Гимгилимы-2: С надеждой на возвращение!

Сергей Валерьевич Белокрыльцев
Гимгилимы-2: С надеждой на возвращение!

И, недовольно косоглазя, колдун прошел в вождедом.

Теперь Михудор перезаряжал винтовку сноровистее прежнего. Гумбалдун по обыкновению дрых. Все два дня он только и делал, что наслаждался временной вседозволенностью: пил и дрых.

– Могут появиться трудности, – сказал Ретрублен. – Явился Косоглазый.

– Этот их самогонный колдун? – вспомнил Михудор.

– Успехи делаешь, – одобрил охотник. – Он самый. Вылез из своей пещеры и сразу к вождю.

– А с чего Косоглазому нам мешать?

– А с того, что Косоглазый фанатик и яро чтит богов. Рецепт самогона для него дороже любых трофеев и любой жизни, за исключением собственной. Конечно, он будет против того, чтобы вождь делился с нами рецептом священного напитка. Сошлётся на богов и напорочит бед, которые обрушатся на медьебнов, если вождь пойдет на поводу у никудышных из никудышных земель.

– Не одно так другое, – разозлился Михудор.

– Поглядим, что Косоглазый предпримет. Вождь-то на нашей стороне.

Показав пасть в зевке, Гумбалдун хрипло сообщил:

– В глотке пересохло.

– Водички попей, – предложил Ретрублен.

– Воду по утрам пьют только зануды, – презрительно бросил ветеран скотобойни, – оттого недовольные и постоянно бубнят.

Гумбалдун принялся искать самогон. Лишь в одной бутылке плескались жалкие остатки. Неудовлетворенный ветеран скотобойни отбросил опустошенный сосуд.

– Еще и жрать нечего, – посетовал он, заглянув в казан.

– Конечно, нечего, – подтвердил Ретрублен. – Ты в одну харю сожрал половину приготовленного подкоренника, а твои рыжие кореша сожрали вторую половину.

– Трепло, – парировал Гумбалдун. – Пожрать приготовить надо.

– Ретруб, а может, на охоту? На птичек? – предложил Михудор. – Свежего мясичишка добудем. Я в стрельбе поупражняюсь.

– Пострелять тебе надо, – одобрил Ретрублен. – Может, хоть дерево подстрелить сумеешь.

После недолгой перебранки Гумбалдун и Ретрублен сошлись во мнении, что Михудор должен упражняться в стрельбе по вислобрюхам. С конца лета эти крупные птицы к зиме старательно жирели, до отвала объедаясь мясистыми древесными жуками и дикими червями. Осенью вислобрюхов, кроме еды, мало что волнует, поэтому они становятся лёгкой добычей, тем самым помогая подготовиться к зиме другим.

Если спугнуть кормящуюся стайку, птицы, бестолково покрутившись в воздухе, возвращаются на место кормёжки. В полёте отъевшиеся вислобрюхи ловки и быстры, как дирижабли, и лучшей цели для начинающего стрелка не найти. Естественно, землянин обязан подбить именно летящую птицу, поскольку попасть в вислобрюха, сидящего на ветке, немногим сложнее, чем попасть галькой в землю.

Следопыт рассказал, как кругов двадцать назад гимгилимские фермеры страдали от нашествия этих обжор. Непуганые птицы резонно сочли ухоженных тепличных червей вкуснее диких. Защищая хозяйство, фермеры начали заменять парниковую плёнку стеклом.

– Как орал Дутум, – злорадно ухмыльнулся Ретрублен, – когда его драгоценная гусеничная ферма поутру превратилась в птичник. Как он орал… Гусениц у него было много, все жирные, мясистые. Вислобрюхи так объелись, что некоторые из них не могли взлететь. Пока Дутум бегал по Гимгилимам и каждому встречному обещал застрелиться, его жена кухонными ножницами перебила птиц и продала их на рынке.

– А сейчас не одолевают вислобрюхи? – спросил Михудор.

– Потом их начали отстреливать. Так начали, что в окрестностях Гимгилимов ни одного вислобрюха не осталось.

– А меня сам горовождь представил к награде за неоценимый вклад в уничтожении птиц! – с гордостью заметил Гумбалдун. – Во время Фермерской ярмарки он прямо на трибуне вручил мне особую медаль "За отвагу в деле истребления пернатых вредителей".

