Гимгилимы-2: С надеждой на возвращение!

Сергей Валерьевич Белокрыльцев
Гимгилимы-2: С надеждой на возвращение!

– Как раз наоборот, очень нравится, поэтому прилично, но прошу тебя, оденься. Иначе я задержусь и опоздаю на работу.

Шафтит рассмеялась и накинула болотно-изысканный халат. Сыну известного писателя польстило, что любимая рассмеялась над его весьма остроумной и оригинальной шуткой. «Ах, романтические отношения так сближают, – сладостно подумал он. – Они рушат барьеры непонимания и стыда, заставляя влюблённых быть собой». Мысль показалась ему невероятно удачной, и он решил, что её надо запомнить, а лучше записать.

Улит и Шафтит спустились к выходу, муслинка отперла дверь.

– Скажи… – задержался Улит, – скажи, а до меня… у тебя никого не было?

– Никого, – ответила Шафтит.

– Это же так романтично! – воскликнул обрадованный Улит. – Это так волнительно, впервые познать прелесть любви с представителем другой планеты!

Он решил записать и эту фразу.

Землянин, насвистывая, зашагал по пустынной улице, а Шафтит, проводив его взглядом, щёлкнула дверным замком и подумала: «Похоже, с ответом я угадала».

В сонодомовском холле за конторкой сидел Чикфанил и читал газету.

– Славных ночей! – поздоровался Улит, что с ним случилось впервые.

– Иэх! Славных ночей, важный землянин, славных! – проскрипел Чикфанил.

– Меня никто не спрашивал?

– О чем?

– Что значит «о чем»? Меня никто не искал?

– Искал? Вы терялись?

– С чего ты взял, что я терялся?! – начал злиться Улит.

– Ну как же? Вы не пришли ночевать, а теперь спрашиваете, кто вас искал.

– Вот так всегда, – проворчал Улит. – Даже самое прекрасное утро непременно испортит какой-нибудь кретин своей тупостью.

– Что вы сказали?

– Говорю, что я не терялся.

– Это хорошо, что не терялись. А то в газетах такое пишут, что я беспокоился за вас, когда вы не терялись до утра.

– И что там пишут?

– На днях в Язде, страшно сказать, иэх, взорвали магазин. Пишут, что многим поотрывало руки-ноги, а кому-то и, иэх, голову. Хорошо, что вы не были тогда в Язде, иначе и вам бы могло оторвать голову. Вы лучше не ездите в Язду.

– В Язде я не был и не собирался, – важно ответил Улит. – Мне нет никакого дела до Язды. А тех, кто подорвал магазин, нашли?

– Про это ничего не писали.

– Вашей полиции необходимо лучше работать, – назидательно сказал Улит.

– Обязательно, – закивал Чикфанил, словно как-то мог повлиять на эффективность работы полиции.

– Впрочем, это не мои заботы, – небрежно махнул тростью Улит. – Верум не выходил?

– Кто не приходил, иэх? – переспросил Чикфанил. – Мой сын?

– Твой сын? – округлил глаза Улит.

– Нет, мой сын не приходил.

– Да плевал я на твоего сына! Ве-рум! Ве-рум не спускался вниз?!

– Ах, этот, – припомнил Чикфанил. – Так ведь ему, иэх, отрезали пальцы и язык. Вы забыли?

У Улита померкло в глазах, а пол едва не ушёл из-под ног. Тоскливо забил набат. Землянин вцепился в край Чикфанильей конторки.

– К… как отрезали? – промямлил сын известного писателя.

– Обычно, ножом, – равнодушно сказал Чикфанил.

– За-зачем?

– Неужели вы забыли? Его, иэх, бросили в тюрьму, ему отрезали пальцы и язык за то, что он оскорбил вас и бросился на вас в драку.

Набат утих, пол перестало шкивать, и к Улиту вернулась способность скандалить.

– Старый долбоёб!! Перепугал меня до смерти!! – заорал он едва ли не с пеной у рта. – Я спрашивал о Веруме, а не о том ублюдке с Востока!! Верум, это землянин, который живет со мной в 22-ом номере!

