Кровь и золото погон

Сергей Трифонов
Кровь и золото погон

Глава первая. Война

1

Эта история началась восемь лет назад, когда летом 1914 года Сергей Эдуардович Павловский заканчивал ускоренный курс Елисаветградского военного кавалерийского училища, находившегося в летних лагерях.

На 7 июня были назначены торжественное построение по случаю производства в первые офицерские чины, праздничный обед и выпускной бал. Новоиспечённые корнеты загодя готовились: чистили и гладили парадную форму, до зеркального блеска доводили и так новые офицерские сапоги. Утром стало известно о прибытии на торжества великого князя Николая Николаевича.

Жаркое утро незаметно пробежало в суете и хлопотах. Ровно в полдень под звуки военного оркестра на плацу летнего лагеря выстроились юнкера и выпускники, высочайшим указом произведённые в корнеты. Под барабанный бой внесли знамя училища, а за ним в центр каре вышли трое: великий князь с адъютантом и начальник училища. Николай Николаевич, худой, двухметрового роста, в гвардейском гусарском мундире, громовым голосом прогремел:

– Здорово, елисаветградцы!

Виртуозно выждав несколько секунд, словно выбирая необходимую энергетическую форму, строй дружно грянул:

– Здравия желаем, ваш вы-со-чест-во!!!

– Поздравляю выпускной курс с производством в офицеры!

– Ур-рр-ра-а-а! – загрохотал плац.

Испуганные галки с воронами сорвались с лип, окружавших палатки, и, возмущённо ругаясь, огромной чёрной стаей унеслись в сторону города. По всему, великий князь был доволен ответом и не спеша начал обход строя выпускников. Правофланговым стоял Павловский, такого же богатырского роста, как и великий князь, в идеально подогнанном мундире, красивый, с дерзкой улыбкой на лице.

– Чьих будете? – вкрадчиво спросил Николай Николаевич, буравя Павловского своими маленькими чёрными глазками.

– Корнет Павловский! По завершении курса военного училища направлен командиром взвода в гвардейский запасной конный полк!

Великий князь полуобернулся и бросил через плечо:

– Как учился?

Начальник училища, любимый юнкерами генерал-майор Владимир Николаевич Петерс, без запинки ответил:

– Хорошо учился, ваше высочество. Отличный наездник и стрелок, прекрасный рубака. Полагаю, из него выйдет толковый кавалерийский офицер.

– Отличный стрелок, говорите? Поглядим. – Николай Николаевич по-стариковски крякнул и подал знак адъютанту в чине полковника. Тот немедленно вынул из кобуры револьвер и передал его Павловскому, отошёл на пятнадцать шагов, достал из кармана серебряный рубль с дырочкой, через которую была продёрнута тонкая плетёная бечёвка, подвесил рубль на вынутую из ножен саблю и отвёл руку с саблей в сторону. – Стреляйте, корнет. – Великий князь жестом пригласил Павловского.

– Ваше высочество, – генерал Петерс вытер большим платком вспотевший от испуга лоб, – не надо! Ведь ненароком убьёт полковника.

– Стреляйте. – На лице Николая Николаевича не дрогнул ни один мускул.

Павловский вскинул руку с револьвером и, почти не целясь, выстрелил. Пуля угодила в самую середину, оставив в серебряной монете глубокую вмятину. Николай Николаевич вынул из кармана тяжёлую луковицу дорогих золотых часов и вручил её Павловскому.

– Молодец! Носите, корнет, и вспоминайте иногда старого рубаку Николая Николаевича.

После построения Павловского вызвали к великому князю, сидевшему под навесом и пившему с офицерами чай. Заметив подошедшего корнета, великий князь поднялся из-за стола и пошёл ему навстречу. Взяв Павловского под руку и отойдя с ним в сторону, Николай Николаевич спросил:

– Корнет, вы охотник?

– В принципе нет, ваше высочество, но если надо, буду.

– Отлично! Завтра я выезжаю поохотиться в Псковской губернии. Составите компанию?