– Не гони, – возразил Ретрублен. – Никакими медалями он тебя не награждал. Но помощь твоя была неоценима, это верно. И благодарность от властей ты получил, денежную, которую благополучно пропил.

– Пропил или нет, это никого не касается. Зато по числу убитых вислобрюхов обошёл всех, даже некого зазнавшегося следопыта.

– Обошёл, потому что некий зазнавшийся следопыт не принимал в этом участия. Тратил бы я время на глупости, если нормальной охотой могу заработать раз в десять больше, – ответил следопыт.

– Разумно, – согласился Михудор.

– Конечно. Вот и птички.

Вислобрюхи облюбовали ветви кряжистых деревьев на участке редколесья. Среди листьев мелькали их чёрные тушки и белоснежные крылья. Занятые поглощением насекомых, глухо урчащие вислобрюхи охотников не замечали.

Гумбалдун истошно заорал, – его крик наполняло безудержное счастье, – и выстрелил. Птицы, за исключением подбитой, взвились в воздух и, оглушительно и монотонно улюлюкая, стали нарезать круги. Ретрублен подстрелил второго вислобрюха. Михудор последовал его примеру. И промахнулся. Землянин привычно зарядил винтовку, но понял, что попасть в мечущихся от страха вислобрюхов у него не получится. Он сомневался, что на это способен даже мясник войны. Гумбалдун развеял сомнения одним выстрелом.

– Тихо, – сказал Ретрублен, – пусть угомонятся.

Минут через десять птицы успокоились и вернулись к трапезе. Гумбалдуна, подкравшегося забрать добычу, они вообще проигнорировали.

Вислобрюхи не зря получили свое имя. Брюхо являлось самой выдающейся частью их тела: ближе к зиме круглое и плотное, а после зимы вислое и пустое, как плод медьебнского любовника после страстной ночи.

– Неплохое бы вышло чучело, – сказал Михудор.

– Зачем тебе чучело? – спросил Ретрублен.

– В баре поставлю, для красоты.

– Тогда рядом поставь чучело Гумбалдуна, чтобы все видели, до чего доводит пьянство.

– Сам чучело, – машинально, без тени обиды отмахнулся Гумбалдун.

– А лучше живую поселить в баре, – задумчиво произнёс Михудор. – В клетке.

– Могу поймать, если интересует, – живо предложил Ретрублен. – За скромную доплату.

– Знаю я твои скромные доплаты. Может, за скидку в баре?

– Мне скидка не нужна.

– Мне нужна! – влез Гумбалдун. – За половинную скидку я тебе их целую бочку наловлю! И сам в твоем баре буду сидеть, хоть в роли чучела, хоть нет.

– То, что ты в баре будешь сидеть в роли чучела, я не сомневаюсь, – сказал Михудор. – А потому скидку, тем более половинную, не дам.

– Ты бар сначала построй, а потом другу скидки не давай, – заметил Гумбалдун.

Мясник войны вскинул шестизарядник, но Ретрублен остановил его.

– Не жадничай, нам хватит, – сказал охотник, кивнув на добычу. – Лучше в воздух стрельни, а Михудор попробует подбить.

– Стрелять в воздух? – Гумбалдун возмутился до глубины души. – Я никогда не трачу патроны впустую!

– Ага, стрелять в горшок на медьебнской башке – не пустая трата, – напомнил Ретрублен и выстрелил сам.

– То для веселья, – сказал Гумбалдун, и тоже выстрелил.

Михудор уже перестал считать свои промахи. В конце концов, птицы, уставшие от стрельбы назойливых двуногих существ, лениво полетели на юг. Ретрублен решил, что зря он хвалил землянина, но Михудор не уступал, пока следопыт не согласился поискать новое место, где кормятся вислобрюхи.

На новом месте старания Михудора окупились. Один вислобрюх рухнул с перебитой шеей, второго Михудор подстрелил в бок. Гумбалдун подпрыгнул от радости за успехи товарища, Ретрублен безразлично похвалил:

– Неплохо. Излишки мяса отдадим медьебнам.

Михудор не питал иллюзий по поводу своих более чем скромных навыков стрелка, но небольшая удача подняла настроение. Добыча приятно оттягивала плечо, а ружье лежало в руке иначе, привычнее.

У однопалаточного лагеря их ждал Камнеголовый.