– Ах, другой важный, иэх, землянин. Удивительно, как я мог сперва подумать, что Верум мой сын, а после принять его за востоковца Уддока? Верум в столовой. Но вас он не искал, вы ведь не терялись. И как я перепутал? Совсем мозги чешуёй, иэх, заросли.

В столовой, один на все столики, сидел Верум и пил чай из кособокой белой чашки с кривыми краями. Улит яростно посмотрел на него.

– С самого утра скандалишь? – спросил Верум, приветствуя друга кособокой чашкой.

– Этот безмозглый дед несет всякую околесицу!

– Да я слышал, слышал… твои вопли.

– Между прочим, я пропал на целую ночь, а ты и не подумал искать меня!

– А чего тебя искать? – ухмыльнулся Верум. – Известно, где ты был. Сам же сказал.

– Известно ему, – пробурчал Улит, думая, к чему бы ещё придраться.

– Как прошла ночь?.. Ах, ты же не любишь, когда об этом говорят напрямик.

– Не люблю. Есть вещи, которыми джентльмен интересоваться не должен.

– Странные у тебя понятия о джентльменах… Тогда так. Этой ночью ты открыл в библиотеке новую книгу? Она оказалась полна новых знаний и приключений? Ты оставил в ней закладку? Будешь ее перечитывать?

Улит постарался изничтожить Верума взглядом, испепелить его до последней ДНК. Но Верум не испепелялся, а продолжал пить чай, нагло ухмыляясь.

– Ты пошлая сволочь, – сокрушенно заключил Улит. – От зависти готов облить грязью всё то чистое, светлое и романтическое, что произошло со мной этой ночью. Ну не всё, конечно…

Улит вспомнил неловкий момент, связанный с запутанной простынёй и падением на пол как раз тогда, когда это было очень даже неприемлемо, в конце концов, неловко и просто неприлично.

Верум кивнул на кособокую чашку.

– Это нам Трощ подарил, – сказал он. – Заявился сегодня в гостиницу с первыми лучами солнца и подарил. Сказал, эту чашку вчера слепила его пятилетняя дочь для уважаемых важных землян. И он с утра пораньше лично вытащил шофёра из постели и прикатил в гостиницу, чтобы, как водится у муслинов, взять у Чикфанила ключ, ворваться в наш номер, лично вытащить из постели уже меня и с гордостью подарить этот шедевр гончарного дела. Каков папаша, а? А может, сам и слепил чашку, чтобы к нам подлизаться, потому что у него дома я в глаза не видел никаких дочерей, и сам Трощ никаких дочерей раньше не упоминал. Теперь у нас есть кособокая чашка с кривыми краями, и я пью из неё чай. Можно бы забрать домой в качестве сувенира, как на билет денег накопим, да таможня вряд ли пропустит. Будто Трощ этого не знает.

– Кстати, сколько нам нужно работать, чтобы набралась нужная сумма?

– Если ограничить себя в еде и прочих развлечениях, нам нужно проработать около года. Вернее, круга. Он чуть длиннее года.

– Что очень даже неплохо, – неожиданно для Верума заявил Улит.

– Неплохо? Мы застряли здесь на год, а ты говоришь, это неплохо? Я не ослышался?

– Не ломай дешевую комедию, Верум. Ни на какой год мы здесь не застряли. Пройдет полгода, и мой отец отправит кого-нибудь из своих помощников, а может прилетит сам, если выкроит время. Такая задержка позволит мне… чаще работать в библиотеке.

– А книга и впрямь попалась интересная, и читатель ушёл в неё с головой, – нараспев произнёс Верум. – Только о важном задании не забывай.

– Здесь поможет Шафтит, – отмахнулся Улит и окликнул повара, потребовав подать завтрак.

Вскоре к сонодому подкатил тёмно-малиновый грузовичок, за рулем которого сидел один из усатых и очумелых детей Ежумее. Улит и Верум забрались по лесенке и плюхнулись в кузов, наполненный пахучим сеном. Почему-то малиновые грузовички гимгилимских фермеров всегда были набиты сеном. Улит и Верум так и не удосужились спросить об этом ни самого Ежумее, ни его очумелых детей, ни кого-либо из рабочих. Да и, сказать по правде, им это было безразлично. Земляне слушали мотор и думали каждый о своём.