Павловский задумался. Он уже все распланировал. После бала и выпускной попойки в привокзальном ресторане Елисаветграда – поездка в Новгород к матери. Затем в Питер и Москву. К первому августа – в полк. Предложение великого князя всё рушит, но как тут откажешь?

– Это будет для меня великой честью, ваше высочество. Буду счастлив сопровождать вас.

– Вот и отлично. Собирайтесь, завтра выезжаем.

Павловский решил никому не говорить о неожиданно свалившейся на него удаче. Он прекрасно понимал – такое случается раз в жизни, и, если повезёт, близкое знакомство с дядей императора Николая II, популярнейшим в войсках великим князем, может решительным образом повлиять на его военную карьеру.

Среди его однокурсников были разные люди, большинство, как и он сам, выходцы из обедневших дворянских семей, учившихся на государственный кошт. Но имелась и значительная прослойка из отпрысков богатой титулованной знати, в основном с Кавказа, из Польши и Прибалтики. Как полагал Павловский, князьям Дадиани и Анчабадзе, графам Стибор-Мархоцкому и Игельстрому, целому десятку баронов вовсе и не обязательно было знать о приглашении великого князя. По характеру чванливые и завистливые, многие из них могли не простить корнету такую удачу, и, кто знает, чем в будущем могло всё обернуться.

Быстро собрав свои нехитрые пожитки, он всё же принял участие в торжественном обеде, но от вечерней попойки улизнул, снял номер в дешёвой гостинице, велев коридорному разбудить его в четыре утра.

Ровно в шесть утра мощный локомотив потянул за собой спецпоезд великого князя в составе трёх вагонов со станции Елисаветград. Николай Николаевич пригласил Павловского позавтракать. Голодного корнета удивила скромность выставленных блюд: овсяная каша, вкрутую сваренные яйца, поджаренный чёрный хлеб и сливочное масло. Адъютант с Павловским пили ароматный кофе, великий князь – чай. Такими же скромными были обеды и ужины. Только во время пятичасового чая Николай Николаевич позволял несколько расслабиться. К чаю неизменно подавали коньяк, ликёры, чёрную и красную икру, осетровый балык, сыр и шоколад.

Николай Николаевич разговорчивым не был. Расспросив Сергея о семье, рассказав несколько случаев из своей боевой молодости в Освободительную войну 1877–1878 годов, великий князь замолчал. Его адъютант, полковник Гаврилов, посоветовал корнету меньше мельтешить перед глазами его высочества, не задавать лишних вопросов, особенно о возможной войне с Германией, побольше отдыхать и читать. Благо полковник принёс в купе Павловского с десяток книг об охоте, охотничьих собаках и ружьях. Корнет с огромным удовольствием улёгся на диван и погрузился в приятное чтение.

Трое суток почти без остановок состав мчался мимо украинских полей и белорусских лесов; позади остались Черкассы, Чернигов, Гомель, Могилёв, Орша, Витебск. Ранним утром поезд прибыл на узловую станцию Великие Луки, где великого князя встречали градоначальник, уездный предводитель дворянства, прокурорские и судейские чиновники, начальствующие чины жандармерии и полиции. Наскоро позавтракав, Николай Николаевич в сопровождении адъютанта, жандармского полковника и Павловского в конных экипажах отправились в Локню под охраной отделения конных жандармов. Ближе к полудню в Локне сменили лошадей и резво покатили в сторону Холма, но в городок не заезжали, а сразу повернули на юго-восток.

Охотничье хозяйство великого князя представляло собой большой одноэтажный дом – сочленение двух срубов из мощных еловых брёвен под крышей-вальмой, покрытой крашеными металлическими листами, гостевой флигель, конюшню, баню и ряд хозяйственных построек. Левая часть главного дома из трёх просторных и светлых комнат, обставленных тяжёлой мебелью – произведением местных столяров – служила покоями великого князя. В правой жил егерь Афанасий Бобров с племянницей Пелагеей. Там же находилась и кухня с русской печью.

