Сергей Патрушев Героиня времени

Глава 1. Пепел на мостовой

Запах ударил в нос раньше, чем Анна открыла глаза, — густая, липкая, почти осязаемая смесь протухшей рыбы, кислого пота, гниющих овощей и сладковатого, удушливого дыма дешевых масляных ламп, которые в Нижнем квартале гасили только с рассветом, когда их чадящее пламя становилось окончательно бесполезным. Этот запах был вечным спутником ее жизни, он въедался в одежду, в волосы, в саму душу, пропитывал каждую пору кожи, каждую нитку грубого одеяла, под которым она спала, и, наверное, именно поэтому от него невозможно было избавиться, даже оказавшись за высокими стенами Верхнего города, среди благоухания цветущих садов и дорогих духов. Анна резко села на узкой деревянной кровати, сбрасывая остатки тревожного, липкого сна, в котором она снова бежала по бесконечным темным коридорам, а за ней гналась сама Тьма — бесформенная, безмолвная, всепоглощающая. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, а ладони были влажными от пота. Она снова проспала.

Солнце, это безжалостное, палящее светило, которое в их краях, казалось, светило ярче и злее, чем где-либо еще в королевстве Люмьер, уже вовсю заливало убогую комнатушку, которую Анна делила с матерью. Лучи пробивались сквозь многочисленные щели в рассохшихся деревянных ставнях, рисуя на истертом дощатом полу длинные пыльные полосы, в которых медленно, словно зачарованные, танцевали мельчайшие частицы пыли. Эти золотые дорожки света были здесь единственным напоминанием о том, что существует иной мир, мир чистоты и сияния, мир, к которому Анна так отчаянно стремилась. Проклятие! Сегодня же первый день нового семестра в Академии Света, а она, стипендиатка, обязанная быть образцом прилежания, послушания и благодарности, валяется в постели, как последняя бездельница, словно у нее нет никаких обязательств ни перед матерью, ни перед ректором, ни перед самим Светом, который даровал ей этот шанс.

Она вскочила с кровати, едва не опрокинув стоявший на шатком табурете таз с водой для умывания. Вода плеснулась через край, замочив край старого, выцветшего половика, но Анне было не до этого. Времени на то, чтобы привести себя в порядок по-настоящему, катастрофически не хватало. Она торопливо плеснула в лицо ледяной водой, зачерпнув ее прямо из таза сложенными ладонями, и смыла остатки сна, чувствуя, как холод пробирает до мурашек, как он прогоняет остатки ночного кошмара и возвращает ясность мыслям. Затем она натянула свою студенческую мантию — просторное одеяние из грубого, неотбеленного льна, которое ей выдали в Академии вместе со стипендией. Белая ткань, еще вчера казавшаяся символом надежды, новым началом, пропуском в лучшую жизнь, сегодня выглядела вызывающе, почти преступно чистой на фоне их темной, прокопченной дымом очага комнаты.

Она была как белая ворона, как пятно света в царстве теней, как символ чуждого мира, который не принимал ее, а она, в свою очередь, не могла до конца принять его. Анна провела ладонью по грубой поверхности деревянной двери, на которой мать, заботливо, но безуспешно, годами пыталась отскоблить въевшееся пятно копоти, оставшееся после давнего пожара, когда загорелся дом соседей. В этом жесте, в этих белесых следах от ножа на темном дереве, было столько бессильной любви, столько тихой, отчаянной надежды на лучшую жизнь, что у Анны защемило сердце, и к горлу подступил комок, который она с трудом проглотила.

— Мам, я убежала! — крикнула она в глубину комнаты, где за занавеской, сшитой из старых мешков, еще слышалось ровное, но тяжелое дыхание матери.

Ответа не последовало, лишь тихий, надсадный, сухой кашель — верный признак того, что ночная смена на ткацкой фабрике, где мать работала уже двенадцать лет, опять не прошла даром, и что болезнь, поселившаяся в ее легких несколько лет назад, снова дала о себе знать. Анна закусила губу, подавляя волну гнева и бессилия. Этот кашель был для нее страшнее любой магии Тьмы. Она заслужит эту стипендию. Она закончит Академию с отличием. Она станет магом Света, получит назначение в хорошее место и вытащит их отсюда. Она сделает все, чтобы ее мать больше никогда не видела этих проклятых станков, этой вечной пыли и этой вечной темноты.

