Сергей Патрушев История сталкера

А затем наступила тьма. Не пугающая, а обволакивающая. Тьма-спасительница.

Я пришел в себя от звука чужого, надсадного, грудного кашля, похожего на лай. Запах озона и крови исчез, словно его и не было. Вместо него в ноздри ударил до боли знакомый, густой, почти осязаемый запах дешевого, пережженного до горечи кофе, кислого, выдохшегося пива и табачного дыма. Знакомый гул голосов, спорящих о ценах на артефакты. Тепло от раскаленной буржуйки в углу. Я резко, с хрипом распахнул глаза и увидел перед собой все ту же исцарапанную, липкую от пива фанерную столешницу. Мои руки лежали на столе, сжимая пустую алюминиевую кружку. Сердце пропустило удар, остановилось, а затем забилось с утроенной силой, пытаясь вырваться из грудной клетки. Я судорожно, со свистом вдохнул ледяной воздух и поднял голову.

Бар «100 рентген». Тот же тусклый, дрожащий свет, тот же слоистый сизый дым, те же сталкеры за соседними столами, занятые своими разговорами. Всё точно так же, как и... как и когда? Когда это было? Минуту? Час? Вечность? Жизнь назад? Я помнил каждую деталь. Каждую гребаную, мельчайшую деталь ее смерти. Я чувствовал запах ее крови у себя на лице.

— Артём, ты уверен? — раздался напротив знакомый, чуть дрожащий, мелодичный голос.

Я перевел взгляд и почувствовал, как вся кровь разом отхлынула от моего лица, прилила к ногам, а конечности стали ледяными и ватными. Напротив меня, нервно помешивая ложечкой остывший кофе, сидела Анна. Живая. Целая. Абсолютно невредимая. В том же мешковатом, нелепом комбинезоне, с тем же испуганно-восторженным блеском в огромных серых глазах. Ее светлые волосы, собранные в тугой хвост, были девственно чисты. Ни запекшейся крови. Ни следов ужаса. Ничего. Она была здесь, передо мной, живая и теплая, и задавала тот самый, чертов вопрос, с которого всё началось. Вернее, которым всё закончилось.

— ...Синоптики передавали, что сегодня ветер северный, может пойти Выброс, — закончила она свою фразу точно теми же словами, с той же вопросительной интонацией, что и в первый раз.

Я не мог дышать. Я смотрел на нее, и перед моими глазами стояла другая, ужасающая картинка. Как она взмывает в воздух, как хрустят её кости, как брызги её крови летят мне в лицо. Тошнота подкатила к горлу. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Горло перехватило спазмом. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной дрожью. Я всё чувствовал. Запах ее смерти всё еще стоял у меня в носу, перебивая вонь барной кухни. Я помнил каждую деталь. Каждую гребаную деталь. Шрам на асфальте, радужную пленку, звук хруста.

— Эй, Артём? Ты чего? Ты бледный, как поганка! — Аня нахмурилась, и в ее глазах появилась искренняя, живая тревога. Живая тревога живого человека. — Эй, ты меня слышишь? Что с тобой? Ты как привидение увидел.

Я с трудом, словно преодолевая сопротивление воды, сфокусировал на ней взгляд. Мой мозг отказывался принимать реальность, отторгал её, как отторгает организм чужеродный имплант. Это был не сон. Сны не пахнут смертью, не оставляют такого детального послевкусия. Это была не галлюцинация, вызванная ударом. Я был в здравом уме. Вернее, был в здравом уме секунду назад, а сейчас я сижу в баре «100 рентген» утром того же дня, и передо мной сидит женщина, которую я только что убил своей беспечностью. Женщина, которая снова, с невинным видом, задает мне вопросы о погоде. Время пошло вспять. Или я сошел с ума.

Я медленно, как во сне, как в глубоководном погружении, поднес трясущуюся руку к груди. Сквозь грубую, пыльную ткань комбинезона я чувствовал тепло. Оно исходило из нагрудного кармана. Артефакт. «Сердце Зоны». Он был на месте и был спокоен, излучая ровное, едва уловимое тепло удовлетворенного хищника. Он ждал. Что, черт возьми, это значит? Я отмотал время? Это невозможно. Это противоречит всем законам. Но, боже мой, какое острое, пронзительное, болезненное облегчение... она жива. Она, мать твою, жива и сидит передо мной!

Я поднял глаза на Анну. Она все еще смотрела на меня с беспокойством, ожидая ответа, покусывая губу. Я знал, что будет дальше. Знал каждую секунду предстоящего дня. Знал маршрут до «Трамплина», знал свои самодовольные речи, знал роковую, залитую ржавой водой выбоину с радужной пленкой. Я знал, как она умрет. Я видел это. Я пережил это. И я — единственный, кто может это изменить.

— Артём? — тихо, почти шепотом позвала она, видимо, испугавшись моего затянувшегося молчания и стеклянного взгляда.

Я медленно, очень медленно убрал руку с груди, чувствуя, как жар артефакта угасает, впитывается в кожу. Я взял со стола кружку с нетронутым, ледяным кофе и осушил ее залпом, чувствуя, как обжигающе-горькая жидкость стекает в мое сжавшееся от леденящего душу ужаса нутро. Горький вкус привел меня в чувство, вернул в реальность. Я с грохотом поставил кружку на стол и впервые за эту долгую минуту смог посмотреть Анне прямо в глаза. Во взгляде моем больше не было ни былой удали, ни самодовольства, ни юношеской бравады. Только холодный, липкий страх перед будущим и что-то еще, чему я пока не мог подобрать названия. Что-то тяжелое и темное. Обреченность. Понимание того, что это — не конец. Это — только начало.

— Ветер, говоришь... — прошептал я, глядя на ее живые, ясные, непонимающие глаза. — Знаешь, Аня... давай-ка мы сегодня никуда не пойдем. Совсем никуда не пойдем.