Покрытые коврами стены дома были настоящим музеем охотничьего оружия. Николай Николаевич, слывший большим ценителем ружей, собрал здесь творения мастеров лучших европейских оружейных фирм: итальянских «Франчи» и «Гамба», германских «Гейм», «Кеттнер», «Маузер», «Зимсон», «Зауэр», австрийских «Штайер-Манлихер» и «Франц Зодиа», французских «Дарн», «Даймон-Патрик», «Пирле», бельгийских «Дюмулен», «Лебо», «Август Франкотт». Великий князь не признавал американское и британское оружие, считая его грубым и примитивным, но в его коллекции все же имелось несколько английских ружей фирм «Босс» и «Голланд-Голланд».

Пока великий князь мылся в бане, егерь водил Павловского по комнатам и рассказывал об охотничьем оружии. Сам Бобров пользовался главным образом ружьями и штуцерами российского производства, полагая их более надёжными, простыми в эксплуатации и, следовательно, более дешёвыми. На стенах его половины дома висели курковые и бескурковые ружья 12, 16, 20-го калибров ижевских оружейных мастерских Пономарёва и Березина, а также Тульского императорского завода. Правда, один бельгийский штуцер-франкоттку, подарок великого князя, он уважал и берёг. Он снял его со стены и передал Павловскому. Короткий и лёгкий штуцер оказался прикладистым и очень удобным оружием.

– Я из него, ваш бродь, – улыбаясь, заметил егерь, – за триста шагов медведя наповал укладываю. Знатная вещь. Мы сегодня ночью на кабана пойдём. Я вам советую взять ружьё «лебо» двенадцатого калибра. Оно хоть и кажется длинноватым, но очень прикладистое, хорошо сбалансированное и пристрелянное, уж вы мне поверьте. Любого секача[1] жаканом[2] с первого выстрела уложит.

 

Павловскому отвели небольшую уютную комнатку в гостевом флигеле и предложили, пока готовится поздний обед, помыться в бане. Чистый, в свежей одежде, ощущая прилив бодрости после долгой дороги, он сидел на крыльце бани, курил и наблюдал за хозяйской племянницей, бегавшей из дома за дровами к стоявшей в глубине двора большой поленнице. Высокая, крепкая, пышногрудая девица бросала на него заинтересованные взгляды, улыбалась, всем видом показывая, что молодой барин ей нравится. Пелагее весной исполнилось шестнадцать, самый что ни на есть опасный возраст, а молодёжи в тридцативёрстной округе не было. На охоту же приезжали люди всё зрелые, или просто старые в её понимании.

За обедом, ставшим одновременно и ужином, много не пили, только жандармский полковник молча надрался и ушёл спать. Великий князь за чаем спросил Павловского:

– Так вас, корнет, значит, в запасной гвардейский кавалерийский полк направили?

– Так точно, ваше высочество.

– Полагаю, вам это ни к чему. – Николай Николаевич встал из-за стола во весь свой исполинский рост, почти уперевшись головой в потолок, закурил сигару. – Карьеру следует начинать в боевом полку, прославленном. Отправитесь в Павлоградский 2-й лейб-гусарский полк. Шефом полка состоит сам Император.

Павловский, словно ошпаренный, вскочил со стула.

– Прощу прощения, ваше высочество, но, как мне известно, вакансий в полку нет.

Николай Николаевич, прохаживаясь по столовой, улыбался.

– Вы, юноша, видимо, забыли, что главнокомандующим гвардией состоит ваш покорный слуга. Мне, и только мне решать, есть или будут в гвардейских полках офицерские вакансии. Вам, конечно, после отпуска придётся в запасной полк явиться, представиться командиру и получить открепление. Необходимые распоряжения туда будут направлены. – Он коротко кивнул адъютанту, который тут же сделал пометку в блокноте. – А затем, не медля, направитесь в Павлоградский гусарский. Я извещу Перевощикова Михаила Павловича. Полковник – хороший командир, он у меня в канцелярии генерала-инспектора кавалерии служил, но… – Николай Николаевич недовольно крякнул, – но не охотник.

