Сергей Патрушев Мафия

Огонь — это удивительная вещь. В нем есть что-то гипнотическое, завораживающее, не позволяющее отвести взгляд. Языки пламени танцевали на обугленных балках, перебегали с одного предмета на другой, пожирали остатки мебели, одежды, книг. Наших жизней. Я смотрел на то, что еще сегодня утром было диваном, на котором я делал уроки, столом, за которым мы ужинали, шкафом, где мать хранила свои ткани. Теперь всё это было пищей для огня, и огонь ел жадно, с аппетитом, урча и потрескивая от удовольствия.

Пепел летел в ночное небо, кружился в свете прожекторов, оседал на моих волосах, на пальто, на мокрой мостовой. Серые хлопья, легкие, как пух, и тяжелые, как смерть. Я протянул руку — на ладонь опустилась одна из них, еще теплая, и я смотрел на нее, пока она не рассыпалась в пыль от моего дыхания. Пепел. Всё, что осталось от моей семьи. От отца, который учил меня чести и достоинству. От матери, которая учила меня видеть красоту в простых вещах. От дома, который был моей крепостью, моей вселенной, моим убежищем. Пепел — и больше ничего.

Дождь прекратился. Небо очистилось от туч, и стали видны звезды — холодные, равнодушные, далекие. Они были там всегда, думал я, и будут там всегда, и им нет никакого дела до того, что происходит на этой крошечной планете. Кто-то рождается, кто-то умирает, кто-то теряет всё — а они светят. Просто светят. И этот контраст между вечностью звезд и хрупкостью человеческой жизни поразил меня в самое сердце. Я почувствовал себя песчинкой, пылинкой, случайным сгустком материи, который возник на краткий миг и сейчас исчезнет, растворится без следа.

Меня отвели в дом к синьоре Альбертини. Та самая синьора Альбертини, чье платье так хвалили в церкви, — толстая, добрая женщина с руками, вечно испачканными мукой, и сердцем, способным вместить в себя все печали мира. Она уложила меня на диване в своей гостиной, застелила чистыми простынями, принесла горячего чаю с медом и сидела рядом, гладя меня по голове своей мягкой, теплой ладонью. Она что-то говорила — слова утешения, слова сочувствия, слова веры. Я не слышал. Я всё еще был там, перед горящим домом, видел лицо матери в окне, слышал треск рушащейся крыши, чувствовал запах дыма, который, казалось, въелся в меня до самой сердцевины.

Ночью, лежа на чужом диване в чужой гостиной, я закрывал глаза — и снова видел их. Троих. Шрамированного, который смеялся, глядя на нашу боль, и чьи кулаки сломали моего отца. Нервного, который разбил мамину статуэтку и шарил по нашему дому, как крыса. И того, третьего, с холодными глазами и серебряными висками, который ушел последним, не обернувшись, словно мы были для него не людьми, а мусором, пылью под ногами. Я запомнил их лица с фотографической четкостью. Каждую черточку. Каждый шрам. Каждую морщину. Я мог бы нарисовать их по памяти, хотя никогда не умел рисовать. Я мог бы описать их полицейскому художнику, каждую деталь, каждый нюанс. Но я знал — в глубине души, где еще теплилась искра разума, — что полиция ничего не сделает. Эти люди были частью системы, частью мира, который существовал по своим законам, параллельным официальным. Их не судили, их не ловили, их не наказывали — с ними договаривались. Или им платили. Или их боялись.

Я не плакал в ту ночь. Слезы придут позже, через несколько дней, когда первая волна шока отступит и реальность произошедшего наконец пробьет защитные барьеры психики. А пока внутри была только пустота. Огромная, черная, бездонная пустота, в которой исчезло всё — любовь, надежда, будущее. Я лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал только об одном. О мести. Это слово пульсировало в моем сознании, как второе сердце, — месть, месть, месть. Оно вытеснило собой все остальные мысли, все чувства, все желания. Я не думал о том, что будет дальше, где я буду жить, кто обо мне позаботится. Я думал только о том, что однажды найду этих троих. И заставлю их заплатить. За отца. За мать. За дом. За всё.

