Сфинкс Северный БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени

Глава 5. Чужие данные

Письмо он писал три вечера подряд.

Это было труднее, чем доклад Дементьеву, труднее, чем письмо Петру, труднее, чем любая статья, которую он когда-либо отправлял в журнал. Потому что на этот раз он писал людям, которые, возможно, больше не хотели его слышать.

Список адресов лежал перед ним на кухонном столе — листок из блокнота, исписанный мелким почерком, с зачёркиваниями и вопросительными знаками. Четырнадцать фамилий. Четырнадцать человек в одиннадцати странах, которые так или иначе занимались красными сверхгигантами, или Бетельгейзе лично, или имели доступ к приборам, способным её увидеть. С некоторыми он работал годами. С некоторыми переписывался раз в пять лет, поздравляя с Рождеством. С некоторыми только сидел рядом на конференциях и пил кофе в перерывах между докладами. Но все они его знали. Или когда-то знали.

Гейдельберг. Мюнхен. Париж. Льеж. Уппсала. Ондржейов. Пасадена. Тусон. Гавайи. Синлун. Ханле. Токио. Сантьяго. Сидней.

Против Гейдельберга стояло: «Клаус». Против Пасадены: «Ребекка». Против Синлуна: «Лю Вэй». Против Ондржейова — новое имя, которое он выписал с форума, с того самого последнего сообщения: «знакомый из Чехии».

Он писал по-английски. Это был единственный язык, на котором астрономы всего мира говорили друг с другом последние семьдесят лет, — язык статей, конференций, телескопных заявок. Илья знал его хорошо, по-рабочему, без изящества. Но на этот раз каждая фраза давалась мучительно. Он писал: «Дорогой коллега». Стирал. Писал: «Уважаемые коллеги». Стирал. Писал имя каждого отдельно. Как начать письмо человеку, которому ты три года не писал, потому что тебе дали понять, что твои письма нежелательны? Как попросить о помощи, не унижаясь? Как сказать «я, кажется, увидел что-то важное», не прозвучав как сумасшедший или как пропагандист?

В конце концов он написал коротко. Только факты. Даты наблюдений. Параметры прибора. Что именно изменилось — лучевая скорость, профили линий. Что подтверждено независимым любительским наблюдением. Что прибор проверен. Графики — в приложении. И одна-единственная просьба: «Если у вас есть собственные данные по альфе Ориона за последние три месяца — пожалуйста, посмотрите на них. Мне не нужны ваши данные, мне не нужно соавторство. Мне нужно только знать, видите ли вы то же самое. Да или нет. Этого будет достаточно».

Последнюю фразу он переписывал дольше всего. А потом, уже в самом конце, добавил ещё одну строчку, которую тоже долго не решался оставить:

«Я понимаю, что сейчас сложное время. Я пишу вам не как сотрудник российского института. Я пишу вам как человек, который двадцать лет смотрит на эту звезду. Как, может быть, и вы».

Он отправил письмо в половине второго ночи, двадцать шестого ноября, четырнадцатью отдельными сообщениями. Каждое — по имени.

Потом выключил ноутбук и долго сидел в темноте.

* * *

Первые три дня не ответил никто.

Илья заставлял себя не проверять почту каждые десять минут — и проверял. Проверял утром, проснувшись. Проверял в машине, на серпантине, на тех немногих поворотах, где ловилась связь. Проверял в лабораторном корпусе, в обед, вечером, перед сном. Почта приходила: рассылки, уведомления, письмо из бухгалтерии о том, что нужно сдать авансовый отчёт за летнюю командировку, письмо от редакции журнала с просьбой отрецензировать чужую статью про белые карлики. Пётр Андреевич присылал каждый день короткие сводки из Новосибирска: «Снимал вчера. Минус тридцать один, небо как стекло. Расширение растёт, примерно на два процента за неделю». Писала Вера: «Пап, у меня тройка по химии, только маме не говори». Писал Рустам: «Илья Сергеевич, мне тут из какой-то газеты звонили, спрашивали про вас. Я ничего не сказал. Почти».

Из одиннадцати стран — ничего.

На четвёртый день, рано утром, пришло первое автоматическое уведомление: «Адресат находится в отпуске до 15 января. В срочных случаях обращайтесь…». Это был Сидней. Летом, в южном полушарии, все уходили в отпуск.

На пятый — ещё два таких же. Уппсала и Сантьяго.

На шестой Илья поймал себя на том, что с утра, ещё не открыв глаза, мысленно пересчитывает: четырнадцать минус три — одиннадцать. Одиннадцать человек, которые прочитали — или не прочитали — и молчат. Которые, может быть, открыли письмо, увидели адрес отправителя, домен российского института, и закрыли, даже не дочитав до графиков. Которые, может быть, переслали его своему начальству, а начальство переслало кому-то ещё, а этот кто-то ещё поставил галочку в какой-то таблице: «Попытка контакта со стороны российского учёного. Не отвечать».