Адъютант, делая очередную запись, улыбнулся.

– Благодарю, ваше высочество! Постараюсь оправдать ваше доверие!

От волнения у Павловского перехватило горло, он больше не смог произнести ни слова.

– Да уж постарайтесь, корнет. Возлагаю на вас надежды.

В три утра Павловского разбудила Пелагея, принесла ему чистые полушерстяные штаны и куртку, высокие яловые сапоги-ботфорты, кепи из войлока, большой охотничий нож в кожаных ножнах. Наскоро выпив чаю, великий князь, адъютант, жандармский полковник, Павловский и еще какой-то штатский господин, прибывший ночью, с ружьями, перепоясанные патронташами, на двух упряжках отправились в лес. Егерь Бобров со своими помощниками и собаками уже обложили густой ельник и гнали стадо кабанов к ручью, где были обозначены номера охотников.

Раннее июньское утро зачиналось быстро. И хотя до восхода было не меньше часа, серая ночная мгла на глазах превращалась в прозрачную голубизну, еще влажную, еще очень робкую, стелившуюся лишь внизу леса, у подножий огромных елей, раскрывая ото сна густой подлесок. А в высоте, в густых хвойных кронах, еще цеплялись за ветви большие куски ночного тумана, поднимавшиеся от близкого лесного ручья. Лес понемногу просыпался. В прошлогодней хвое зашуршали ежи, отправившиеся на поиски завтрака, засуетились лесные мыши, сверху вниз по стволу ели резво спустилась белка, проверила обстановку и немедленно устремилась назад, оставляя за собой облачко из крошек бурой коры. Птицы шевелились в подлесном кустарнике, в густой зелени берёз и осин, но пока не подавали голоса. Только наглая сорока прилетела неведомо откуда, уселась на высокую сухую ветлу и, подло выдавая охотников, разоралась на весь лес.

Павловский участвовал в настоящей охоте впервые. Поставленный на номер, очень волновался, всё время крутил головой, держал «лебо» заряженным и, как учили, стволом вверх и прикладом вниз под сорок пять градусов. Левая рука поддерживает цевье, правая на полупистолетной рукоятке приклада, указательный палец у предохранительной скобы спусковых крючков. Одним словом, так, чтобы немедленно вскинуть ружьё, прижать приклад к плечу, прицелиться и произвести выстрел. Всё немного не так, как учили обращаться с кавалерийским карабином в училище, но в общих чертах похоже. Из боевого карабина он бил отменно, лучше всех на курсе. Однако охотничье ружье тяжелее и длиннее, прицел более примитивен. Одним словом, нервы были на пределе.

Он слышал яростный лай собак, крики загонщиков, треск ломавшихся сучьев. Он понимал, стадо гонят прямо на них, но поначалу растерялся, увидав метрах в тридцати перед собой здорового секача и бежавшую за ним свинью. «В кого стрелять?» Собравшись, он вскинул ружьё к плечу и, казалось, будто не целясь, выстрелил в кабана. Боковым взглядом отметил, секач споткнулся и исчез за кустами тальника. Тут же ствол ружья был переведен на свинью. Выстрел. Животное пропало из виду. С громким лаем из кустов выскочили собаки, за ними, задыхаясь от беготни, показался егерь. Слева и справа, там, где на номерах стояли великий князь и жандармский полковник, прогремела серия выстрелов, послышались крики загонщиков.

Павловский продолжал стоять на номере, не зная, попал ли, и что делать дальше. Вскоре подошли разгорячённые великий князь, его адъютант и жандармский полковник с незнакомым штатским, а за ними помощники егеря тащили двух кабанов, привязанных за лапы к толстым жердям. Другие помощники что-то делали там, где, по предположению Павловского, возможно, мог оказаться раненый кабан. О свинье он вообще забыл.