– Ух-уух, эх-ээх, – сказал он Ретрублену.

– Эх-ээх, ух-уух, – ответил вождю Ретрублен.

Коротко поговорив с охотником, Камнеголовый пошёл восвояси. Он был трезв и бодр, хотя вчера вечером несколько раз выходил из вождедома голышом в почти невменяемом состоянии. И срывал он широкий мясистый лист с порядком ободранного куста, и знатно блевал, и, не сходя с места, садился на карачки, и справлял большую нужду, и подтирался листом, и выпрямлялся, и скрывался в вождедоме, маятником шатаясь. Гумбалдуна в медьебнах поражали две способности: умение мгновенно трезветь и умение не болеть по утрам после бурных возлияний. Первая ужасала его, а вторая вызывала зависть. Мясник всерьёз подумывал остаться в деревне на круг-другой. Племенная жизнь казалась ему идеальной.

– Вождь напомнил, что завтра идём на пустожадов, – сказал Ретрублен. – Колдун с нами на охоту напросился. Для удачи.

– Колдун на охоте приносит удачу? – спросил Михудор.

– Возможно, и приносит, – задумчиво проговорил великан, – только самому себе. Косоглазый никогда не вызывал у меня доверия.

– Опасный тип?

– Я с ним мало общался. Он в варочных пещерах сутками напролет сидит, парами самогонными дышит да квасит почем зря. Кто знает, какие у него в башке страсти кипят? От варочных пещер у кого хошь мозги в кашу сварятся.

– Есть что-то пасторальное во всём этом, – брякнул вдруг Гумбалдун.

– Чего?! – уставились на него Ретрублен с Михудором.

– Слово вспомнилось, – сказал ветеран скотобойни и поведал целую историю:

– Я прошлой зимой, напившись, возле дома исписанной бумаги свалился, прямо в сугроб. Насмерть мог замерзнуть. Что обидно, с канистрой ешьчи в обнимку. Меня девчушка разбудила. Помню, волосы у нее красивые, чёрные. А как звать, не помню. Шефит…

– Шафтит, – подсказал Ретрублен.

– Во! – обрадовался Гумбалдун. – Она самая. А ты откуда знаешь?

– В дом исписанной бумаги заглядываю иногда.

– Зачем?! – изумился ветеран скотобойни.

– Про лес почитать.

– Ну ты даёшь… Так вот, девчушка эта там же на чердаке обитает. Горячей воды набрала, чтобы согрелся. Я в ванной разделся, а у меня на ногах ногти посинели от холода. Я скорее в ванну, пальцы растирать. Спасибо Шафтит, что в дом пустила, иначе… Согрелся я, вымылся, в беленький халатик её замотался (не оказалось у нее мужских халатов), в шлепанцы её влез. Она чаю согрела. А зачем мне чай, когда канистра винишки есть? Я стакан до краёв наполнил и единым залпом опустошил. После горячей ванны лучше вина ничего нет!

 

– У тебя всегда лучше вина ничего нет! – хохотнул Ретрублен.

– Да ну тебя! Ну, сидим мы с ней, общаемся. Она всё про бумагу исписанную рассказывает, про исписывателей учёных. Видно, сидит одна-одинёшенька день-деньской среди шкафов с бумагой, поговорить не с кем. Разве только сама с собой болтает иногда, как я, когда в запое заговариваться начинаю. Я одну бумагу, о земных словечках, кажись, полистал, вот это слово и запомнилось.

Ретрублен запрокинул голову и оглушительно расхохотался, сотрясаясь от смеха всеми своими великанскими телесами.

– Вот и всё, – печально сказал Гумбалдун, сострадательно глядя на хохочущего Ретрублена, – наш лесной герой, одинокий следопыт и самодовольный охотник спятил. Долго я ждал этого. Ну-ка, дай разглядеть твою рожу, безумная сволочь, хочу полюбоваться на неё, пока у тебя припадок.

– Ох, представил тебя, Гум, в девчачьем халатике и девчачьих шлёпанцах на костлявую ногу! В гостиной! На диванчике! В руке стакан вина, на коленях исписанная бумага. Гумбалдун, читающий бумагу! Только очков к твоей плеши не хватало! Сидит алкаш, важный, как министр Язды, физиономию умную состряпал, будто и не он в снегу пьяный валялся с канистрой вина в обнимку!