Выскочив на улицу, она сразу попала в людской водоворот. Нижний квартал жил своей жизнью, бурной, хаотичной, беспощадной и совершенно не похожей на ту чопорную, размеренную жизнь, что текла в Верхнем городе. Улица, по которой ей нужно было пройти, в это время дня превращалась в один сплошной, ревущий, многоголосый рынок. Торговцы, охрипшие от крика, нахваливали свой товар: горы вялых, побитых овощей, которые в Верхнем городе не взяли бы даже для скота, сомнительного вида мясо, облепленное черными мухами, грубую обувь из недубленой кожи, которая натирала ноги до кровавых мозолей, но была единственной доступной роскошью для тех, кто работал по четырнадцать часов в сутки. Телеги, запряженные изможденными, тощими лошадьми с торчащими ребрами, с трудом прокладывали себе путь сквозь плотную, колышущуюся толпу, а их возницы осыпали прохожих отборной бранью, размахивая кнутами.

Дети в лохмотьях, босоногие и чумазые, шныряли под ногами, выпрашивая монетку или норовя стащить зазевавшийся кошелек, их глаза, слишком взрослые и слишком голодные для их возраста, следили за каждым движением прохожих. Воздух был пропитан пылью, влагой, потом и этой вездесущей, неистребимой вонью нищеты, которая, казалось, была не просто запахом, а самой сутью этого места.

Анна ловко лавировала в этом бурлящем потоке, прижимая к груди потрепанную холщовую сумку с книгами, которые она получила в библиотеке Академии в конце прошлого семестра. Её белая мантия, не успевшая еще запачкаться уличной грязью, была здесь подобна флагу, который невозможно не заметить.

Одни смотрели на нее с плохо скрываемой завистью, в их глазах читался немой вопрос: почему она, а не я? Почему ей выпал этот шанс, а нам суждено гнить здесь до конца дней? Другие — с откровенной враждебностью, видя в ней предательницу, которая переметнулась на сторону богачей. Третьи — с тупым, равнодушным безразличием, потому что в их жизни не осталось места ни для чего, кроме ежедневной борьбы за выживание. Она чувствовала эти взгляды кожей, они жгли ее, как пощечины, но она не замедляла шага. Привычка. Она научилась быть невидимой, даже будучи одетой в белое. Она научилась не слышать шепот за спиной и не видеть презрительных усмешек. Она научилась проходить сквозь толпу, как нож сквозь масло, не оставляя следа.

Она свернула в узкий проулок, который служил коротким путем к мосту, соединявшему Нижний и Верхний города. Этот путь был грязнее, темнее и опаснее, но значительно быстрее, а скорость сейчас была важнее чистоты и безопасности. Здесь, вдали от главных торговых рядов, вонь стала еще концентрированнее, еще невыносимее. В сточных канавах, лениво журчащих вдоль кривых, заплесневелых стен, плавали отбросы, дохлые крысы и прочие следы человеческой жизнедеятельности. Анна задержала дыхание и ускорила шаг, перепрыгивая через лужи мутной, зловонной жижи, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть той удручающей картины, которую она и так знала наизусть.

Наконец, она вынырнула на небольшую площадь перед мостом. Здесь всегда толпились те, кто шел на работу в Верхний город: слуги в потертых ливреях, повара с огромными корзинами, уборщики с ведрами и щетками, мусорщики с тележками, прачки с узлами грязного белья. Они стояли с опущенными головами, послушно предъявляя страже свои помятые, засаленные пропуска, и в этой их покорности, в этой привычной обреченности было что-то глубоко унизительное.

Анна, с ее студенческим жетоном из блестящей латуни, имела право прохода без очереди, но все равно чувствовала на себе тяжелые, изучающие взгляды стражников, которые, казалось, видели насквозь и ее саму, и ее жалкую попытку казаться своей в мире, куда ей не было хода. Она была чужой и там, внизу, среди своих, и здесь, наверху, среди чужих. Она была мостом между двумя мирами, но мостом, по которому не хотел идти никто.

