Тамара Шатохина Фрейлина. Предотвратить

Подобные темы я больше не поднимала, заметив, что Фредерик мягко, но категорично уходит от разговоров о политике. Прямо меня не осаживая, но давая понять всем своим видом – это не то, что должно интересовать слабый пол. Я уступила и на разговоры о политике его больше не выводила.

Почти весь первый день мы просидели в саду… а здесь высажен был не просто сад, а роскошный кустарниковый парк с сиренями, жасминами, шиповниками - что-то еще цвело, что-то зеленело. Вишни, опять же…

Потом я почувствовала, что хочу и уже могу двигаться, и мы много гуляли, ходили.

При монастыре была баня, там я последний раз в этой дороге мылась полностью.

Мы с Дашей отстояли все службы в храме, которые застали, и я молилась о Тучкове-четвертом – шепотом, вслух, чтобы он слышал меня. Маргарита Михайловна упоминала как-то, что всегда чувствует его рядом с собой. Почему нет? Может он действительно ожидал ее здесь, а не где-нибудь… там.

Простая еда, травяные отвары со вкусом и запахом сена, прогулки и крепкий сон помогли – я готова была ехать дальше уже понимая, что жалась к Фредерику и сторонилась матушки Марии зря. Мистики не случилось, наоборот – вполне себе жизненно она отчитала меня, как старший младшего. Мягко, но отчитала.

Провожая нас, как провожала всех постояльцев, если позволяло здоровье, она спросила, отведя меня чуть в сторонку:

- Вы не готовы стать матерью, Таисия Алексеевна, или вовсе не желали этого ребенка?

- А с чего вы сделали такие… странные выводы, Маргарита Михайловна? – не поняла я. И даже будто огрызнуться потянуло, но хватило ума промолчать.

- Ходите вы не так, - печально вздохнула она, не глядя на меня: - Не вслушиваясь в себя. Оттого может и худо вам, что любви к себе дитя ваше не чует. А травки пейте… Даша ваша изрядно в них разбирается, даже наших умелиц в лазарете чему-то поучила – я спокойна за вас. Прислушивайтесь к ней.

- Благодарю вас, - промямлила я, - благословите в дорогу, матушка.

Благословив меня, мужа и перекрестив повозки, она кивнула, постояла еще, улыбаясь… а потом прямо взглянула на меня и зачем-то поделилась:

- Саша мой был женихом не первого десятка… не хотели ему меня отдавать. Прекрасен собой, олицетворение офицерской чести и достоинства… но мало ли в России героев? К той чести, да еще и денег бы побольше…

- Какое счастье, что все получилось. Что вы были вместе, - сжалось у меня в груди и горячо запекло виной.

Может она нуждалась в таких вот разговорах со случайными людьми, по-стариковски тоскуя по прошлому. Старые люди, бывает, плохо помнят вчерашний день, зато события далеких лет встают перед глазами в мельчайших подробностях. А ей было что вспомнить, и хорошего в том числе. Не сторонись я, и узнала бы много нового. Ей заодно помогла бы.

- Дождался он меня, да, - вглядывалась она в мои глаза. Вздохнув, отвела взгляд: - Езжайте с Богом! Мира вам.

Тянуло обнять ее, пожалеть, сказать что-то еще… такое.

Я поцеловала в сухую щеку и пошла к экипажу. Выглянула в окошко еще - помахать на прощание. Но она уже отвернулась и уходила, опираясь на посох. Может и нужно было почитать для нее…

Ах, на гравюре полустертой,

В один великолепный миг,

Я встретила, Тучков-четвертый,

Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,

И золотые ордена…

И я, поцеловав гравюру,

Не знала сна...

Только сердце, и так истрепанное горем – выдержало бы?

Шестое чувство назойливо шептало, что всё не просто так... и нужно найти в этой встрече какую-то подсказку, увидеть смысл. Но я отмахнулась, отвернулась от окна и закрыла для себя эту страницу. И все-таки сожаление... будто, только прикоснувшись, я тут же рассталась со сказкой и уже навсегда, до-олго еще не проходило. Какое-то время потом я еще чувствовала тихую грусть, но и это прошло.