И Ретрублен снова захохотал. Михудор, представив описанную картину, и сам рассмеялся.

– Две сволочи! – разозлился Гумбалдун. – Две тупые сволочи! Меня девчушка пригрела, от смерти спасла, а вы хохочете! Если уж на то пошло, то я потом переспал с ней!

– Ага, так пригрела, что даже в постель с тобой легла! Вот тут ты точно преувеличиваешь! – воскликнул Михудор. – На тебе очков-то не было! А бумажные хранительницы плешивых без очков не любят!

Гумбалдун взъелся на приятелей. Жутко разобидевшись, он нахохлился и, как обычно, решил напиться.

Когда легли спать, а насосавшийся самогона Гумбалдун нахрапывал пятый сон, Ретрублен предупредил Михудора:

– Что-то нехорошее колдун затеял, раз с нами собрался. Завтра этого косого почитателя богов нужно держать на виду.

3. Фейлова башня и пирамиды Опса

К концу десятинной смены Улит изрядно вымотался и вроде как даже похудел. Удивляться тут нечему. После дня, проведённого в обнимку с лопатой, Улит проводил ночь в обнимку с хранительницей исписанной бумаги. С ней землянин иной раз выдыхался похлеще, чем за весь день на ферме. Руки его теперь больше подходили сыну неизвестного фермера нежели сыну известного писателя. Благодаря лопате кожа на эклийских ладонях Улита покрылась мозолями, местами загрубела и приобрела тёмно-йодистый оттенок, а благодаря Шафтит кожа на… Одним словом, Улит устал, дьявольски устал. Его тело нуждалось в отдыхе. Но он этого не понимал и с горячностью молодости продолжал носить изрядно вымотанное тело к своей избраннице. Зато прекрасно понимала Шафтит и вечером, когда Улит пришёл к ней после финального дня смены, стала уговаривать его переночевать в сонодоме, хорошенько выспаться и восполнить энергетические запасы. Он выспится, а завтра у них будет столько времени быть вместе, что она боится надоесть важному и высококультурному землянину. Улит тут же запечатлел на губах хранительницы столь крепкий поцелуй, так сдавил любимую в объятиях и так затискал её, что Шафтит едва не задохлась и насилу вырвалась воздуха перехватить. А перехватив воздуха, спровадила землянина в сонодом, пока тот совсем не ошалел.

До чего прекрасно поваляться в постели до скольки хочешь после того как десять утр подряд вставал спозаранку. Продрав один глаз, спускался на первый этаж умыться, выпить чаю и укатывал в малиновом кузове на ферму.

Улит сладко, до хруста в суставах, потянулся, показав из-под одеяла ноги с растопыренными пальцами, которыми не замедлил пошевелить. Перевернувшись на бок, Улит поднял с коврика часы и глянул на циферблат. Самодовольно улыбнувшись, он преплотно зажмурил глаза и, сжавшись в калач, зарылся под коричневое одеяло, крытое шерстью, и утопился в подушках.

«Шафи, солнышко моё зелёное, лягушонка ты грудастая, твой медвежонок почти отдохнул и скоро вернётся с полными бочонками мёду», – успел подумать Улит, прежде чем снова уснуть и сразу же проснуться от раздавшегося за окном оглушающего рёва мощных моторов. Землянин сел в постели и испуганно уставился на окно, ничего не понимая. От услышанного дребезжали стёкла. Рёв мешался с грохотом, обычно производимым машинами во время езды по брусчатке. Шум был настолько громким, что создавалась полная иллюзия, будто грузовики прут прямо на гостеквартиру Улита и Верума и вот-вот сокрушат стену, въедут в комнаты и провалятся на первый этаж. По сравнению с грузовичным хором музыка болот в исполнении Чикфанила казалась мелодией, призванной усыплять младенцев. Если бы Улит похудел не на несколько килограммов, а на несколько пудов, то его скелет, обтянутый кожей, подпрыгнул бы в половой постели, произведя на лету короткий погремушечный звук. Гружённые машины натужно тарахтели и сердито отфыркивались, почти как плывущие лошади, которых безжалостно кусают налетевшие оводы.

