Сергей Патрушев Девушка-кошка

Я встретила его взгляд, не мигая. В моих глазах, я знала, он сейчас видел нечто, от чего обычные люди начинают нервничать. Вертикальные зрачки, как у хищника, сужались до тонкой щели. Отблеск лунного света, попадая на радужку, создавал эффект свечения. Это была моя маленькая демонстрация силы, мой способ показать, что я не та, кем кажусь на первый взгляд.

Маркус, к его чести, даже не отшатнулся. Но я видела, как дёрнулся кадык на его шее. Вера — вера в то, что «такие, как я» не существуют, — пошатнулась, но не рухнула. Он был слишком упрям, чтобы признать очевидное. Его разум отказывался принимать то, что видели глаза, искал рациональное объяснение, цеплялся за привычные схемы.

— Я не подчиняюсь вам, капитан, — произнесла я с расстановкой, не отводя взгляда. — Я не ваша сотрудница. И не ваш домашний питомец.

Я медленно, демонстративно, разжала пальцы. Бумажник, который я всё ещё держала, упал на черепицу между нами, шлёпнув по камню, как пощёчина. Звук был негромким, но в тишине ночи он прозвучал как выстрел. Как объявление войны.

— Заберите свои доказательства, — бросила я. — И передайте своим коллегам, что в следующий раз, когда они будут «вести» мелкого карманника три недели, пусть хотя бы научатся прятать свои жучки.

С этими словами я развернулась и, подойдя к краю крыши, посмотрела вниз. Ветер подхватил полы моего плаща, развевая их за спиной. Я знала, что выгляжу эффектно в этот момент — тёмный силуэт на фоне луны, волосы развеваются, поза, полная достоинства и вызова.

— Стой! — рявкнул Маркус. — Я тебя не отпускал!

— А я и не спрашиваю разрешения, — ответила я, не оборачиваясь.

И прыгнула.

Полёт был коротким. Я приземлилась на карниз соседнего здания, на два этажа ниже, гася инерцию мягким кувырком. Сзади раздались ругательства, но я уже бежала, перепрыгивая с крыши на крышу, становясь тенью среди теней, размытым пятном в бурой тьме ночного города. Его голос ещё некоторое время преследовал меня, но постепенно затих, растворился в шуме ветра и далёких сирен.

Злость клокотала во мне, смешиваясь с азартом погони, которая только что закончилась. Этот старый ворон, Маркус, был прав в одном: такие, как я, опасны. Но его представление об опасности было однобоким. Он видел во мне угрозу порядку, который сам же и не мог поддерживать. А я видела себя тем, кто делает за них их работу. Только лучше. Чище. Эффективнее.

Я остановилась на крыше высотки и посмотрела на раскинувшийся внизу город. Море огней, реки машин, лабиринты улиц. Этот город был моим охотничьим угодьем, моей игровой площадкой, моим домом. Я знала каждый его уголок, каждую крышу, каждый тёмный переулок. Я чувствовала его ритм, его дыхание, его пульс. И он, в свою очередь, знал меня. Принимал меня такой, какая я есть, не задавая лишних вопросов.

Где-то там, внизу, Маркус всё ещё стоял на крыше, глядя мне вслед. Я чувствовала его взгляд почти физически — жгучий, сверлящий затылок. Он будет меня искать. Он заведёт дело, поднимет старые архивы, будет собирать слухи. Это лишь вопрос времени, когда наши пути снова пересекутся. Но я не боялась. Я никогда не боялась людей. Даже таких упрямых, как он.

Я присела на край и свесила ноги вниз, наслаждаясь высотой и тишиной. В кармане завибрировал телефон. Я достала его и взглянула на экран. Сообщение от Марты, моей квартирной хозяйки и, по совместительству, единственной, кто знал мой секрет.

«Ну что, кошка, нагулялась? Внизу тебя ждёт какой-то мрачный тип. Говорит, что от Маркуса. Говорит, у него к тебе дело».

Я нахмурилась. Как быстро он меня нашёл. Или, вернее, как быстро он вычислил, где я живу. Это настораживало. Если у него хватило ума наведаться по моему адресу, значит, моя конспирация не так хороша, как я думала. Или у него есть свои источники информации, о которых я не подозревала.

«Какой у него вид?» — напечатала я в ответ.

Ответ пришёл мгновенно.

«Вид как у бульдога, который неделю не жрал. И у него значок».

Значит, прислал кого-то из своих. Хочет поговорить. Или арестовать. Пытаться арестовать меня в моём собственном доме — плохая идея. Но, видимо, капитан Маркус полон плохих идей. Или он просто хочет показать, что не намерен оставлять меня в покое.