До Штутгарта мы ехали месяц. Не из-за плохой дороги – тракт был выложен камнем и благоустроен постоялыми дворами и просто харчевнями. И не так из-за моего здоровья – травки помогали, да и к качке со временем привыкают. Ехать весь день было тяжело, но уже не казалось пыткой. Но это и предел - один день.

Мягких шин на колеса в России еще не надевали, так что экипаж постоянно потряхивало – рессоры полностью не компенсировали. Глухо, но постоянно стучали по камню подкованные лошадиные копыта, покрикивал кучер, шумел тракт. К тошноте, к вечеру у меня еще и голова раскалывалась – смертельно хотелось тишины. И, дождавшись «добро» от Даши, я поднималась в комнату, принимала ее помощь с гигиеническими процедурами и заползала на очередное лежбище, наслаждаясь отсутствием тряски. И тишиной.

Так что… день езды и день, чтобы отдохнуть, отдать в стирку и получить чистую одежду и постельное белье, ознакомиться немного с окрестностями. Фредерик точно не спешил домой, но причинами, по которым поменял планы, со мной не делился.

Меж нами не то, чтобы потеплело – оно и не холодало. Но за это время мы порядком освоились и «притерлись», лучше узнали привычки и вкусы друг друга. Вели себя уже свободнее и раскованнее, но всегда в рамках. То ли вежливости, то ли этикета – я не особо вдавалась, но многому у него научилась.

Сейчас уже знала, как вести себя и общаться с людьми разного сословия, немного ориентировалась в ценах и денежных единицах. У нас даже появилось что-то вроде традиции или ритуала – церемония утреннего чаепития, будто подтверждающая собой наше общее существование.

Принимая его заботу, как должное, я и себе разрешила заботиться – в мелочах пока, но не похоже, чтобы ему это было неприятно.

Плохо, что не получалось раскрутить его на разговор о родственниках. Впечатление - он оставляет мнение о них в будущем на мое усмотрение. И Бог его знает… но я уже побаивалась этой встречи.

Мы с ним останавливались в больших городах и знаковых местах: Вязьме, Смоленске… Здесь еще звучала родная речь и я чувствовала себя в безопасности. Мы много бродили, остановившись в Смоленске на два дня, смотрели крепость. Дальше началась Польша - Минск, Варшава, Лодзь… дороги не стали хуже, но буквально лезла в глаза откровенная бедность. Я соображала – почему так?

На улицы России нищета выплеснулась после отмены крепостного права. До этого крестьяне – самое бедное сословие, оставались на местах и не светили собой, нищенствуя. Мастеровые же, торговый люд, чиновничество… имели какой-никакой достаток. В польских губерниях личную зависимость крестьян от помещиков отменили еще в 1807-м… Будущая реформа 64 года во многом повторяла польский опыт, сохранив вотчинную зависимость: земля, находившаяся в пользовании крестьян, являлась собственностью помещиков, крестьяне были обязаны отбывать барщину или платить оброк.

Дрезден, Нюрнберг… дороги ухоженные, одежда на людях опрятная. Но прогулки по вечерам прекратились и больше того – Фредерик нанял для нас сопровождение, вооруженную охрану. Я не смогла определить для себя с чем это связано, но разбой на дорогах крохотных немецких королевств, графств и герцогств процветал. Надежды на заступничество трех здоровых мужиков – самого Фредерика и двух кучеров с бородами-лопатами – Степанов, очевидно больше не было. Теперь мы старались ночевать только в больших населенных пунктах, дневные переходы удлинились и часто заканчивались уже в темноте.

Оставив позади границу Российской империи, я старалась вообще не контактировать с местным контингентом – появилось и все крепло опасение подхватить какую-нибудь местную… современную болячку. Скученность поселений и населения увеличилась, массово появились нищие и бедные люди, а значит и больные… А теперь еще и угроза ограбления.

Сразу после экипажа всегда штормило. Меня принимал в руки муж и вел к месту ночевки поддерживая, а иначе меня вело что-то другое и совсем не туда – вестибулярный аппарат отмачивал те еще шуточки.

Но движения не хватало и, чуть придя в себя и поев, я долго ходила по комнате туда-сюда. Пол скрипел, Фредерик вначале заходил узнать, что не так… потом привык. Под нашей с Дашей дверью каждую ночь спал на своем кафтане один из Степанов.