Он не знал, так ли это. Он знал только, что так могло быть.

Три года назад, на одной из последних международных конференций, куда ещё пускали россиян — в Стамбуле, на нейтральной территории, — Илья разговорился в кофейном перерыве с молодым французским аспирантом. Тот работал над моделями пульсаций красных сверхгигантов и с восторгом рассказывал, как цитировал Ланского в своей диссертации. Они проговорили полчаса, обменялись адресами, договорились переписываться. А через неделю пришло письмо: «Илья, мне очень неловко, но мой научный руководитель попросил меня не продолжать нашу переписку. Он говорит, что у лаборатории могут быть проблемы с финансированием, если станет известно о контактах с российскими институтами. Мне ужасно жаль. Я надеюсь, что когда-нибудь это изменится. Ваши работы по-прежнему очень важны для меня».

Илья тогда ответил: «Я понимаю. Всё в порядке. Удачи с защитой». И долго потом думал — не о себе, не об обиде, а о том, как это странно. Звезда, которую они оба изучали, светила над Парижем и над Архызом одинаково. Её свет шёл к ним одинаковые пятьсот пятьдесят лет. Ей было совершенно всё равно, кто на неё смотрит. А людям — нет.

* * *

На седьмой день пришло письмо от Клауса.

Илья увидел его в телефоне, стоя в той же очереди в магазине у Заремы, — и у него перехватило дыхание. Он вышел из очереди, отошёл к окну, к стеллажу со стиральными порошками, и открыл.

Письмо было отправлено не с институтского адреса, а с какого-то личного, незнакомого. Без подписи в конце. Без обращения в начале. Всего две строчки:

«Илья, я не могу. Прости. Но посмотри внимательно на данные интерферометра в Чили за ноябрь, когда их откроют. И на американские. Я больше ничего не могу сказать».

Илья перечитал это три раза.

«Я не могу». Не «я не вижу». Не «у меня нет данных». Не «твои измерения ошибочны». «Я не могу».

А «посмотри на данные интерферометра» — значит, данные есть. Значит, Клаус их видел. Значит, там что-то есть, что-то такое, о чём он не может сказать прямо, но может намекнуть. Данные будут открыты не раньше чем через год — таковы правила: у тех, кто наблюдал, есть год на то, чтобы первыми опубликовать результаты. Через год. Если ещё будет кому публиковать.

— Илья Сергеевич, вам как всегда? — окликнула Зарема.

Он не сразу понял, о чём она. Потом убрал телефон в карман, вернулся к прилавку.

— Как всегда.

* * *

На восьмой день пришёл ответ из Ондржейова.

Этот был совсем другим. Длинный, сбивчивый, на неуклюжем английском, с опечатками и обилием восклицательных знаков. Автор представился: Томаш Кржиж, тридцать два года, научный сотрудник Астрономического института Чешской академии наук, работает на двухметровом телескопе в Ондржейове под Прагой. Это был тот самый «знакомый из Чехии», о котором писали на форуме.

«Доктор Ланской! Я не знаю, как вам благодарен за это письмо! Я видел это с начала ноября и думал, что сошёл с ума! Все мои коллеги говорили, что это прибор, что я неправильно обрабатываю, что такого не может быть. Мой начальник сказал мне не тратить время. А я не мог перестать смотреть! Прилагаю ВСЕ свои данные. Пожалуйста, используйте как хотите. Мне не нужно соавторство, мне не нужно ничего, мне нужно только, чтобы кто-то сказал, что я не идиот!

«Постскриптум: я знаю, что сейчас все боятся писать русским. Мне всё равно. Звезде всё равно, кто её видит. Наука одна. Мой дед был астрономом и в шестьдесят восьмом году, когда сюда пришли советские танки, у него остались друзья в Москве, и он с ними переписывался всю жизнь, хотя ему за это было плохо. Он говорил: политики меняются, а небо — нет. Я так думаю тоже».

Илья прочитал это письмо дважды. Второй раз — медленно, задерживаясь на каждом слове. Потом встал из-за стола, подошёл к окну, постоял, глядя на мокрый посёлок, на горы, на низкое серое небо. Потом вернулся и стал скачивать данные.

К вечеру он знал: двухметровый профессиональный телескоп в Чехии, с профессиональным спектрографом, обслуживаемый профессиональной командой, видит то же самое. Те же линии. То же расширение. С тем же темпом роста.

Это было то, что требовал Дементьев. Профессиональный инструмент. Не огород.