Страшно и грязно выругавшись, чего никак не ожидаешь от тонкого ценителя искусства, Улит покинул постель. Как был, босиком, в батистовой сорочке с кружевной грудью, подбежал к окну, громко стуча пятками по полу, словно молотками. Из своей комнаты показался заспанный взлохмаченный Верум. Улит, распахнув окно, высунулся наружу. Насмотревшись на представшее перед ним зрелище, он обернулся к Веруму.

– Сегодня выходной! – злобно начал набирать скандальные обороты Улит. – Первый мой выходной за десять дней! Я работал по 24 часа в сутки! А меня разбудили в кромешную рань, в 16 часов! Я хотел наполнить бочонки… в смысле, выспаться как следует… Это ты, Верум, будешь целый день бесноваться от безделья, а мне Слунцем до позднего вечера заниматься! А они…

– А они… – повторил Верум, выглядывая в открытое окно.

– А они вместо одного грузовика пригнали целую кучу грузовиков! Верум, они издеваются над нами! В будни присылают по одному грузовику, а в выходные все которые отыщутся в городе! И ревут, ревут ими!

– Да успокойся ты. Не видишь, грузовики мимо едут.

По дороге растянулась медленно движущаяся колонна машин, гружённых досками, щебнем, песком, какими-то металлическими блоками и красными коробками, чёрными мешками и мешочками, синими рулонами и свёртками, и чем-то угловатым и закрытым тентами. Замыкали процессию грузовики, едущие парами, но пары выглядели чудно. Первая машина ехала нормально, вторая пятилась, прижимаясь к заднему борту первой почти вплотную. Каждый из участников необычного тандема вёз толстые и непомерно длинные брёвна. Именно размеры брёвен и вынуждали к такой своеобразной транспортировке. Всего имелось шесть пар. По обочине их то и дело обгоняли более мобильные и скоростные грузовики-одиночки, продолжавшие выезжать откуда-то справа. Улит воскликнул:

– Что за кретинский способ перевозки брёвен?! Машины едва плетутся! Им не хватило ума распилить брёвна? Муслины всё-таки идиоты! Идиоты! Не спорь со мной!

Обозлившийся и разбуженный в свой первый выходной Улит так сильно топнул босой ногой, что отбил пятку. Зашипев и подтянув ногу на манер аиста, Улит, опёршись о подоконник, обнял стопу рукой.

– Будь они прокляты, сучьи дети! – едва не плача от злости простонал ценитель современного искусства.

– Способ, между прочим, нормальный, – заметил Верум, не обратив ни малейшего внимания на страдания Улита. – Видимо, им нужны именно длинные брёвна.

– И зачем?

– Понятия не имею… Но боюсь, сейчас мы это узнаем.

Из коридора донеслась знакомая поступь, обладатель которой неотвратимо, как рок, приближался к номеру землян.

Раздался стук в дверь, и в комнату тут же ввалился Трощ, непонятно для чего стучавший в дверь, так как Верум даже не успел ни подойти, ни словом разрешить войти. Улиту же до стука и вошедшего горовождя не было никакого дела. Его занимала ушибленная пятка.

– Славных ночей, важные земляне, славных ночей! А я опасался, что разбужу вас. На днях я подарил Веруму чашку, слепленную для вас моей дочерью, важные земляне. Помните, Верум? Но подарил чашку слишком рано, поэтому Верум высказал неудовольствие. Помните, Верум? У нас-то с этим проще. Есть дело к кому – приходи и буди его, если спит. Нечего спать, когда дело есть.

– Вообще-то нас разбудили грузовики, – зло проговорил Улит, возвращая переставшую болеть пятку на пол. После шкатулки с пальцами и языком он относился к горовождью с затаенной неприязнью.

– Ох, простите, важные земляне, – горовождь виновато сморщился, – великодушно простите! Но стройматериалы необходимы для туризма, и чем скорее мы их перевезём, тем скорее вы сможете снова лечь спать. Я позабочусь, чтобы в дальнейшем вас никто не обеспокоил. Хотите, поставим охранять ваш покой двух солдат с крупнокалиберными пулемётами, а саму дверь заколотим досками? Как проснётесь, то солдаты мигом расколотят дверь и выпустят вас наружу. Они у Кэкуща дрессированные, всё умеют. И дверь расколотят, если надо, и стрельбу откроют, и руки заломят. Тишина будет гарантирована.

