл главные ворота.

Будучи ошарашенным, Брауни продолжал стоять у входа ещё несколько минут, обдумывая произошедшее. За всю свою вековую жизнь он не мог вспомнить момента, когда испытывал нечто схожее или видел подобное поведение. Эта абсолютная аномалия человеческого образа действий поразила, видимо, не только его, раз Ризот сейчас закрылся в своём цехе. Видно, он тоже не понимает происходящего.

Бросив пугливый взгляд к цеху в последний раз, Брауни всё-таки решил отправится к Винсенту. Прошёл через станцию и достиг небольшой квартирки, постучался.

– Входите! – воскликнул знакомый голос изнутри.

Помещение было небольшим, но уютным. За столом сидел, сложа руки, юноша с уставшим взглядом, одетым в серое пальто. Винсент уже ждал пришедшего с отчётом:

– Ну наконец-то, – улыбчиво встретил он вошедшего, – очень рад, что ты оклемался. Докладывай.

Брауни присел за стол напротив собеседника и начал свой отчёт. Рассказал про выполнение миссии и про то, как чуть не умер от рук ассасина; затронул свою находчивость во время сокрытия улик; донёс про свои похождения внутри катакомб и всё-всё, что можно было сказать ещё.

Винсент внимательно слушал, что-то записывал в блокнот, а после завершения начал расспрашивать:

– Уверен, что никаких твоих живых копий не осталось в городе?

– В этом нет сомнений.

– Смотри мне, – пригрозил тот ручкой, – если ассасины найдут её, то обязательно выбьют из неё всю секретную информацию о наших планах. Лучше уж умереть, чем отдать такие критически важные сведения нашему врагу…

На столе у Винсента так же были иные документы, где, видимо, были расписаны возможные будущие планы дальнейших операций. Он пододвинул один из них к себе, сверил со своими мыслями, притянул второй и кивнул головой:

– Так значит, – перевёл он серьёзный, но уже чуть довольный взгляд на Брауни, – всё-таки удалось. А хорошо мы это придумали: совершить открытое нападение в нужном районе, и позже скрытно туда проникнуть, когда он будет изолирован от основного населения. Стоит в дальнейшем использовать такую тактику и в следующих миссиях. У меня уже есть одна мысль на счёт одной из главных башен Центурия, – вдавался он в размышления, рассматривая документы. – Всё никак придумать не мог, как мы к ней подберёмся… Но это потом. А пока можешь быть свободен.

Агент кивнул головой, развернулся. Уже у открытой двери он повернул голову к Винсенту – тот всё ещё что-то усердно записывал и внимательно читал. Хотел вдруг что-то спросить, не касающееся заданий и группировки, но надумав себе неуместность вопроса, решил всё же не отвлекать. Закрыл квартиру с обратной стороны.

Брауни вовсе не был хладнокровен к своим товарищам, как это могло сперва показаться, однако его обеспокоенность никогда не доходила до глубокого уровня. Он всегда готов встать на защиту материальной жизни, но не духовной. Зачастую это неоднократно приводило его к отдалению от друзей, и близкие связи между ними растворялись во времени. Вокруг Брауни оставалась формальность, серьёзность и даже недоступность. Он пытался, однако этому не удавалось противостоять, внутренняя отверженность жила в нём. Была сильнее его.