Сама не заметив когда, я стала ходить «так, как нужно» - ступая мягко и осторожно. Делала это уже на постоянной основе, инстинктивно оберегая того, кто во мне живет. А еще, после привычной вечерней молитвы я обязательно говорила с почти незаметным еще бугорком, наметившимся в области талии. Или тихо пела ему детские песенки, с тревогой прислушиваясь к своему состоянию. Вроде и не совсем плохо – ни выделений, ни болей, но я худела. Хотя, казалось, куда уже?

И при этом не голодала. Вечером и с утра я обязательно ела и в основном то, что готовила для меня Даша – легкие каши, творог с молоком и ягодами, вареный картофель, овощи. Хлеб, супы и бульоны, сготовленные не лично ею, женщина вначале пробовала сама. Была раньше такая должность, кажется, только при королях. А еще я старалась побольше пить - если истощение, то хотя бы не обезвоживание.

Я не знаю, что делала бы без нее – грубоватой и простой, как валенок, Даши. Еще в Бородино, увидев, как она сблизилась с местными травницами-монахинями и их ученицами, я задумалась… Но тогда не нашла в себе сил задать простой вопрос - не хочет ли она остаться при монастыре? Все-таки человек вольный. Вон даже Илья испугался чужбины. Но остаться без нее? Нет, я не была готова.

Спросила потом, позже, пообещав дать денег и отправить с кем-нибудь обратно, если возникнет такое желание. Ответа ждала со страхом…

Она отмахнулась:

- А где разница-то? У них там еще и похлопотнее будет. Поглядела уж я – почти все и знаю. А там с вами вдруг новому чему научусь?

О ее семейном положении я ничего не знала. Вернее, понятно было, что с ним что-то не так, но поднимать в дороге возможно болезненную тему не стала, оставив на потом.

После Нюрнберга я решила брать быка за рога. Фредерик как раз нанес мне визит, поменявшись местами в каретах с Дашей.

- Послушайте, ну даже не смешно уже – мы почти у ворот, а я не знаю, что нас ждет… кто нас ждет? Хотя бы кратенько – где мы будем жить? Отдельно или с родственниками? Кто они?

Его недомолвки и умолчания уже не просто напрягали - бесили. В конце концов, для беременной женщины синдром гнездования нормальное явление. И нервы у меня с этой поездкой стали совсем ни к черту. Мне нужно было, необходимо знать о своем будущем гнезде хоть что-нибудь.

Помрачнев, муж запрокинул голову на диванную спинку, смотрел какое-то время вверх… Потом усмехнулся.

- Для меня это будет такой же новостью, а может и сюрпризом, как и для вас, Таис. И где мы будем жить, и ждут ли нас там вообще.

Увидев, наверное, выражение моего лица, поспешил успокоить:

- Если с родственниками сложится не самым лучшим образом, я обязательно что-нибудь придумаю.

- А не лучше ли уже сейчас… – начала я.

- Нет, - спокойно отрезал он, - лучшим будет определиться с ними и уже потом принимать окончательное решение.

- Кхм… как скажете, - растерялась я, уже отвыкнув от такого тона.

Внимательно взглянув на меня, он заметил:

- Хорошо бы – таким образом вы обращались ко мне и в присутствии…

- … ваших родственников, - задумчиво закончила я, - как скажете, муж мой.

Вымученно улыбнулась… интересное дело - придется воевать? А за что? Не за мое точно – за его. Не уверена, что способна сейчас. И, чтобы немного отвлечься и отвлечь его, решила поделиться интересным:

- А вы знаете… что подле Смоленска мы проехали мимо клада? Наполеон сбросил награбленное в Москве в озеро под названием Семлевское. Речь шла уже не об улучшении жизни с помощью трофеев, а о спасении ее.

- И вы об этом смолчали?! – с готовностью подхватил он.

- Озеро было больше похоже на болото еще при Наполеоне, сейчас, наверное, уже совсем затерялось среди топей. Думаете – одна я знаю о кладе? Пушки, старинное оружие, украшения Кремля и даже крест с Ивана Великого…

- Поздно, к Смоленску уже не побегу. И я насчитал там более сорока мостов, не считая бродов… думаю, топей не меньше, чем рек. Но то, что вы умеете замалчивать и утаивать вещи важные, Таис… я запомню, - грустно улыбался муж.