Мост Скорби, как его называли в народе, был величественным сооружением из белого мрамора, возведенным, как гласила легенда, еще в эпоху Первого Короля-Светоча. Он был построен на костях и поте тысяч рабочих из Нижнего квартала, и потому его официальное название — Мост Единства — так и не прижилось среди простого люда.

Он казался символом недостижимой мечты, вознесшимся над пропастью грязи, бедности и отчаяния, и в то же время — символом непреодолимой пропасти, разделявшей два мира, которые никогда не смогут понять друг друга. Анна шла по нему, и с каждым шагом воздух становился чище, а краски — ярче, словно сама реальность менялась, преображалась, очищалась от скверны. Она оставила позади серый, монохромный, удушливый мир Нижнего квартала и вступала в мир, где даже небо, казалось, было более голубым, а солнце — более ласковым.

Верхний город встретил ее тишиной и прохладой. Широкие проспекты, вымощенные гладким, отполированным камнем, были пустынны, если не считать редких прохожих, неспешно прогуливавшихся в тени деревьев. По ним бесшумно проезжали экипажи, запряженные породистыми, ухоженными лошадьми, чьи гривы были украшены разноцветными лентами, а на дверцах экипажей красовались фамильные гербы древних аристократических родов. Вокруг возвышались здания из белого камня, украшенные изящными колоннами, лепниной и барельефами, прославляющими Свет и его служителей, великих магов прошлого, победивших Тьму.

Воздух был наполнен ароматами цветущих садов, свежей выпечки, доносившейся из пекарен, и дорогих духов, которые оставляли за собой дамы в пышных платьях. Это был мир порядка, богатства, незыблемого спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Мир, к которому Анна так отчаянно стремилась и который с таким же отчаянием ее отторгал. Она шла по этому миру, как по чужому сну, боясь проснуться и боясь, что этот сон никогда не станет явью.

Ворота Академии Света — массивные, кованые, украшенные золотым гербом королевства Люмьер, на котором был изображен пылающий факел, разгоняющий тьму, — были уже близко, когда Анна поняла, что безнадежно опаздывает. Поток студентов, еще недавно заполнявший просторную площадь перед входом, иссяк, оставив после себя лишь несколько запоздавших фигур, торопливо вбегавших в распахнутые двери главного корпуса. Она бросилась бежать, чувствуя, как белая мантия хлопает ее по ногам, как сумка с книгами больно бьет по бедру, как сердце выпрыгивает из груди.

Опоздание в первый же день семестра — это выговор, это запись в личном деле, а для стипендиатки, за которой наблюдают с особым пристрастием, — почти гарантированное лишение места и возвращение в ту самую серую, безысходную жизнь, из которой она так отчаянно пыталась вырваться.

— Куда так торопишься, нищенка? — раздался сзади насмешливый, полный презрения голос.

Анна резко обернулась, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия неприятностей. Ей навстречу, лениво прогуливаясь, шли трое студентов. Двое юношей и девушка. Их мантии, сшитые из дорогого, блестящего шелка, а не из грубого льна, как у Анны, сверкали белизной, а на шеях, поверх высоких воротников, висели тяжелые золотые медальоны с гербами их семей — знаки принадлежности к высшей аристократии, к тем, кто правил этим королевством на протяжении многих поколений.

— В Академию опаздываешь? — продолжил один из юношей, тот, что был выше ростом и наглее. Его звали, кажется, Маркус, и он был сыном какого-то важного советника при дворе короля, одного из тех людей, которые вершили судьбы королевства, не выходя из своих роскошных кабинетов. — Забыла, что твое место не в этих стенах? Оно у корыта для свиней, в твоем вонючем квартале, среди таких же грязных, никчемных отбросов, как ты сама.

Его спутники рассмеялись, и этот смех был подобен звону разбитого стекла — резкий, оскорбительный, уничтожающий. Девушка, брезгливо сморщив свой точеный носик, помахала надушенной рукой перед лицом, словно отгоняя неприятный запах, который, как ей казалось, исходил от Анны. Анна почувствовала, как краска стыда и гнева заливает ее щеки, как кровь приливает к лицу, выдавая ее волнение и унижение. Она сжала кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Она знала, что не должна отвечать. Она знала, что любое ее слово будет использовано против нее. Но молчать было невыносимо.

— Мое место определено экзаменационной комиссией, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри все дрожало. — И оно ничем не хуже твоего. Возможно, даже лучше, потому что я заслужила его своими знаниями, а не деньгами отца.

Это было смело, и, возможно, глупо. Слова вырвались раньше, чем она успела подумать о последствиях. Лицо Маркуса исказилось злобой, уродливой, отвратительной гримасой, которая стерла с него всю напускную аристократическую утонченность. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и Анна почувствовала исходящую от него волну агрессии, почти физически ощутимую.

— Что ты сказала, отродье? — прорычал он, и его голос сорвался на визг. — Ты хоть знаешь, кто мой отец? Ты, дочь прачки, жалкая, безродная тварь, будешь указывать мне, наследнику древнего рода, что я должен делать?

Он занес руку для удара, и Анна инстинктивно сжалась, понимая, что бежать бесполезно, что сопротивление только разозлит его еще больше. Она знала, что такие, как Маркус, не остановятся перед тем, чтобы ударить женщину, особенно если эта женщина ниже их по происхождению. Для них она была не человеком, а досадным недоразумением, пятном на белоснежном полотне их идеального мира, пятном, которое нужно было стереть любой ценой.

Но удара не последовало. Чья-то крепкая, сильная рука перехватила запястье Маркуса в воздухе, остановив его в самый последний момент.

— Полегче, Маркус, — раздался спокойный, но полный скрытой угрозы голос, и в этой спокойной уверенности было больше силы, чем в любом крике. — Оставь свои замашки для тренировочных залов. Или ты уже настолько силен, что можешь позволить себе сражаться с безоружными девушками, не боясь последствий?

Анна подняла голову, чувствуя, как сердце заходится от облегчения и благодарности. Перед ней стоял Денис. Высокий, широкоплечий, с аккуратно уложенными темными волосами, в которых уже начали появляться первые серебряные нити, и глазами цвета грозового неба, в которых сейчас бушевала сдерживаемая ярость. Он был воплощением аристократа: от дорогой, безупречно сшитой одежды до отточенных манер и той особой, врожденной уверенности в себе, которая дается только поколениями власти и богатства. И при этом он был ее единственным настоящим другом в этом городе, единственным человеком, который видел в ней не дочь прачки, а личность.

Маркус попытался вырвать руку, но хватка Дениса была железной, словно он держал не запястье, а стальной прут. Он рванулся, но Денис даже не пошевелился, лишь сильнее сжал пальцы, заставляя Маркуса поморщиться от боли.

— Денис? — прошипел он, узнав его, и в его голосе промелькнула тень страха. — Тебе-то какое дело? Это не твоя забота. Это всего лишь...

— Это всего лишь студентка Академии, — перебил его Денис ледяным тоном, в котором не было ни капли снисхождения. — А нападение на студента, тем более на студента, находящегося под особой защитой ректора, — это серьезное нарушение устава. Или ты хочешь, чтобы я доложил о твоем... поведении? Или, может быть, ты хочешь, чтобы об этом узнал твой отец? Он, кажется, не одобряет, когда его сын публично демонстрирует свою невоспитанность.

Угроза подействовала. Маркус побледнел, и его лицо приобрело землистый оттенок. Связи с ректором у него, конечно, были, но и у Дениса их было не меньше, а его семья была гораздо влиятельнее, чем семья Маркуса. К тому же, отец Маркуса действительно был известен своим строгим нравом и не терпел, когда его сын попадал в скандальные истории, бросавшие тень на репутацию семьи. Он резко выдернул руку, оставив на запястье красный, воспаленный след, который еще долго будет напоминать ему об этом унижении.

— Мы еще встретимся, — бросил он Анне через плечо, и в его голосе было столько ненависти, что Анна невольно поежилась. — Надеюсь, твой защитник всегда будет рядом. Потому что однажды он отвернется, и тогда...

Он не договорил, но в его недоговоренности было больше угрозы, чем в самых страшных словах. Вся троица удалилась, прожигая Анну ненавидящими взглядами, и их белые мантии еще долго маячили вдали, прежде чем скрыться за воротами Академии.

— Ты как? Цела? — спросил Денис, поворачиваясь к ней, и его взгляд смягчился, в нем появилась та тревога, которую он всегда так тщательно скрывал от посторонних, но которая всегда прорывалась наружу, когда дело касалось Анны.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как дрожат ноги, как все тело бьет мелкая дрожь, а к горлу подступает комок. — Спасибо. Ты как всегда вовремя. Я уже думала, что он ударит.

— Он бы ударил, — серьезно ответил Денис. — Маркус не из тех, кто бросает слова на ветер. Тебе нужно быть осторожнее, Анна. Не связывайся с ними. Они ищут повода, чтобы унизить тебя, чтобы доказать себе и другим, что ты не имеешь права находиться здесь. Не доставляй им этого удовольствия.

— Повода? — Анна горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — Мой повод — то, что я существую. Этого им достаточно. Я могу молчать, могу опускать глаза, могу ходить по стеночке, но они все равно будут меня ненавидеть. Потому что я — живое доказательство того, что их мир не так уж идеален, что даже в Нижнем квартале могут рождаться талантливые маги, способные конкурировать с ними.

Денис ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул. Он знал, что она права. Он вырос в этом мире, среди этих людей, он знал их с детства, знал их предрассудки, их страхи, их презрение ко всему, что отличалось от их привычного уклада. И он знал, что эта ненависть, эта слепая вера в собственное превосходство была той самой трещиной, которая рано или поздно погубит их всех. Логику, которая его самого приводила в отвращение, но против которой он не мог ничего сделать, потому что сам был частью этой системы.

— Идем, — сказал он наконец, беря ее под локоть. — Нас ждут. Первая лекция у магистра Арно. Он не любит опозданий, и нам обоим не стоит навлекать на себя его гнев.

И они пошли к воротам Академии вместе. Белоснежная, шелковая мантия Дениса и простая, льняная мантия Анны. Контраст был разительным, бросающимся в глаза, и Анна чувствовала на себе любопытные, удивленные взгляды других студентов, которые не могли понять, что могло связывать наследника одного из древнейших родов королевства и дочь прачки из Нижнего квартала. Но в их походке, в их молчаливом единении, в том, как Денис слегка наклонил голову к Анне, что-то говоря ей вполголоса, чувствовалась какая-то странная, вызывающая солидарность, которая раздражала и интриговала одновременно.

Лекция по теории Света прошла, как в тумане. Анна сидела на своей скамье в первом ряду, но не слышала ни слова из того, что говорил магистр Арно, сухонький старичок с благообразным лицом и елейным голосом. Перед глазами все еще стояло перекошенное злобой лицо Маркуса, а в ушах звенели его слова: «дочь прачки», «жалкая, безродная тварь».

Она смотрела на свои руки, загрубевшие от работы по дому, от стирки, от мытья полов, и думала о той пропасти, которая отделяет ее от этих чистых, породистых юношей и девушек, беззаботно щебечущих на задних рядах. Они обсуждали балы, новые наряды, лошадей и предстоящие свадьбы. Их мир был наполнен светом в буквальном смысле, но как же они слепы к тьме, что клубилась у подножия их мраморного рая! Они не видели и не хотели видеть того, что творилось за стенами их благополучного мирка, они предпочитали верить, что Нижний квартал — это лишь скопление ленивых, никчемных людей, которые сами виноваты в своей нищете.

Она украдкой взглянула на Дениса, сидящего через несколько рядов от нее, в окружении своих аристократических друзей. Он внимательно слушал лектора, делая какие-то пометки в своей дорогой кожаной тетради, и его лицо было непроницаемым. Он был другим. Он видел. Он понимал. Он говорил с ней об этом долгими вечерами, когда они случайно встречались в библиотеке или в пустых коридорах Академии.

Он рассказывал ей о лицемерии высшего света, о том, как его тошнит от бесконечных интриг и лжи, о том, как он мечтает о мире, где ценность человека определялась бы не его происхождением, а его делами. Но что мог сделать один человек против системы, которая существовала веками? Анна не знала. Она знала лишь одно: сила, которую она чувствовала внутри, сила, которая дремала в ней, ожидая своего часа, требовала выхода. И однажды она использует ее не для того, чтобы заслужить одобрение этих людей, не для того, чтобы доказать им, что она достойна их общества, а для того, чтобы изменить сам мир, который породил и Маркуса, и Нижний квартал, и эту чудовищную несправедливость.

После занятий Денис снова нашел ее. Он подошел к ней в коридоре, когда она собирала свои книги, готовясь к долгому пути домой.

— Анна, подожди. Я провожу тебя.

— Не стоит, — покачала она головой, хотя внутри ей очень хотелось согласиться. — Мне далеко. Да и тебе не стоит афишировать наше общение. Ты же знаешь, что говорят за твоей спиной, когда видят нас вместе.

— Мне все равно, что они говорят, — отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Я уже давно перестал обращать внимание на мнение тех, кто не имеет значения. Я провожу тебя до моста.

Она не стала спорить. Его присутствие успокаивало, давало ей то чувство защищенности, которого ей так не хватало в этом враждебном мире. Они шли по вечерним улицам Верхнего города, которые с наступлением сумерек становились еще красивее. Зажигались магические фонари, установленные вдоль улиц, и они заливали все вокруг мягким, теплым, золотистым светом. Этот свет был энергией, добытой из самого источника Света, и он был здесь чем-то само собой разумеющимся, как вода из крана, как воздух, которым дышали. Никто здесь не задумывался о том, откуда берется этот свет, сколько сил и жизней было потрачено на то, чтобы он горел, и какова его истинная цена. Свет был данностью, привилегией, которая не ценилась, потому что была неотъемлемой частью жизни.

Они дошли до Моста Скорби. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые и пурпурные тона, и мост, подсвеченный с обеих сторон магическими фонарями, казался парящим в воздухе, словно дорога в иной, лучший мир. Анна остановилась у входа на мост, чувствуя, как вечерний ветерок холодит разгоряченное лицо.

— Дальше я сама, — твердо сказала она, глядя в глаза Денису.

— Я все-таки провожу, — настаивал он, и в его голосе была та упрямая настойчивость, которая всегда раздражала и трогала ее одновременно. — По Нижнему кварталу вечером бродить небезопасно. Ты же знаешь, что там происходит после заката.

— А когда это он был безопасен? — усмехнулась Анна, и в этой усмешке была горечь человека, который знает правду. — Денис, не нужно. Спасибо тебе за сегодня. Ты уже сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Но я не могу вечно прятаться за твоей спиной. Мне нужно учиться стоять за себя. Иначе я никогда не вырвусь из этого круга.

Он долго смотрел на нее, и в его глазах была сложная гамма чувств, которую она не могла до конца расшифровать. Там было беспокойство, нежность, восхищение и что-то еще, что-то глубокое и невысказанное, что заставляло ее сердце биться быстрее.

— Хорошо, — сдался он наконец, понимая, что спорить бесполезно. — Но будь осторожна. И если что-то случится... ты знаешь, где меня найти. В любое время дня и ночи. Я приду.

Он сжал ее плечо, и этот простой жест был теплее любых слов, он сказал ей больше, чем могли бы сказать сотни признаний. Анна кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, повернувшись, быстро пошла по мосту. Она не оборачивалась. Она знала, что он смотрит ей вслед, и от этого ей было и радостно, и грустно одновременно. Радостно от того, что в этом мире есть человек, которому она небезразлична. Грустно от того, что между ними лежит пропасть, которую им, возможно, никогда не удастся преодолеть.

Она спустилась в Нижний квартал, когда сумерки сгустились до черноты, а последние лучи солнца окончательно растворились за горизонтом. Здесь магических фонарей не было. Лишь редкие, чадящие масляные лампы, висящие над дверьми некоторых лавок и питейных заведений, вырывали из мрака куски реальности, создавая причудливую игру теней. Улицы, такие шумные и многолюдные днем, теперь были почти пусты, и в этой тишине, нарушаемой лишь далеким лаем собак и редкими криками, таилась опасность. Анна шла быстро, стараясь не привлекать внимания, держась середины улицы, подальше от темных проемов подворотен, где могли скрываться грабители или хуже.