Утром я пошел к тому, что осталось от нашего дома. Синьора Альбертини пыталась меня остановить — говорила, что мне не нужно этого видеть, что это слишком тяжело для ребенка. Но я не был больше ребенком. Детство закончилось вчера вечером, когда обрушилась крыша, похоронив под собой моих родителей. Я чувствовал себя старым, древним, как римские руины, — таким же разрушенным и пустым.

Пожарные еще работали — разбирали обгоревшие конструкции, что-то измеряли, фотографировали, заполняли бланки. От дома остались только остовы стен, черные от копоти, и груда мокрых, дымящихся обломков. Всё было пропитано запахом гари — едким, химическим, въедливым запахом, который, казалось, ничем не вытравить. Я стоял в стороне и смотрел на то, что когда-то было моим миром. Вот здесь была прихожая, где мы снимали обувь, входя с улицы. Здесь — гостиная, где стоял старый дубовый стол. Здесь — лестница, ведущая наверх. Здесь — кухня, где по утрам пахло кофе и свежим хлебом. Всё это превратилось в угли, пепел и мусор.

Я подошел ближе, ступая по обломкам, чувствуя, как под ногами хрустит битое стекло и обгоревшее дерево. В груде мусора что-то блеснуло — слабый металлический отблеск в сером утреннем свете. Я наклонился, разгреб мусор руками и поднял с земли маленький кусочек металла. Это была половина отцовского брелока — ключ от мастерской, тот самый, который он всегда носил с собой, который позвякивал в его кармане, когда он ходил. Вторая половина брелока расплавилась в огне, деформировалась, превратилась в бесформенный кусочек металла. Но на уцелевшей части еще можно было разглядеть гравировку — «M.R.», Марко Росси. Я сжал этот обломок в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь, разрезая кожу. Боль была отрезвляющей, живительной, она возвращала меня к реальности. Кровь выступила на ладони, смешалась с пеплом, и я смотрел на эту красно-серую смесь, как на символ, как на знамение, как на завет.

И тогда, стоя посреди руин всего, что я любил, сжимая в кулаке обломок отцовского брелока и чувствуя, как кровь течет по пальцам, я дал себе клятву. Первую настоящую клятву в моей жизни. Я, Алессандро Росси, единственный выживший, единственный, кто остался от семьи, клялся памятью отца, памятью матери, своей собственной кровью, пролитой на этом пепелище, — клялся, что найду этих троих. Что отомщу. Что восстановлю справедливость, даже если весь мир будет против, даже если это займет всю мою жизнь, даже если для этого мне придется пройти через ад и самому стать дьяволом.

Мне было двенадцать лет. Я не знал тогда, сколько времени займет этот путь. Я не знал, через что мне придется пройти. Я не знал, что судьба — или кто-то там наверху, кто пишет сценарии наших жизней, — уже начертила мой маршрут, извилистый и темный, ведущий через боль, потери, предательства и кровь. Я не знал, что однажды я стану частью того самого мира, который уничтожил мою семью. Что я сам буду носить дорогие костюмы, ездить на дорогих машинах и отдавать приказы, от которых будет зависеть жизнь и смерть других людей. Что я стану одним из них — и в то же время навсегда останусь тем двенадцатилетним мальчиком, который стоит на холодной улице и смотрит, как догорает его прошлое.

Но всё это будет потом. А пока — холодное февральское утро, серое небо над Римом, запах пепла и крови, и я, стоящий на руинах с обломком ключа в кулаке. Мальчик, у которого отняли всё. Мальчик, которому нечего терять. Мальчик, который еще не знает, каким человеком он станет, но уже точно знает, что прежним ему не быть никогда. Никогда.

Где-то вдалеке, за крышами Сан-Лоренцо, зазвонили колокола церкви Санта-Мария-Маджоре. Их звон плыл над городом, низкий и торжественный, возвещая начало нового дня. Для всего мира это был обычный день. Для Рима — еще одна среда, еще одна дата в календаре, еще один восход солнца над Вечным городом. Для меня — первый день моей новой жизни. Жизни, в которой больше не было места детству, невинности, простому счастью. Жизни, в которой отныне правили бал только три вещи. Пепел прошлого, который я буду носить в себе до самой смерти. Память о родителях, которая будет вести меня вперед и не давать свернуть с пути. И клятва, выжженная в самом сердце огнем, гораздо более жарким, чем тот, что уничтожил наш дом. Клятва, которую я исполню, даже если это будет стоить мне души.