Улит думал, как было бы здорово, если бы деньги так и не нашлись, а прилетел бы отец. Тогда он бы познакомил отца с Шафтит и спросил бы родительского благословения остаться жить с ней здесь, на Яппе. Конечно, Шафтит почти полностью не соответствует материнским требованиям, но сердцу не прикажешь.

Прости, мама, твой милый Улиток не выбрал львиную дорожку.

А Верум размышлял, как бы отреагировал Ылит, узнай он, что его сын вместо сбора материала вкалывает на ферме, а сбором материала занимается муслинка, от которой сам Улит без ума. Скорее всего, книга под названием «Шафтит», как и путь на Яппу, для Улита, “оскверненного противоестественным сношением”, была бы закрыта раз и навсегда.

2. Камнеголовый и Косоглазый

Своё прозвище Тмухрын, что означает Камнеголовый (от медьеб. «тму» – камень и медьеб. «хрын» – голова), получил после того как выдержал соответствующие испытания, как никто их не выдерживал. С тех пор его хрын почти всегда занимал путь богов, на котором плавные подъёмы чередуются с крутыми, кишковыворачивающими спусками. Божью дорогу частенько мотает, путника поджидают двойные и тройные петли, разнообразные столь отчаянно и хитро, что у идущих рано или поздно подкашиваются ноги, начинает кружится голова и вдобавок к горлу подкатывают рвотные спазмы. Неудивительно, что скоро Камнеголовый позабыл своё настоящее имя. Зато не позабыли другие. До испытаний его звали Агрорырур, что ничего не означало.

Юные медьебны выбирают занятие себе по нраву и обучаются как-то: охотниками, воинами, пастухами, травниками, огородниками, любовниками, а то и учеником колдуна становятся. В общем, неплохой выбор полезных и уважаемых дикарских профессий. Однако находятся и те, кто стремится овладеть жёлтой маской, вождедомом, а заодно и всем посёлком.

Для этого необходимо пройти два испытания: самогоном и палками. На первом страждущие власти упиваются самогоном, пока сами боги не заговорят с ними трубными голосами и не покажут свои лики, ну или испытуемые не начнут массово блевать. Считается, что боги начинают говорить и показывать лики, если кандидат в вожди имеет достаточно терпеливый желудок. Михудор, слушая рассказы Ретрублена, подумал, что речь идёт не о божественном вмешательстве, а о белой горячке. На втором испытании соискателей лупят по головам. Это-то испытание и отпугивает большинство властолюбивых медьебнов. Никому не понравится, если его лупить дубинками, особенно в пьяном состоянии. Так вот, Агрорырур выдержал это испытание так, будто затем и родился, чтобы стойко переносить безжалостные избиения. Об его каменную голову старательные воины – от их старания зависело будущее племени – сломали несколько палок, а будущее племени и ухом не повело. Возможно оттого, что уши к тому моменту походили на пурпурно-красные бутоны и вместе с отбитой головой не чувствовали боли. Как сидел Агрорырур с налитыми кровью мутными глазами, так и продолжал сидеть, хотя из его проломленной башки хлестала кровь и текли мозги. Его бросили на носилки и унесли в вождедом. Там колдун провёл над ним таинство, после которого новоявленный глава мог обходиться без утраченной части мозгов и при этом жить почти как раньше. У Камнеголового появилась привычка выходить по ночам из вождедома и до восхода солнца затягивать тоскливым голосом народные песни и сказания.

 

Его соперники оказались слабовольными обладателями слишком ломких черепов и были недостойны носить жёлтую маску и отстаивать интересы племени на собраниях Совета Стоящих Под Богами. При первых же ударах дубинками хмель слетел с них. Они позорно заблевали босые ноги воинов, закрылись руками, извивались и орали. Потом повскакали и разбежались по домам. Там их зазря треснувшие черепа, помятые тела и отбитые пальцы залечили и перевязали жёны, а дети потребовали рассказов об испытаниях.

Кто-то участвовал в испытаниях не впервые, а кто-то не откажется принять участие и в дальнейших. На иных ветеранов смотреть страшно. Их головы выглядят так, словно подходящего размера орех облепили пластилином и оббили молотком. Хрясь – пробоина во лбу, и теперь путает лево с право, а дом и жену путает с домом и женой соседа; хрясь – было 24 ребра, стало 26, было на больших пальцах по две фаланги, стало по четыре.