Не получилось ни отвлечь, ни отвлечься самой. Не просто грусть… я чувствовала в нем тревожность. И молча пожала руку, задержав в своих и спрашивая взглядом – и настолько все у нас хреново, друг дорогой?

- Я сделаю для вас все возможное, Таис… это моя обязанность, - пообещал он сухо.

Я кивнула, отпуская его ладонь – ладно тогда. В этом я ему, кажется, уже верила.

Оставался один переход… ну два, от силы.

Здесь, в комнате довольно дорогого постоялого двора, почти отеля, имелось большое настенное зеркало. Переодевшись ко сну, я смотрелась в него, пока горничная расчесывала и плела мне слабую ночную косу. Волосы стали выпадать. Учитывая длину, каждый день Даша носила сжигать целые пучки. Было бы где сжечь большую массу, не напрягая никого вонью, я уже давно обрезала бы минимум половину. Жаль не было - меня самой осталась половина за этот месяц.

Зеркало отражало узкое худое лицо с запавшими щеками и синими подглазниками. Одни ресницы на нем и остались… ресницы и брови. Я устала, очень… и держалась чисто на упрямстве. Может еще на вредности.

Глава 3

В кабинет к отцу Константин вошел без стука, резко распахнув дверь.

- Теперь ты доволен?

- Нет, - поднялся тот навстречу, - я останусь доволен, если по осени ты посетишь Альтенбург.

- Я сделаю это, - чуть подумав, скрипнул зубами Константин: - Но и у меня тоже есть условия - мне нужен Севастополь.

- Севастополь?.. – кажется, сумел он удивить.

- Зачем тебе? Морской поход? – пытался понять отец, - но проливы закрыты, «Паллада» не пройдет.

- «Паллада» остается здесь.

- О чем ты тогда?

- Севастополь и контр-адмиральский чин, отец, - ровно и твердо отрезал сын, - а возможно и должность таврического губернатора потом – как договоримся в перспективе с Владимиром Ивановичем.

Николай выпрямился во весь свой двухметровый рост и медленно зашагал по кабинету. Молчал долго, потом задумчиво отметил:

- Пестель едва год, как мною назначен. Он весьма значительно показал себя в Херсоне, действительный тайный советник, генерал-лейтенант…

- А я – будущий адмирал и сын, который покорился твоей воле, - скрипнул зубами Константин, - черноморская флотилия – полностью под мою власть. Любые новшества - на мое усмотрение. Вмешательства по этому поводу нежелательны, даже со стороны Морского министерства.

- Ты слишком молод еще, чтобы не признавать Морское министерство!

- К дельнымсоветам обещаю прислушаться.

- Ты с ума сошел, Кости! – рыкнул Николай, - ставить мне подобные условия.

- Способы достижения цели могут быть и не благородными, не так ли? Я чувствую себя запертым в клетке и только от твоего решения зависит в какую сторону я кинусь, вырвавшись из нее. Обещаю одно – не опозорить тебя в случае, если назначение будет одобрено. Сие обещаю твердо!

- Буду думать, - отвернулся отец.

Константин был почти спокоен, на удивление. Больше нервничал перед разговором, чем во время оного. Оказалось, что никакая встряска не сравнится с тем потрясением, которое он испытал, навалившись спиной на дверь и пережидая свой личный шторм. Сейчас он старался не думать о Таис - это мешало, а обдумать и сделать предстояло многое. Он просто помнил о ней.

В том, что назначение состоится, не сомневался и уснул с трудом - уже обдумывая свои будущие действия, расставляя их в уме в порядке очередности – первостатейной срочности и пока еще терпящие.

Во-первых – «Паллада». Он мысленно перебирал имена тех, кого знал и уважал настолько, чтобы с легким сердцем доверить свой корабль. Он не был первым капитаном на его борту, а «Паллада» - не первой под его командованием. Но именно здесь он позволил себе некоторые совершенствования – уже не только мечтая, но и что-то делая...

Шлюпка летела по гладкой воде Финского. Старший отдавал команды сдержанно, а не удалым голосом, как было принято – отстраненное и задумчивое лицо командира настораживало. Следовало предупредить остальных…

К тому времени, как поднялся на борт, Константин уже знал, кто станет его преемником… следовало встретиться и переговорить, в случае согласия рекомендовать. Это первое…

Сидя за письменным столом в капитанской каюте, он рисовал планы – нумеруя, списком.