Компания уселась на приготовленные складные стулья вокруг толстого елового пня, уже покрытого чистым полотенцем. Адъютант с егерем Бобровым споро выставили рюмки, водку, резали крупными кусками хлеб, ветчину и домашнюю колбасу. Тем временем помощники егеря подтащили убитых Павловским кабана и свинью. Корнет не верил своим глазам. Впервые в жизни он убил двух крупных зверей, причем двумя выстрелами!

– Ваше высочество, – подхалимски прогнусавил штатский, – первый тост позвольте произнести за лучшего стрелка России, за вас, ваше высочество!

Все дружно потянулись чокаться, но Николай Николаевич скорчил недовольную мину и отстранился от тянувшихся с рюмками рук.

– Остыньте, господа, остыньте. Сегодня знаменательный день. Сегодня родился новый русский охотник. Вы только поглядите, с двадцати саженей[3] двумя выстрелами уложил двух зверюг! Причём не ранил, а сразу завалил! Кабану попал в хребет, а свинью поразил в сердце. Хвалю, корнет!

Великий князь подошёл к Павловскому и чокнулся с ним, согнулся и прошептал на ухо:

– Хорошее начало карьеры.

Павловский после первой же рюмки раскраснелся и охмелел. Конечно, не от водки, а от никогда не испытываемого ранее чувства фантасмагории, неестественного в естественном состоянии. Он, вчера вышедший из училища и произведённый в первый офицерский чин отпрыск бедного дворянского семейства, сегодня в компании с дядей императора участвует в охоте, убивает двух зверей и получает наилестнейшую оценку Его Высочества. От переполнявших чувств он не мог вымолвить ни слова. Николай Николаевич, видимо, это понял и оставил корнета в покое.

Вернувшись с охоты, Павловский немного поспал и стал собираться домой, к матери. Великий князь выделил для него экипаж, запряжённый парой лошадей и кучера из местных. Пелагея сложила в экипаж корзины с провизией, адъютант же зачем-то записал новгородский адрес матушки.

Великий князь, прощаясь с корнетом, напомнил ему:

– Сразу после отпуска в запасной полк, а затем в Сувалки, к гусарам. Ну, дорогой Сергей Эдуардович, с Богом! – Он трижды размашисто перекрестил Сергея, принял из рук адъютанта кожаный футляр с охотничьим ружьём и вручил его Павловскому. – «Лебо» вам в подарок. А это вам на устройство. И не вздумайте отказываться, обижусь.

Уже в пути Павловский раскрыл увесистый пакет и обнаружил в нём две тысячи рублей ассигнациями в новеньких банковских пачках. Жизнь казалась ему солнечной и радостной дорогой в счастливое будущее, почти такой же, как та, по которой он катил в июньский светлый и жаркий день меж густых лесов, полей и лугов по псковской и новгородской земле к матушке.

2

Прибыв утренним поездом 11 июля в Сувалки с приказом о его переводе из запасного гвардейского кавалерийского полка во 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк, Павловский, успевший в поезде побриться и привести в порядок мундир, оставил в камере хранения на вокзале свои нехитрые пожитки и на конке отправился в расположение полка. Это была его первая ошибка. Корнету лейб-гусаров не пристало являться в часть в трамвайном вагоне, таскавшемся по рельсам германскими першеронами. Город был маленький, и весть о его прибытии раньше конки долетела до полка. Явившись к полковому командиру полковнику Перевощикову и помня характеристику, данную ему великим князем Николаем Николаевичем («знатный командир, отличный штабист, но не охотник»), полагал увидеть грузного немолодого человека, уставшего от нескончаемых служебных и семейных проблем. В просторном, со вкусом обставленном командирском кабинете его встретил моложавый, подтянутый офицер, в хорошо сшитом мундире с орденом Святого Владимира 2-й степени на шее и серебряным знаком об окончании Николаевской академии Генерального штаба.

Михаил Павлович, выслушав доклад Павловского и приняв сопроводительные документы, не предложил тому присесть, а острым с искринкой иронии взглядом долго рассматривал долговязого корнета снизу вверх и наоборот.