Илья распечатал графики и на следующее утро пошёл к директору.

* * *

— Чехия, — сказал Дементьев, рассматривая распечатки. — Ондржейов. Знаю. Хорошая обсерватория. Я там был в восемьдесят девятом, ещё при социализме. Пиво у них отличное.

Он отложил распечатки.

— Хорошо. Это хорошо, Ланской. Это уже кое-что.

— Это не кое-что, Виктор Павлович. Это подтверждение.

— Это подтверждение от одного молодого сотрудника, которого его собственное начальство считает чудаком, — спокойно сказал Дементьев. — Ты же сам прочитал его письмо. «Мой начальник сказал мне не тратить время». Значит, его институт эти данные не подтверждает. Значит, официально их нет. Значит, мы с тобой имеем двух чудаков вместо одного. Плюс любителей. Это уже больше, согласен. Но этого мало.

— А сколько надо?

Дементьев посмотрел на него.

— Надо БТА. Как договаривались. Десятое и одиннадцатое декабря, я уже подписал. Если подтвердится на шести метрах — тогда у нас будут три независимых профессиональных инструмента и две страны. Тогда я сам буду звонить. А пока…

Он открыл ящик стола и положил туда распечатки. Илья заметил, что в ящике уже лежала какая-то сложенная вдвое бумага — край её торчал из-под старой записной книжки. Распечатка. Его распечатка, которую он забыл в кабинете в прошлый раз. Он узнал её по кривой, загнутому углу и пятну от кофе.

Дементьев её не выбросил.

Илья ничего не сказал. Но, выходя из кабинета, впервые за последние недели почувствовал что-то похожее на надежду.

* * *

Ребекка позвонила сама.

Это случилось ночью, в двенадцатом часу, через десять дней после того, как он отправил письма. Илья уже лёг, но не спал — лежал в темноте, глядя в потолок, где плыли отсветы фар проезжающих машин. Телефон на тумбочке завибрировал, и на экране высветился незнакомый номер с американским кодом.

Он сел на кровати и ответил.

— Илья? — Женский голос, хрипловатый, с характерной калифорнийской протяжностью, которую он узнал бы из тысячи. — Это Ребекка. Ребекка Холт. Ты меня помнишь?

Конечно, он её помнил.

Они познакомились пятнадцать лет назад, в Чили, на одной из высокогорных обсерваторий в пустыне Атакама, где оба получили время на одну и ту же неделю. Ему было двадцать девять, ей — тридцать один. Она была тогда постдоком из Калифорнийского университета, специалистом по оптической интерферометрии — методу, который позволяет несколько телескопов, стоящих на расстоянии десятков и сотен метров друг от друга, объединить в один гигантский виртуальный инструмент. Такой инструмент мог разглядеть то, что не видел ни один обычный телескоп: поверхность далёких звёзд. Пятна на них. Их форму.

Неделя в пустыне была облачной — что в Атакаме случается раз в несколько лет, — и наблюдать было нельзя. Они сидели вдвоём в столовой обсерватории, пили отвратительный растворимый кофе, ели чилийские пирожки, играли в шахматы и спорили о красных сверхгигантах. Она говорила, что интерферометрия скоро позволит снять настоящее кино о поверхности Бетельгейзе. Он говорил, что спектроскопия всё равно расскажет больше. Они спорили до хрипоты и до трёх часов ночи. А в последний день, когда тучи наконец разошлись и они оба выскочили на улицу посмотреть на небо, — над пустыней, над горами, над всем миром стоял Млечный Путь такой яркости, какой Илья не видел ни до, ни после. Они смотрели на него полчаса, ничего не говоря. Потом Ребекка сказала: «Знаешь, ради этого стоило сидеть неделю в облаках». И он сказал: «Ради этого стоит жить».

Потом они переписывались. Писали друг другу раз в несколько месяцев, обменивались статьями, встречались на конференциях. Он был в её доме в Пасадене, у неё на ужине, знакомился с её мужем — добродушным ветеринаром по имени Том — и двумя рыжими близнецами. Она обещала приехать к нему на Кавказ, посмотреть на БТА. Так и не приехала. А три года назад переписка прервалась. Он не писал, потому что не хотел ставить её в неловкое положение. Она не писала — он не знал почему.

— Помню, — сказал он. — Конечно, помню. Здравствуй, Бекки.

— Боже, как я рада тебя слышать. — Она засмеялась, и в смехе было что-то нервное. — Прости, что так поздно. Я знаю, у вас ночь. Я не могла раньше. Я звоню тебе с телефона мужа. Из машины. Я стою на парковке у супермаркета.

— Бекки, что случилось?

Пауза. Где-то на заднем плане за ней проехала машина, хлопнула дверца.

— Я получила твоё письмо, Илья.

— И?

— И я должна была ответить, что не могу его обсуждать. — Голос её стал тише. — Нам месяц назад разослали внутреннюю памятку. Всему департаменту. Насчёт альфы Ориона. Что любые наблюдательные данные по ней до публикации — строго конфиденциальны, никаких обсуждений вне группы, никаких контактов с прессой, никаких препринтов без согласования с руководством. Официально — чтобы не было паники, как в двадцатом году. И отдельной строкой, в самом конце: «Особая осторожность — при контактах с иностранными коллегами из стран, в отношении которых действуют ограничения». Ты понимаешь, кого они имеют в виду.

— Понимаю.

— Я не должна тебе звонить. Если узнают — у меня будут большие неприятности. Может быть, меня даже уволят.

— Тогда зачем звонишь?

Долгая пауза.

— Потому что ты прав, — сказала она наконец. — Потому что мы это видим. И мне страшно, Илья. Мне никогда не было так страшно за двадцать лет в науке.

* * *

Она говорила минут сорок. Говорила быстро, сбивчиво, иногда замолкая, когда мимо машины проходили люди. Илья слушал, не перебивая, сидя на краю кровати в темноте и прижимая телефон к уху так крепко, что потом на щеке остался красный след.

Её группа вела интерферометрический мониторинг Бетельгейзе последние пять лет. Раз в несколько недель они объединяли шесть телескопов на горе Вильсон в Калифорнии и получали изображение поверхности звезды. Не точку, а диск — размытый, с низким разрешением, но всё-таки диск. И на этом диске были видны пятна — светлые и тёмные. Это были конвективные ячейки. Гигантские пузыри горячего газа, поднимающиеся из глубин звезды к поверхности, остывающие и опускающиеся обратно. На Солнце такие ячейки — их называют гранулами — размером с Германию, их миллионы, и они живут по десять минут. На Бетельгейзе их всего несколько штук, каждая — размером больше, чем орбита Земли, и живут они годами. Они медленно, лениво, хаотично перемещаются по поверхности, сливаются, распадаются, рождаются снова. Как облака на небе. Как пятна на шкуре леопарда, которые не стоят на месте.

— Пять лет, — говорила Ребекка, — пять лет мы снимали это. Сотни изображений. Мы сделали фильм, я тебе его показывала на конференции в Кейптауне, ты помнишь? Хаос. Чистый хаос. Никакой системы. Никакой периодичности. Так и должно быть — это турбулентная конвекция, её невозможно предсказать, как погоду.

— А сейчас?

— А сейчас… — Она замолчала. — Илья, с конца сентября ячейки начали меняться. Они стали… меньше. Мельче. Их стало больше. Сначала мы думали — разрешение улучшилось, мы просто лучше видим. Потом поняли, что нет. Их правда стало больше. А в ноябре…

Она замолчала снова, и на этот раз пауза была такой долгой, что Илья спросил:

— Бекки?

— В ноябре они выстроились, — сказала она тихо. — Я не знаю, как ещё это сказать. Они стали регулярными. Почти одинакового размера. Почти одинаково расположены. Как… как соты. Как пчелиные соты, понимаешь? Шестиугольники. Не идеальные, у нас слишком маленькое разрешение, чтобы увидеть идеально. Но система есть. Её видно невооружённым глазом на любом изображении. Хаос превратился в порядок. За два месяца.

Илья сидел неподвижно. В голове у него было пусто и звонко, как в пустой церкви.

— Это невозможно, — сказал он.

— Я знаю, что это невозможно! — Голос Ребекки сорвался. — Я знаю, Илья! Я двадцать лет этим занимаюсь! Турбулентная конвекция не может самоорганизоваться в такой масштаб! Не в звезде! Не так быстро! Это противоречит всему!

Она перевела дыхание.

— Ну, то есть, — сказала она уже спокойнее, — шестиугольные ячейки в конвекции бывают. Это классика. Ячейки Бенара. Если взять тонкий слой масла на сковородке и равномерно подогреть снизу — масло само собой разобьётся на шестиугольники. Это в любом учебнике по гидродинамике. Это красиво. Но это работает только при очень спокойных, очень однородных условиях. В тонком слое, при слабом нагреве, при ламинарном течении. А в Бетельгейзе — турбулентность на много порядков сильнее. Это как ожидать, что во время урагана облака выстроятся в аккуратные шестиугольники. Чтобы такое случилось, что-то должно было… успокоить её. Изнутри. Или…

— Или?

— Или снаружи, — сказала Ребекка. — Что-то должно было наложить на неё порядок. Как будто кто-то положил на кипящую кастрюлю решётку. Сетку. Шаблон.