Шефство над лейб-гвардии Финляндским полком... Формальное почетное звание шеф-командира предполагало, тем не менее, некоторые обязанности, являвшиеся для члена царской семьи делом пожизненным. Но сложностей здесь не предвиделось… В мирное и летнее время полк квартировался и нес службу в Красном селе. Следовало нанести визит его командиру. С Сергеем Сергеевичем Константин намеревался обговорить нужды полка и извиниться за свое отсутствие в будущем на полковых балах и торжественных мероприятиях.

Следующим пунктом шла команда… без доверенных людей в близком окружении будь ты хоть Великий князь, хоть сам Георгий Победоносец, дела не сделать. Младшее офицерство встретит новшества с одобрением – без сомнения, старший же командный состав… Здесь Константин задумался. Безусловно, возникнут сомнения, возможны возмущение, недоверие и даже саботаж. Он и сам бы усомнился на их месте. Официальное зачисление в императорскую свиту, как и адмиральское звание для него планировалось отцом только года через три-четыре и на менее ответственной должности.

Встав, Константин медленно прошелся из конца в конец каюты, неожиданно понимая, что сейчас неосознанно копирует отца. Тот всегда прохаживался в волнении или размышляя.

- Вестовой! Сообрази, братец, чайку, - попросил, чувствуя ставшее уже почти привычным за два дня мучительное стеснение в груди, а вместе с ним и жажду. Не мог заставить себя поесть все это время, только пил и пил.

- Минут, вашескобродие! – ринулся тот исполнять.

Константин прислушался к своему состоянию - собран, решителен и все-таки порядком расстроен. Внутренняя тяжесть, досада... а вот злости, на удивление, не было. И должен бы злиться на отца, но нет…

Слишком хорошо знал его и понимал тоже.

Знал, что тот не имел ни малейшего желания занимать российский престол, и когда все же пришлось, это оказалось далеко не праздничным событием. Больше того – ввиду военной смуты, разворачивающейся за стенами Зимнего, они с мамой всерьез готовились умереть и отец просил ее принять смерть достойно, а она обещала ему это.

Власть упала на плечи отца каменной глыбой, стразу же потребовав жестких и даже кровавых решений. И взяв ее, как человек военный и обязательный, он сложил на благо и алтарь Отечества все, что мог. Здоровье, время, сон и даже счастье своих детей. Он просто не представлял, что может быть как-то иначе. Что можно иначе.

Злости не было. Но и полностью покориться его воле Костя не был готов.

В словах Таис «у России никогда не было и не будет друзей, только временные союзники», если проанализировать предыдущие исторические события - был смысл. Он намеревался говорить об этом с Нессельроде, нужно было знать мнение министра и насколько оно отличается. Развить эти мысли в дальнейшие и получить мнение о возможных союзниках и врагах… Великобритании, в частности.

До этого Великий князь был далек от политики и дипломатии, но, очевидно, пора теперь вникать, анализировать, обговаривать… и окончательно утвердиться в личном мнении – что лучше для России.

Полагаться единственно на логические выкладки Таис, пускай и имеющей выдающиеся аналитические способности, не следовало. Он была убедительна, но этого недостаточно – речь шла о вещах слишком серьезных.

То есть… следующей в списке встала беседа с Карлом Васильевичем и желательно в приватной обстановке, чтобы он высказывался не должностными формулировками, а собственным мнением. Которое, впрочем, Константин также не собирался слепо принимать на веру. Согласен был с Таис, что любая война, это результат недоработки политиков – они бывает ошибаются. И у Нессельроде случались в прошлом серьезные ошибки, могут и впредь…

Подпунктом на листе было дописано – добыть исключительного качества десерт, неизвестный еще Марии Дмитриевне. Что было весьма затруднительно, но… ничего невозможного нет. Расположить к себе и возможно своему отдельному мнению мадам Нессельроде было необходимостью.

- Ваше высокоблагородие, разрешите напомнить – вскоре предстоит обсервация. Примете доклад здесь? – уточнил вахтенный унтер.

- Нет, выйду, - встал капитан, наскоро допивая остывший чай.

Натянул фуражку, вышел…

Ожидая доклад старшего офицера и обводя взглядом фрегат, наблюдая экипаж «Паллады» и его выверенные действия, он чувствовал, как все жестче и тоскливее сжимается в груди – он ведь осознанно расставался со всем этим. Не с морем, но с истинно морской службой, переходя заодно в разряд «штабных», который не особо любят в войсках. Да он и сам их не особо жаловал.

- Восемь склянок бить, - скомандовал глухо и привычно пригласил офицеров в кают-компанию.

Обед проходил в тишине. Тихо звякали о фарфор приборы, булькало вино, разливаемое в бокалы… Салфетки на коленях, безупречные манеры, встревоженные лица, вопросительные взгляды друг на друга. Понимающие впрочем… кто из них в свое время не терпел сердечное крушение? Штука тяжелая, а порой, казалось, и неподъемная.

- Артемий Тимурович, - вырвавшись из раздумий, будто только вспомнил капитан, обращаясь к Заверюгину.

- Владислав Семенович, - взглянул на капитан-лейтенанта Шкурятина.

Офицеры встали.

- После прошу вас остаться для разговора. Прошу прощения, что прервал, продолжайте обед.

Никто не задавал вопросов, не заговаривал – впервые трапеза в кают-кампании напоминала собой поминки.

Начинался разговор трудно. Константин понимал, что должен быть предельно откровенен, но серьезно мотивировать свои действия пока еще не мог. Да только его мысли подхватили с полуслова:

- А ведь это ваше решение довольно предсказуемо, - сверкнули глаза у Шкурятина, - у самого подошвы горели, когда проиграл сражение за Севастополь… ведь я прав – всё соотносится с этой игрой? Штабные учения… я прекрасно чувствовал себя на стороне предполагаемого противника и был совершенно беспомощен в роли защитника. Спать ночью не смог, все соображал и мыслил…

- Вы правы, Владислав Семенович. Мне тоже покоя нет от этого. Обращаюсь к вам, как к способным и надежным офицерам, а еще людям свободным, не семейным – вы согласны в том числе составить на месте мою команду?

В Шкурятине он был абсолютно уверен – отличный службист, предельно дисциплинированный и исполнительный, при этом он так и фонтанировал инициативой. Контролируя ее, впрочем, и разумно обосновывая. В этом они были похожи с Заверюгиным.

Шкурятин был приятен в общении и хорош собой – средний рост, гибкий стан, живость в движениях и самоуверенность в осанке… соломенного цвета волосы и такая же бородка – шкиперская, чисто бритая по щекам, шли ему необыкновенно, как и загорелый красный цвет кожи, и яркие голубо-серые глаза, в которых светился ум.

- Готов следовать за вами, почту за честь продолжить в дальнейшем службу совместно! – вытянулся в струнку офицер.

- А вы, Артемий Тимурович?

- А я?.. – нахмурив брови, Заверюгин прямо взглянул в глаза командиру: - Прошу прощения, но вынужден отказать вам, Константин Николаевич. Я все так же прошу вас о ходатайстве по переводу меня в испытательную команду. Прошу прощения, но сплю и вместо дамских прелестей вижу во сне рогатые мины. Сил нет, как захвачен этим новшеством и возмущен в то же время - доработана сама мина, но не тактика ее применения. Я считаю, что использовать их следует не спорадически (*единично), а как элемент спланированной морской стратегии. Также убежден, что минное направление - одно из главных составляющих защитных действий. Да взять тот же Севастополь!

- Хорошо помню жар и упорство, с которым вы обсуждали прошедшие в сороковом году испытания, - кивнул командир, - я стану ходатайствовать за вас, Артемий Тимурович. И к следующему году попрошу повторно обдумать мое предложение, а именно - курировать минное производство и испытания уже на Черном море.

Заверюгин потрясенно молчал, но смотрел так, что прямого ответа уже и не требовалось.

- Русском! – упрямо мотнул головой Шкурятин.

Константин улыбнулся – все знали об этом пунктике упрямого офицера…

Так называли море, когда русские овладели Крымом и Таманью создав Тмутараканское княжество, с которого контролировали всю морскую торговлю. После того как княжество было уничтожено, забылось и название - Русское море, его стали называть на турецкий манер - Кара дениз, что значит - черное море. С таким порядком Шкурятин согласен не был – Россия опять стоит на этих берегах, так отчего тогда?..