Верум решил, что для 117-летнего Чикфанила будет перебором, если бравые вояки заломят ему руки или начнут стрелять в него и постояльцев из крупнокалиберных пулемётов. Да и как гарантия тишины, предложение Троща выглядело, мягко говоря, сомнительно.

– Вы сказали, стройматериалы для туризма? Как это понимать?

– Фейлова башня! – гордо провозгласил Трощ.

Улит и Верум раскрыли рты. Их обалдевшие лица Трощ воспринял по-своему.

– Отлично! – воскликнул он. – Именно такой реакции я и жду от туристов, которые увидят мою Фейлову башню!

– Увидят вашу… какую башню? – выдавил Верум.

– Фейлову башню, – невозмутимо повторил горовождь, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Ведь вы, Верум, говорили, что туристы на Земле платят, чтобы залезать на неё и любоваться с высоты городскими видами. А у нас ещё и сельской местностью любоваться можно. Я позавчера, сидя в своём вождедомском кабинете, представлял, как выглядят стада мясоходов, пасущиеся на полях, с высоты Фейловой башни. Увлекательнейшее зрелище! Я бы целыми днями с той башни не слезал. Внизу кто идёт, ты его через глазотрубы разглядываешь, а он тебя не видит. Можно камушком сверху бросить или там пузырём с краской. Как думаете, пригнёт немного того, кому пузырём с краской по хребтине попасть? Веселая затея, да?

– Я не… Ох… – Верум только и смог, что тяжело вздохнуть. Он пытался понять, кто из них больший идиот: Трощ или он сам, честно рассказавший горовождю о туризме.

Улит смотрел то на Верума, то на горовождя.

– Фейл… Эйфелева башня! – воскликнул он на земном. – Верум, ты рассказал ему про Эйфелеву башню?

– Он расспрашивал о туризме, понимаешь? Не думал я, что он бросится строить земные достопримечательности, – ответил Верум.

– А как же блокировка лингвозера? Почему она не сработала?

– А мне откуда знать? Ты ведь рассказывал Шафтит об ЭКЛИ и современном искусстве?

– Ну да.

– Видишь, значит можно. Наверное, блокируются более точные знания, чем история или искусство.

– Наверное! – язвительно и мстительно усмехнулся Улит, не забыв, как отчитал его Верум после скандала на ярмарке.

Пусть Верум и был прав, но неприятный осадок после разговора остался и нужно было компенсировать его ответной шпилькой. Всё должно сохранять равновесие. Если тебе сделали добро, ответь и ты добром, сделали зло – ответь злом. Ехидно отчитали, и ты не упусти шанса ехидно отчитать в ответку. И Улит не упустил.

– Висячие сады Семирамиды не упоминал? Храм Артемиды не восхвалял? А Александрийским маяком не гордился? Может, пешеходный переход на Эбби-Роуд вдохновит горовождя на новые безумства? А может, и о Колоссе Родосском заикнулся? Вот уж чего в Гимгилимах не хватает – это своего колосса. Гимгилимского. Смотри, у Троща фантазия богатая. Он каждое земное чудо так изуродует на свой манер, что нас на Земле предадут анафеме и отправят на одну из марсианских колоний. Картошку выращивать. Лет пятьдесят! Если не больше. Как в одной книжке моего отца главных героев отправили в лунную тюрьму, где содержали сексуальных маньяков, убийц и растлителей малолетних. Они там шили форму для школьников.

Верум промолчал. У него и без язвительности Улита и книжек его отца коты выли на душе и когтями скребли по живому и мягкому.

– Важные земляне, вы чем-то обеспокоены? – Трощ тревожно вслушивался в незнакомую речь.

Важные земляне не успели ответить, поскольку вошёл Чикфанил.

– Уважаемый Трощ, – проскрипел хозяин сонодома, – рабочие, иэх, просили передать, что копальная машина застряла на повороте. Она, иэх, копальником зацепилась за провода светолинии и застряла. Теперь, иэх, стоит и ждёт дальнейших указаний.

 

– Так пусть отцепляют! – гаркнул Трощ.

– Не отцепляется, говорят.

– Тогда пусть спилят светостолб!

– Но провода светолинии, иэх, оборвутся!

– Они мешают стройке?

– Не мешают, иэх.

– Они мешают проехать копальной машине, болван!

– Мешают, горовождь, – смиренно согласился Чикфанил. – Иэх, как мешают!