– То, что вы – отличный стрелок, не освобождает вас, корнет, от скрупулёзного исполнения традиций Его Императорского Величества Александра III лейб-гусарского полка, о коих вы были обязаны поинтересоваться заранее. – Полковник встал из-за стола и, заложив руки за спину, неспешно стал прохаживаться по кабинету. – Если не успели поинтересоваться, обязаны были сообразить: негоже кавалерийскому офицеру кататься на конке. Для этого есть извозчики или иной конный транспорт. Что о вас могут подумать офицеры и нижние чины полка?

Лицо Павловского обрело цвет перезрелого помидора, пот ручьём катился по его мощной спине, но сам он, вытянувшись в струнку, не шелохнулся и глаз не опустил. Перевощиков это оценил.

– Виноват, ваше высокоблагородие, исправлюсь, – отчеканил Павловский.

– Ладно уж, на первый раз прощаю. Присаживайтесь.

Полковник ещё раз пробежал глазами по документам Павловского, поднял телефонную трубку.

– Аркадий Семёнович, будьте добры, зайдите ко мне через пять минут. – Сложил документы в папку и уже почти отеческим тоном спросил: – Шашку и седло имеете?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – Павловский пощупал, на месте ли шашка, – шашка при мне, седла не имею, но приобрести могу.

– Седло советую купить. Здесь очень неплохие седла можно найти, вам посоветуют. Примите 2-й взвод 4-го эскадрона. Гусары отличные, выучка прекрасная. Но с эскадронным командиром, ротмистром князем Капиани, будьте поаккуратнее. Он человек строгих нравов, требовательный и горячий.

Павловский понял, полковник остыл и даже заговорил с некоторой долей доверительности, возможно, имея в виду знакомство корнета с великим князем. В дверь постучали, вошёл высокий щеголеватый штабс-ротмистр, старший адъютант полка.

– Аркадий Семёнович, – командир полка передал ему документы Павловского, – прошу оказать корнету всяческое содействие с устройством на квартиру и представьте его князю.

Штабс-ротмистр Каменцев щёлкнул каблуками и пригласил корнета следовать за ним. Пока шли по коридору штаба полка, весело спросил:

– Ну что, корнет, получили выволочку за трамвай?

– Так точно.

– Не переживайте, многие через это прошли. Главное, держите ушки на макушке и глазки на смазке.

Каменцев оказался весёлым, добродушным и порядочным человеком. Он быстро решил некоторые формальности: заполнил бланк послужного списка, поставил молодого корнета на довольствие, отстучал на машинке приказ о назначении на должность, выдал под расписку револьвер системы «Наган».

– Вы, корнет, за свой счет можете приобрести любой другой револьвер или пистолет, но уж поверьте, – штабс-ротмистр с любовью погладил ствол «нагана», – нет ничего его надёжнее. Теперь о квартировании… Вам что, подешевле или поприличнее?

 

– Желательно поприличнее, но подешевле.

Каменцев улыбнулся, закурил и угостил Павловского.

– Хваткий вы парень. У меня вот какой вариант имеется. В доме, где я квартирую, это неподалеку отсюда, проживает жандармский поручик, Суханов его фамилия. Так вот этот самый Суханов третьего дня получил приказ о переводе в Вильно, в губернское жандармское управление. Мужчина он серьезный, чистоплотный, не пьянствовал, баб не водил, квартиру оставляет в полном, так сказать, ажуре. Хозяин, старый еврей Кац, владелец аптеки, с поручика брал, насколько я понимаю, плату чисто символическую, очень боится жандармов. Видимо, рыло в пуху. Так вот я предлагаю представить вас заменщиком поручика, тоже жандармом. Вы уж не проговоритесь про свое гусарство.