А ветераны ничего, улыбаются редкозубыми ртами и с нетерпением ожидают следующих испытаний. Складывается впечатление, что многих медьебнов привлекает само участие, которое для них важнее победы. Им важно суметь подняться на ноги, выскользнуть из-под ударов и дать дёру от воинов. Отлежаться, выйти из дома и гордо и беззубо улыбнуться. Правда, теперь хожу как охапка сена на вениках и, бывает, в постель ссусь и срусь, а так вполне неплохо себя чувствую. У медьебнов, как и у муслинов, имеется способность к супергенерации тела, но от этого способ избрания нового вождя не становится менее жестоким – многие не выживают. Поэтому рыжие неустанно молятся о здоровье и долгой жизни вождя, так как смена вождей всегда связана с переломанными костями, отбитыми внутренностями и смертями.

В обязанности вождя входит обеспечение своего племени самогоном и преданность богам. Да и те он делит с колдуном. Работёнка не сложная, но ответственная, так как на межплеменных собраниях вождю приходится попотеть: он поддерживает авторитет племени своим собственным. Именно от вождя с колдуном зависит, достанутся ли племени новые угодья, не отберут ли старые. Колдуны соревнуются в варке самогона. Уже после определения лучшего пойла вожди упиваются им, выясняя, кто дальше пройдёт по пути богов. За победой у Камнеголового не ржавело. Он неизменно перепивал всех вождей и больше других приносил голов хищного зверья, так же как и колдун племени Косоглазый постоянно варил лучшее пойло.

Вожди в память об испытаниях позволяют воинам легонько постучать себя по головам дубинками. Так, для вида. Да и дубинки для показного битья делались из размягчённых коры и кожи и выглядели бурдюки бурдюками. Но Камнеголового бурдюки-дубинки не устраивали. Он ревностно чтил традиции, и показные выступления казались ему кощунственными и недостойными. Так недолго и в пещеры вернуться, говорил он на сборах и требовал, чтобы его лупили настоящими дубинами, самыми крепкими, как на испытаниях. И его лупили. Сразу после отнюдь не показного выступления окровавленного Камнеголового уносили в хижину и там Косоглазый вершил над ним таинства, возвращая к жизни.

Ещё на межплеменных собраниях соревнуются представители разных профессий. Их соревнования не такие судьбоносные, как соревнования вождей и колдунов, но более интересные. Огородники хвастаются размерами и сочностью выращенных плодов, любовники тоже. Воины устраивают между собой поединки, зрелищные и кровавые, но стараются обойтись без серьёзных увечий и смертей, иначе никаких воинов не напасёшься.

Однако Камнеголовый и здесь хотел, чтобы всё было по-настоящему. Иначе, считал он, воины размякнут и не смогут, случись ссора с каким племенем, отразить нападение или же захватить вражескую деревню. Впрочем, к его словам, если кто и прислушивался, то только в родном племени. Тем паче, до захвата соседских поселений дело старались не доводить. Совет такого не одобрял.

Охотники хвастаются добытыми головами хищников. Скотники молоком, мясом, яйцами и нектаром. Лучшие любовники спускают штаны и демонстрируют естество, измеряя его длину и толщину как в состоянии смотрящего в землю, так и в состоянии устремлённого взором к богам. В общем, развлечений хватает. Межплеменные собрания являются важнейшим событием круга для любого медьебна.

У каждого племени имеются свои причины для гордости и огорчений.

Взять племя Пальцедрожащего. Оно гордится своими красивейшими, по медьебнским меркам, женщинами, да ещё их любовники вот уже много кругов побеждают на межплеменных собраниях в состязании на сочность, так что с деторождаемостью у Пальцедрожащего лучше некуда, но прокормить столько ртов не хватает земель. На ближайшем сборе племён они хотят добиться у Совета разрешения либо чуточку уродовать женщин, либо резать младенцев похилее вместе с наиболее неугомонными любовниками. Сам Пальцедрожащий, обладающий самолично присвоенным монопольным правом превращать девушек в женщин, ратует за второй способ, говоря, что и племя здоровее будет (хилых детей – резать), и ненасытных убавится (любовников, не знающих меры, – резать).