– Тогда и стройке мешают, болван! Пусть рвутся! Прочь, болван!

Чикфанил скрылся.

– То есть вы собираетесь построить в Гимгилимах… Эйфелеву башню? – Верум внимательно вглядывался в жабье лицо Троща, стараясь понять, не надо ли горовождю и самому отправиться в дом необыкновенно мыслящих.

– Конечно! Её самую! – с жаром подтвердил Трощ. – И не только! Еще пирамиды этого… Э… Опса?.. Ах, землянин, благодаря вам мой город станет туристическим центром Яздинского департамента!

– А, вот без чего гимгилимцы жить не могли! – захихикал Улит. – Без е г и п е т с к и х пирамид! Пирамиды гимгилимцам нужны дозарезу! Без них не жизнь была, а тоска смертная. Хи-хи-хи! Дай угадаю, развлечение такое: с биноклем на самый верх и оттуда… Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Пузырём с краской! По специально обученным прохожим! А зачем обучать? А чтобы туристы не промахивались! Ха-ха-ха!

– Я войду в историю и стану легендой! – добродушно хохотнул Трощ, принимая слова Улита за похвалу.

«Станешь ты легендой, городской сумасшедший, только в доме необыкновенно мыслящих, на пару с Нублан», – подумал помрачневший Верум. В отличие от Улита ему было совершенно не до смеха.

– Горовождь, ты не можешь построить в Гимгилимах Эйфелеву башню!

– Как это не могу? Могу, землянин! Я ведь горовождь, мне всё можно.

– Нет, не можете, не можете! – Улит вмиг стал серьёзным. – Эйфелева башня построена конструктором, получившим должное образование, а не захолустным горовождём! К тому же, что бы ты не построил, ты не можешь назвать это Эйфелевой башней! Она одна во всем мире, во всей Вселенной, и вы не имеете права порочить творение инженерной мысли!

– Почему не могу, уважаемый Улит? – растерялся Трощ от такого напора и, мало что поняв из сказанного, в растерянности повторил: – Я ведь горовождь, мне можно.

– Всё равно построит, – устало произнёс Верум на земном. – Он горовождь, ему можно.

– Мне плевать, пусть строит, но не смеет пятнать своими безумствами имя великого Гюстава Эйфеля! Я, как ценитель современного искусства, склоняюсь перед творениями культуры прошлого и испытываю к ним глубочайшее почтение.

– Трощ, если дадите такое название своей… башне, земные власти будут недовольны, – вкрадчиво пояснил Верум.

– Что же делать? – окончательно стушевался горовождь.

– Назовите её Гимгилимской. Гимгилимская башня – отличное название.

– Гимгилимская башня безумного Троща, горовождя с фермерским образованием, – произнёс Улит с такой язвительностью, что было удивительно, как с его губ не капнуло немного яду. Вот тебе, двуногая растолстевшая жаба, за пальцы с языком!

– Безумного? – вспыхнул Трощ.

– Конечно! – охотно продолжил Улит нападки на бедного горовождя. – Ты ведь хочешь привлечь к своей башне туристов? О, туристы любят необычные башни, построенные желательно безумными гениями, или, как в твоём случае, просто безумными. Выдумай историю о башне побредовее. Туристы так любят бредовые истории! Они их обожают! Чем бредовее, тем больше верят и тем больше готовы тратить денег.

– Но ведь я не безумен, а история будет обманом! Я не могу обманывать землян. Мало того, что вы все уважаемые, так среди вас много важных. Как тут угадать, кто просто уважаемый, а кто ещё и важный? А если обман раскроется?

– Не раскроется, – с жаром заверил Улит. – На самом деле, туристам совершенно не важно, безумен построивший башню или нет, главное – атмосферное название. Твой обман никогда не раскроется, не сомневайся. Никто из туристов не захочет докапываться до правды. До чего докапываться в названии «Башня безумного Троща, горовождя с фермерским образованием»? И так всё ясно, но вместе с тем интригует.

– Запутанное дело этот туризм, – сурово произнёс горовождь.