Часам к пяти пополудни к радости Павловского все его служебные и бытовые вопросы оказались в общих чертах благополучно решёнными: командиру полка представился, в штат полка зачислен, оружие получил, жить есть где, с эскадронным командиром познакомился. Последнее, правда, оставило некоторый кисловатый привкус в душе… Нет, ротмистр князь Капиани принял его спокойно, даже вежливо, что больше удивило Каменцева, нежели Павловского. Маленький, худощавый, уже немолодой князь принял его в открытом манеже, где он проводил эскадронные занятия с унтер-офицерами. Но в этом спокойствии и вежливости горячего и порывистого человека со сверкающими огнем глазами сквозило что-то неестественное, наигранное. Это уж потом Павловский понял, с кем свела его судьба.

Хотелось есть. С утра, после чая с бутербродами в привокзальном буфете, во рту и маковой росинки не было. И пить. Жара стояла страшная. Над городом нависло густое, словно масло, предгрозовое марево. Рубашка под мундиром плотно прилипла к телу. Но дождём и не пахло. Павловский зашёл в первый попавшийся шинок с опилками на каменном полу, грязноватыми столиками и давно немытыми, засиженными мухами окнами, но вкусными запахами тушёного мяса. Половой, молодой еврей, в потёртом, времен Екатерины Великой камзоле, увидев гусара, сделал удивлённое лицо, но тут же собрался, стряхнул грязноватым полотенцем со столика на пол крошки.

– Пан офицер будут выпивать холодное пиво или горячие напитки, и, возможно, таки кушать кошерную вкусную пищу?

– А чем это у вас так пахнет с кухни? – Павловский устроился за столиком, снял ремни с шашкой и кобурой, расстегнул мундир, вытянул ноги и громко втянул ноздрями кулинарные ароматы.

– Пан хозяин с супругою пана хозяина готовит немыслимого смака, – половой закрыл глаза и громко втянул носом воздух, будто вдохнул божественной амброзии, – тушёную телятину, кошерную, смею заметить, с запеченной в сливках картошечкой.

– Тащи всё сюда, и пива холодного побольше.

Насытившись и расплатившись, одарив полового щедрыми чаевыми, Павловский с неохотой покинул шинок. Посещение заведения оказалось второй его ошибкой.

Жандармский поручик Суханов, высокий и крепкий молодой человек, этим вечером отбывал в Вильно к новому месту службы и, предупреждённый штабс-ротмистром Каменцевым, поджидал Павловского в освобождаемой квартире. Он кратко обрисовал преимущества жилья, обратив внимание на чистоту дома и квартиры, порекомендовав попутно оставить прежнюю горничную, средних лет аккуратную польку, вдову полицейского урядника.

По мысли Павловского, всё выходило недурно: 5 рублей в месяц за квартиру (8 рублей ему полагалось доплатой к жалованью за найм жилья), 5 рублей – горничная. При 45 рублях месячного жалованья и оставшейся тысячи от подарка великого князя (тысячу он вручил матери) на первых порах жить было можно. Суханов вернул его к действительности:

– Мой вам совет, Сергей Эдуардович: в еврейских шинках выпивать и закусывать остерегитесь.

– А вам-то откуда известно? – с откровенным удивлением спросил Павловский. – И отчего нельзя?

– Не потому, что грязно, но дешево. Кстати, готовят там недурно. – Жандарм усмехнулся и разгладил усы. – А потому, корнет, что в последнее время имели место случаи пропажи в этих заведениях офицеров расквартированных в городе и округе воинских частей. Здесь, знаете ли, дорогой мой, граница недалеко, и германская разведка ведёт себя весьма дерзко, я бы сказал, даже нагло.

Павловский усвоил свои первые уроки, с упоением окунулся в службу, готовился к отправке с полком в летние лагеря, служебное будущее виделось ему успешным, а жизнь счастливой. А там, глядишь, и погоны поручика не за горами, возможно, и должность эскадронного…

А там началась война…

1Секач – крупный дикий кабан, иначе – вепрь.
2Жакан – литая свинцовая пуля крупного калибра для гладкоствольных охотничьих ружей.
3Сажень – русская мера длины, установленная Петром I, размером в 213,36 см.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26 
Рейтинг@Mail.ru