У племени Камнеголового причин для гордости хватало. Тут и уникальная жёлтая маска вождя. И гениальный колдун, неустанно побеждающий на соревнованиях варщиков. И Камнеголовый, одарённый алкоголик, тоже без устали побеждающий. Ещё и Ретрублен, зелёный охотник из никудышных земель. Ретрублен по негласному договору между ним и вождём добывал для межплеменных состязаний головы хищников взамен на уважение к себе и самогон, который продавал в Гимгилимах и Язде.

А вот поводом для огорчения были чрезмерные возлияния. Обычно для поклонения избирали нескольких идолов. Однако в посёлке Камнеголового чтили всех богов без разбору, думая, что если позабыть кого, то позабытые обрушат на деревню божественную месть. В результате получилось так, что племя, чаще всех побеждающее и владеющее обширными землями и лесами, благодаря почти непрерывному пьянству не может как следует распорядиться своим богатством и ведёт разгульный образ жизни. Нет, племя не голодает или в чём-то нуждается, но и развития никакого нет.

Многие медьебны Камнеголового уважали его за ревностное отношение к традициям, полагая, что в традициях и есть их сила. Но многие и осуждали, считая, что сами традиции для вождя важнее благополучия племени. Осуждающие больше ценили употребление самогона, как истинное почитание богов, и чтили Косоглазого, равного которому по искусству варки самогона не было и вряд ли будет.

То и дело моросил дождь и налетал холодный порывистый ветер. Михудор маялся от ничегонеделанья, Гумбалдун втихаря напивался, а Ретрублен имел удивительную способность не скучать и в отсутствие какого-либо занятия. Его выдержка закалилась в охотничьих вылазках, когда многие часы проводились в засаде. Михудор, по натуре человек активный, с трудом переносил безделье. Чтобы отвлечься, он расспрашивал Ретрублена о кирпично-коричневых, и тот рассказывал всё, что знал.

Ещё Михудор думал о баре. Он понимал, что для привлечения клиентов необходимо выделяться. Владельцы питейных вешали на фасады незамысловатые вывески, может, малевали у входа картинку с забавной надписью. Некоторые поначалу даже заботились о качестве выпивки и закуски, чтобы приучить народ заглядывать именно к ним. Внутри же питейные выглядели похожими одна на другое. Вот на этом и надо сыграть. Обшить стены чем-нибудь запоминающимся и приятным, огромный аквариум с рыбками установить. Можно по выходным рыбьи драки устраивать. Назову шоу… «Рыбьи драки»… «Чешуйчатые бои». Муслины любят, когда про чешую. Буду ставки принимать – дополнительный заработок опять же. С горовождём и начальником полиции договорюсь. Обоих видел, оба дурака напыщенных, но деньги любят, деньги они уважают. Иметь дело с дураком, любящим деньги, всегда удобно. Вот если дурак принципиальный и денег не берёт, таких лучше обходить. Они как псы сторожевые: у самих мозгов не хватает дельное придумать и другим ходу не дают. А если умный и не берёт взяток? Нет, если умный, то тем более берёт, по-другому никак. Если умный, то должен понимать, что лучше жить со всеми в согласии, а не на принципы идти… Вот размечтался! С пустожадами бы разобраться для начала.

Иногда в палатку просовывалась рыжеволосая морда. Она жадно разглядывала диковинки вроде рюкзаков, винтовок, белого с волосатой губой и спрашивала всякую ерунду вроде: «Дык мэк бэк?». Гумбалдун замахивался какой-нибудь «диковинкой» и морда с ворчанием исчезала.

– Что, старый хрен, неприкосновенностью пользуешься? – веселился Ретруб.

– Мне их кирпичные морды хуже твоей надоели.

– Морды надоели, а самогон выпрашиваешь.

– Но самогон-то не надоел.

У костра, несмотря на мелкий дождик и холодный ветер, собралась кучка медьебнов. Благо от непогоды защищали навес и забор. Аборигены рычали и кричали. Михудору, который, по настоянию следопыта, тренировался как можно быстрее досылать патрон в обойму, гвалт действовал на нервы.

– И чего разорались? – раздраженно воскликнул Михудор.

– Спорят, кого вождь возьмет на охоту.

– Это такая честь? – Михудор, стараясь не обращать внимания на вопли, заряжал и разряжал винтовку. – Вместе бы шли, чего орать-то? Вместе веселей.

– Ага, честь, – хохотнул Ретрублен. – Вот только им путь богов дороже чести.

– Как понимать?

– На охоту можно идти только трезвым. Это и нас касается. – Ретрублен глянул на Гумбалдуна.

– Я когда трезвый, могу промахнуться, – заявил на это мясник.

– Тогда иди к вождю и заранее плюнь ему в маску. Медьебны считают охоту священной обязанностью перед богами и напиваются только после неё. Пить перед охотой – оскорблять богов. Не пить после – тоже оскорблять.

– А мы неприкосновенные и вне всяких богов, – упёрся Гумбалдун. – Мы выше богов.

– Смотри, не кувырнись с высоты-то своей и шею не сверни. Дело твое, но испытывать терпение Камнеголового или Косоглазого я бы не рискнул. Поднимут твою сморщенную плешивую башку на копье, розовыми лепестками украсят и пронесут через всю деревню под песнопения и бой барабанов. Я в пепельном саду, в склепе, горшочек с твоим именем поставлю. Вином буду поливать… по случаю.

Гумбалдун, недовольно бубня, выскользнул из палатки.

– Впрок решил напиться, – предположил Михудор.

– Или вождю в маску пошёл плевать, – добавил Ретрублен. – Не знаешь, сколько стоит пепельный цветок?

Вопли поутихли, Михудор вернулся к прерванному занятию. Ретрублен одобрительно кивнул и сказал, что у землянина есть шанс успеть зарядить обойму полностью, прежде чем ему в голову вцепится пустожад. Михудор, вдохновленный мрачной похвалой, продолжил тренировку и едва не выронил патроны, поскольку на улице грянул выстрел.

– Старый башмак, – спокойно сказал Ретрублен.

Михудор, отложив винтовку, поспешил наружу. Охотник, сунув руки в карманы, неторопливо последовал за ним.

Некоторые медьебны радостно скакали вокруг костра, другие испуганно стояли поодаль, а одному Гумбалдун устанавливал на голове глиняную посудину. На земле валялись осколки.

– Гум! – окрикнул Михудор. – Какого хрена выдумал?

Ветеран скотобойни, рисуясь и чеканя шаг, отошел от цели метров на пятнадцать.

– Ты спятил, Гум?! – крикнул Михудор.

– Да не ори ты, – сказал Ретрублен, скрестив руки на груди, – а то промахнется ещё.

– А если медьебна пристрелит?

– Плохо ему будет. Но Гум не промажет.

Мясник войны вскинул пистолет и выстрелил в своей манере, почти не целясь. Сосуд на голове медьебна разлетелся в куски. Кирпично-коричневый присел от испуга. Зрители возликовали. Медьебны верещали и гоготали, вставали на четвереньки и мотали рыжеволосыми бошками. Гумбалдун положил ствол шестизарядника на плечо, расставил ноги и картинно отхлебнул из бурдюка. Медьебны притащили к костру ещё одного сородича. Тот сопротивлялся, но его уговорили стоять смирно. Гумбалдун, не помня медьебнского, командовал жестами. Он указал на целый горшок пистолетом и пришлёпнул себя по макушке. Рыжеволосый, которому водворили на голову горшок, крепко зажмурился. Его толстые ноги дрожали.

– Ретруб, он сейчас пристрелит кого-нибудь! – прошипел Михудор.

 

– Этот помойный гриб почти никогда не промахивается.

– Почти?!

– Ну не могу же я признать, что он никогда не промахивается.

Но Михудор не стал испытывать судьбу. И когда Гумбалдун разнёс очередной горшок, вызвав новую волну медьебнского ликования, Михудор, скрутив ему руку, отнял пистолет, а подоспевший Ретрублен подхватил Гумбалдуна сзади за локти. Под дикарские вопли они втащили бранящегося мясника войны в палатку. В палатке Гум тут же перестал сопротивляться и весело поинтересовался:

– Пить можно, а развлекаться нет?

– Вот было бы развлечение, если бы ты медьебна продырявил. Пронесли бы твою башку через всю деревню, – усмехнулся Ретрублен. – Мы бы поразвлекались, а ты – не знаю.

– И снова нажрался, – заметил Михудор.

– Только глоток. Для меткости, – заверил Гум с искренним пьяным лицом. – Ну два-три глотка… семь-двенадцать.

Михудор разозлился. Он ткнул пальцем в зелёный морщинистый лоб Гумбалдуна.

– Был уговор не пить в походе?! Был! Что-то ты расслабился, приятель!

– Мы на привале, а не в походе, – с вызовом ответил Гумбалдун.

– Если до тебя не допёрло, то я сейчас серьёзен как никогда, шут ты зеленожопый! Еще одна пьяная выходка и получишь штраф.

– Что-о-о?! – взвился ветеран скотобойни, упёршись головой в натянутый брезент. – Меня-я?! За-а что?!

– За-а фляжку! – передразнил Михудор. – А будешь спорить, то и за всё выпитое здесь! Ну, будешь?

«Выслушав» молчаливое согласие, землянин вернул притихшему Гумбалдуну шестизарядник, и тот демонстративно разрядил его.

Из самогонно-варочных пещер вернулся старый и почитаемый многими медьебнами колдун-варщик, до самых хрящей пропитанный густым запахом профессии. Звали колдуна Хожувен, что означало Косоглазый (медьеб. «хож» – косой и медьеб. «увен» – глаз). Он едва заметно прихрамывал на левую ногу с давней стычки с воинами племени Пальцедрожащего, которые не желали, чтобы к их бабам ходили камнеголовцы. Один из вражеских воинов подло метнул нож ему в спину, но угодил в ягодицу, отчего удар оказался ещё подлее. Тогда молодого Косоглазого звали Жоговобил, что означало Быстрый-Как-Ветер (с медьеб. «жого» – быстрый, медьеб. «во» – похожий и медьеб. «бил» – ветер). И охромевший Быстрый-Как-Ветер пошёл в ученики тогдашнего колдуна Вечная Печень. Быстрый-Как-Ветер проявил талант к варке, хорошо запоминал рецепты, и колдунье ремесло давалось ему легко.

Не оправдав своего имени, Вечная Печень умер от страшных болей в правом боку. Однажды утром его скрутило так, что изо рта полилась кроваво-жёлтая пена. Это означало, что Вечная Печень хорошо пожил и боги забирают его к себе. Перед смертью он поведал Косоглазому рецепт особого самогона. Этот рецепт он хранил в тайне всю жизнь. А ему рецепт особого самогона поведал предыдущий колдун по имени Жёлтые Глаза, а тому его учитель Вялые Ноги, а тому Фиолетовые Толстые Вены, а тому Постоянно-Говорящий-С-Богами, и так много поколений подряд. Секрет особого самогона приберегался на день, когда боги сойдут на землю. Точная дата схождения богов неизвестна, но все медьебны верят: этот день наступит и всем будет хорошо. Тогда-то и следовало сварить особый самогон, предназначавшийся только для богов. Сами медьебны вкусить сего пойла не имели права.

Вечная Печень завещал Косоглазому пронести через всю жизнь секретный рецепт, храня его в тайне, а перед смертью передать своему ученику. Косоглазый быстро закивал головой и заверил своего спившегося наставника в том, что пронесёт, сохранит и передаст. И Вечная Печень, харкнув напоследок кровавой слюной и желчью ученику в лицо, отправился на встречу с богами.

Похоронив в горящем синеватым погребальном костре проспиртованное учительское тело, Косоглазый тут же собрал необходимые ингредиенты и сварил особый самогон. Вкус получившегося напитка действительно был божественным. Самогон словно бы таял во рту, по телу разливалась приятная истома, а голова светлела и думалось куда легче. И Косоглазый задумался.

Конечно, не следовало гневить богов и рассказывать кому-то о секретном рецепте, но тем же богам могло быть приятно, если их племя будет чаще побеждать на состязаниях, ведь боги покровительствуют проворным. И Косоглазый поведал о секрете тогдашнему вождю Дряблому Лицу, посчитав, что о рецепте должен знать кто-то ещё, если с ним, Косоглазым, что-нибудь произойдёт. Впрочем, сообщать Дряблому Лицу, что изначально самогон предназначался только для богов, колдун не стал.

Всё это произошло давно, когда Косоглазый был настолько юн, что едва успел окосеть, как косели все его предки по мужской линии. С возрастом хромота почти прошла, а вот косоглазие стало косоглазей. Сменились три вождя, а пожухший и полысевший с кругами ученик Вечной Печени всё так же варил напиток богов, и лучшего варщика не знали медьебнские племена. Многие почитали гениального колдуна больше самого вождя.

Преданный своему делу, Косоглазый редко покидал варочную пещеру. Но тут заявился, прослышав от воинов, пришедших пополнить запасы самогона, что вернулся зелёный великан, да ещё и друзей привёл. Один так вообще белый.

Сперва-наперво Косоглазый отправился в вождедом и возле него столкнулся с Ретрубленом, который как раз шёл от Камнеголового.

– Тебя головной да не проклянут боги болью! – произнёс Косоглазый. – Срока печень раньше положенного не лопнет до твоя. Тебя боги заберут не оставит охоте в любовь не здоровье в удача да прогулка лёгкой долгой и по богов твоя пути будет да! Кости есть?

– И тебе того же, колдун Косоглазый. Кости есть.

– Чьи? – оживился гениальный самогонщик. Лицом он обратился к Ретрублену, но косые глаза смотрели куда угодно, но только не на охотника.

– Подкоренника.

– Не подкоренника нужно, – сказал Косоглазый, и глаза его расстроенно посмотрели: один вверх, другой вниз. – Могу и подкоренника добыть я. Кости нужны багрошара, кости кокышки-пупышки нужны. Готов бурдюка самогоном я три наполнить.

– Будет время, колдун, принесу. Несколько дней назад я и мои друзья пережили нападение одичавших. Защищаясь, мы нескольких убили. У одного был мешочек с корой для царапания. Я отдал кору Камнеголовому. Он сказал, это был твой одичавший ученик. У него ещё губы синеватые и глаза как у дохлой рыбы… теперь.

Глаза колдуна обеспокоенно, вразнобой забегали, и дабы остановить их, он плотно сомкнул и разомкнул веки.

– Мой это был да ученик, – скривился колдун. – Лес забрал его, убил ты его, ученика выбирать а нового и придётся обучать мне заново. Но стар я, глаза не слушаются меня.

И глаза его, подтверждая слова, печально сошлись к переносице.

– Жаль был ученик, мальчишку способный. Блюющим По Ветру звали его… Кору так Камнеголовому отдал?

– Ему.

И тут глаза старого самогонщика уставились прямо на следопыта, вперились в него плотоядным взглядом хищной птицы. На самом деле, колдун смотрел совсем не на зелёного, а на проходящую мимо медьебнку с корзиной, полной овощей. Овощи Косоглазый терпеть не мог, а вот на медьебнок по-прежнему заглядывался.

– Ждать тебя с костьми когда? – вернулся к первоначальной теме колдун.

– Не скоро. По просьбе вождя мы поможем вам с пустожадами, а после этого я должен проводить своих друзей в никудышные земли.

– Зелёный, решил помочь нам ты? – насторожился Косоглазый, глаза его разошлись. – Не делаешь везде даром ищешь ничего выгоду свою ты. Взамен чего попросил ты за помощь свою?

«А сам-то выгоды не ищешь, Косоглазый? – подумал Ретрублен. – Притащился – костей подавай. Дышал бы и дальше самогонными парами в пещерах своих, пока в положенный срок печень бы не лопнула и глаза бы не вытекли от испарений. Так нет же, приперся».

– Разрешения охотиться в Голубой долине я попросил, – постарался вывернуться следопыт.

«Не поверит старый колдун в такие сказки», – подумал он.

И колдун не поверил.

– Я сомневаюсь в сильно этом, – проговорил он, скобля узловатым длинным пальцем костлявый подбородок. – Голубой в боги сами запретили долине охоту обречён и всякий запрет нарушивший. Не никто богов кроме дать может охоту в на Голубой разрешения тебе а никудышный дадут не они. Такое прискорбно слышать мне.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15 
Рейтинг@Mail.ru