В дверях опять замаячила физиономия Чикфанила, раздался стариковский скрежет:

– Уважаемый Трощ, работники говорят, иэх, что копальная машина окончательно запуталась копальником в светопроводах. Необходимо, иэх, обесточить три квартала, а то водитель, иэх, боится осветиться. Рабочие сказали…

– Да чтоб у этих рабочих чешуя поотваливалась! Им лишь бы говорить, а не делом заниматься! – взревел Трощ. И в ту же секунду виновато обратился к землянам с самым просительным выражением лица: – Надеюсь, вы извините меня, дела требуют моего вмешательства, а то эти бездельники развалят полгорода.

Так же искусно меняет цвет кожи хамелеон, как горовождь Трощ меняет интонации голоса и выражение лица.

– Идите, идите, – дружно закивали Улит и Верум. – Служба превыше всего.

Горовождь выскочил в коридор и спешно загремел каблуками и зазвякал хлыстиками фермерских сапог, которые он надевал почти всегда, дабы подчеркнуть своё простое фермерское происхождение, которым очень гордился и искренне считал фермерское ремесло основой развития жизни на Яппе.

Улит победно посмотрел на подавленного Верума, гаденько улыбнулся и захихикал.

– Фейлова башня! Башня Обезумевшего Троща! А потом и башню терпимости Верума отстроит! Не хочешь башню терпимости в свою честь, Верум? А уж какую историю можно слепить для затравки!

Улит хихикал, за окном рычали грузовики, а зычный глас горовождя Троща, доносящийся с улицы, умудрялся иногда перекрикивать машины. Верум сосредоточенно тёр виски.

– Верум, а помнишь, как ты упрекал меня в болтливости? – мстил злопамятный Улит.

– Я же не знал, что горовождь сумасшедший, – оправдывался Верум. – Он спрашивал, а я, дурак, рассказывал.

– Конечно дурак! – Улит по-детски захлопал в ладоши и рассмеялся.

– Дались ему эти пирамиды с башней. У него есть пепельные сады. Кстати, советую посмотреть. Хотя беспокоит меня не сама стройка, которую затеял этот придурок. Как-то он сказал мне, что подумывает удвоить налоги. Сообрази, сколько денег требуется на эту идиотскую стройку, представь размер налогов, которые смогут окупить это безумие.

– Не понимаю, какое тебе дело до муслинских налогов и безумия их мэра? – удивился Улит. – Лично мне плевать. Теперь даже интересно, что он выстроит. Лишь бы не называл свое убожество Феловой башней. Может, он и тебя увековечит в названии? Башня Безумного Троща и Болтливого Верума! – Улит снова захихикал.

– Рано смеешься, – сказал Верум. – Потерпи, пока до фермеров дойдет, что грандиозная стройка, отбирающая у них добрую часть заработка, началась с подачи уважаемых землян, тогда и смейся. Вот нам весело будет. Просто обхохочешься.

– Нам? Я не имею к этому отношения. Ты языком трепал, ты и отвечай.

– Это ты фермерам объяснять будешь, если слушать станут. Догоню-ка я этого массовика-затейника, пока он своими «фейлами» и «опсами» не ополчил против нас все Гимгилимы.

Автокараван застопорился. Водители озабоченно выглядывали из кабин тарахтящих вхолостую грузовиков и не менее озабоченно крутились у копальной машины, застрявшей поперёк дороги именно на повороте, где ни обойти, ни объехать. Там же крутился Чикфанил, с пяток горколдунов, а среди всех выделялась громадная фигура Троща в зелёном.

Копальная машина застряла стрелой и пропущенными по ней тросами в проводах электропередачи. Под стрелой крепился копальник – огромный ковш, мешающий отвести стрелу от проводов. Этим ковшом машина впечаталась в покосившийся столб.

– Ты что, сволочь, не видел, куда ехал?! – орал Трощ на шофера.

– Задние напирали, сигналили, кричали, – лепетал шофёр, разводя руками, – я не привык в колоннах… я обычный водитель, на передних засмотрелся и – ковшом в столб.

– Как засмотрелся на передних? – ахнул Трощ и сделал угрожающий шаг к шофёру, невольно втянувшему голову в плечи. – Ты на дорогу должен был смотреть, а не на передних! Дорога где? Внизу! А ты вперёд смотрел, на передних!

– Наверное, он засмотрелся на передних, иэх, чтобы не врезаться в них, – предположил Чикфанил. – Если бы он засмотрелся на дорогу, то врезался бы в передних. А если бы он засмотрелся на светостолбы, он бы врезался в передних или… в дорогу. Иэх.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru