Сергей Патрушев Петля времени

Подойдя к своему дому, который темным силуэтом вырисовывался на фоне вечернего неба, он на мгновение остановился, словно собираясь с духом. Дом стоял темный, молчаливый и неприветливый, словно старый, всеми забытый склеп, и его мрачный вид был разительным контрастом тому, что Олег чувствовал внутри себя. Ему не хотелось возвращаться в эту темноту, к своим пыльным фолиантам и несбывшимся надеждам, но это был его дом, его крепость, его убежище, и он не мог просто так от него отказаться.

Он отпер дверь, которая на этот раз поддалась легче, словно смирившись с его возвращением, и вошел внутрь. Тишина встретила его, как старая, верная знакомая, но теперь она не давила, не угнетала, не навевала тоску. Он прошел в лабораторию, которая была все такой же, какой он ее оставил несколько часов назад: тот же хаос из бумаг, книг и инструментов, тот же запах пыли и старых рукописей, та же атмосфера запустения и одержимости. Солнечный луч уже давно погас, и комната погрузилась в густые, вязкие сумерки.

Олег зажег лампу, и мягкий, желтоватый, слегка дрожащий свет залил стол, выхватив из темноты исписанные листы бумаги, разложенные в кажущемся беспорядке. Он подошел к столу и взял один из листов, исписанный его собственным, убористым, нервным почерком. Формулы, исправления, пометки на полях, стрелки, соединяющие отдельные блоки текста, — все это было свидетельством его титанической, но бесплодной работы. Семь лет жизни, уместившиеся на клочке бумаги.

Он медленно, словно прощаясь с чем-то дорогим, скомкал лист и швырнул его в корзину для мусора, стоящую под столом. Затем взял следующий лист. И следующий. И еще один. Один за другим он отправил туда все свои записи, касающиеся «Абсолютного Времени», все свои труды, все свои надежды и разочарования. Схемы ритуалов, выписки из трактатов, графики небесных тел, таблицы соответствий — все полетело в темную утробу корзины, которая постепенно наполнялась бумажными комьями. Это был не акт отчаяния, как можно было бы подумать, глядя на эту картину со стороны. Это был акт освобождения, акт отказа от ложного пути, от мертвой догмы, от всего того, что сковывало его и не давало двигаться дальше. Он не отказывался от своей цели, он отказывался от средства, которое было ошибочным.

Когда со столом было покончено, он подошел к окну и снова распахнул его, впуская в комнату ночную прохладу. Ночной воздух, прохладный, свежий, напоенный ароматами ночных цветов, ворвался в помещение, вытесняя запахи пыли, старых книг и разочарования. Небо над городом было усыпано звездами, яркими, мерцающими, словно драгоценные камни, рассыпанные по черному бархату. Огромное, черное, бесконечное полотно, на котором светились далекие солнца, миры, возможно, населенные разумными существами. Глядя на них, Олег снова почувствовал то же умиротворение, то же чувство сопричастности к чему-то большему, что он испытал под дубом.

Он понял, что сегодняшний день стал переломным, стал точкой невозврата, после которой его жизнь уже никогда не будет прежней. Рухнули старые стены, в которые он сам себя замуровал, развеялись старые иллюзии, которым он так долго предавался. Впереди был неизвестный, пугающий, но манящий путь, полный новых открытий и новых испытаний. И первый шаг на этом пути он уже сделал, выйдя сегодня из дома. Второй шаг он сделал, выбросив свои записи, свои старые, отжившие свое идеи. Третий шаг... Третий шаг он сделает завтра, и он знал, каким будет этот шаг.

Он не знал, куда приведет его этот новый путь, не знал, найдет ли он то, что так долго искал, не знал, какие препятствия и опасности ждут его впереди. Но теперь, стоя у распахнутого окна и глядя на звезды, мерцающие в ночном небе, он был готов к этому путешествию, готов ко всему, что оно ему принесет. Он больше не был затворником, он был путником, идущим по дороге жизни. И первым городом на его пути, первой остановкой в его новом путешествии должна была стать она. Аня. Его друг, его совесть, его катализатор. Он должен был увидеть ее, поговорить с ней, объяснить ей все, что с ним произошло. Завтра же, с первыми лучами солнца.

Он отошел от окна и, не раздеваясь, лег на старый, продавленный диван, стоящий в углу лаборатории. Сон пришел быстро, без сновидений, глубокий и спокойный, как тот лес, который он покинул несколько часов назад. Последняя мысль, промелькнувшая в его засыпающем сознании, была не о времени, не о формулах, не о магии. Она была о тепле. О тепле человеческого голоса, который он так давно не слышал. О тепле человеческой улыбки, которую он так давно не видел. Это была мысль об Ане, о ее звонком смехе, о ее лучистых глазах, о ее неиссякаемой вере в него. И с этой мыслью, с этим образом, он уснул, зная, что утро начнется не с уравнений, а с шага навстречу.