Я поднялась и отряхнула плащ. Ночь только начиналась, и становиться в позу оскорблённой невинности не входило в мои планы. Но и прятаться в тени, как загнанный зверь, я не собиралась. Если этот бульдог с бляхой хочет поговорить, я дам ему возможность. На моих условиях. И если ему не понравится мой тон, он сможет высказать все претензии моему адвокату. Которого у меня, правда, не было, но это уже детали.

Я окинула взглядом панораму города, запоминая путь к дому. Нужно было спуститься по пожарной лестнице, пересечь два двора, обойти круглосуточный ларёк с шаурмой, где вечно отираются подозрительные личности, и нырнуть в арку старого доходного дома. Обычный маршрут. Сегодня он казался слишком рутинным, слишком предсказуемым.

Маркус мог установить наблюдение за домом. Марта — милая женщина, но у неё слишком длинный язык и слишком короткая память, чтобы не сболтнуть лишнего в разговоре с обаятельным полицейским. Чёрт. Нужно было быть осторожнее. Нужно было предупредить Марту, чтобы она не разговаривала с незнакомцами. Хотя кого я обманываю? Марта обожает разговаривать со всеми подряд. Это её главная слабость и, одновременно, главное достоинство.

Я встала на краю и глубоко вздохнула, наполняя лёгкие ночным воздухом. Пахло близким дождём, электричеством и чьими-то жареными каштанами с соседней улицы. Мои обострённые чувства улавливали малейшие колебания атмосферы, шорохи, звуки. Где-то вдалеке плакал ребёнок. Ему вторила кошка, запертая в чьей-то квартире. Звуки накладывались друг на друга, создавая симфонию ночного города — странную, дисгармоничную, но по-своему прекрасную.

План действий созрел мгновенно. Я не пойду домой. По крайней мере, не сразу. Пусть этот «мрачный тип» Маркуса подождёт, если ему так нужно. А я пока навещу одно местечко, где можно залечь на дно и обдумать сложившуюся ситуацию. Местечко, где меня точно не будут искать, потому что обычные люди туда не ходят. Клуб «Чердак», что на пересечении Пятой и Бродвей-авеню. Заведение с сомнительной репутацией, но хорошим кофе и абсолютной лояльностью к тем, кто предпочитает держаться подальше от глаз закона.

«Чердак» был особенным местом. Туда не пускали полицейских, журналистов и просто слишком любопытных. Там собирались те, кто жил на границе между мирами — между днём и ночью, между законом и беззаконием, между человеческим и сверхъестественным. Там можно было услышать истории, от которых у нормальных людей волосы вставали дыбом, встретить существ, которые в дневном свете казались бы галлюцинацией. И там варили лучший кофе во всём городе — крепкий, как удар в челюсть, и сладкий, как первый поцелуй.

Приняв решение, я снова улыбнулась. Ночь по-прежнему была в моём распоряжении, и какой-то там капитан не мог мне этого испортить. Что бы он там ни задумал, ему придётся играть по моим правилам. А правила эти были просты: я — кошка, которая гуляет сама по себе. И никто, даже самый упрямый капитан полиции, не сможет посадить меня на цепь.

Я отступила на шаг назад, разбежалась и прыгнула. Тело само выгнулось в воздухе, ловя потоки ветра. На секунду мне показалось, что я могу взлететь. Что гравитация отступит, и я поднимусь над городом, как птица, оставив внизу все проблемы, все страхи, все сомнения. Но земля снова позвала меня, и я мягко приземлилась на крышу соседней пристройки, снова переходя на бег.

Впереди была целая ночь. Ночь, полная загадок, опасностей и приключений. Ночь, которая могла изменить всё. Хотя я ещё не знала этого.

Алиса ещё не знала, что эта случайная встреча на крыше станет началом долгой и опасной игры, в которой ей придётся балансировать между миром людей и собственной тайной. Она не знала, что капитан Маркус, несмотря на свой скептицизм, сыграет в этой игре ключевую роль. И что очень скоро ей придётся выбирать между своей свободой и жизнями тех, кто ей дорог.

Но это было потом. А сейчас — только ночь, только ветер в волосах и только бесконечные крыши города, расстилающиеся перед ней, как тёмное море с огнями-волнами. Она бежала, и город бежал вместе с ней.

Глава 2. Отдел Аномалий

То утро не было просто серым — оно казалось выцветшим, выдохшимся, лишённым всякой надежды на свет, словно само небо, набрякшее влагой и усталостью, решило окончательно и бесповоротно распрощаться с какими-либо признаками солнца и теперь нависало над городом тяжёлым, мокрым пологом, который придавливал к земле не только дома и деревья, но и сами звуки, превращая их в приглушённые, ватные отголоски.

Я лежала на старом, продавленном диване в тесной подсобке клуба «Чердак», где мы с Мартой иногда ночевали после особо шумных вечеринок, и чувствовала, как каждая пружина этого дивана впивается в мою спину, словно напоминая, что даже в такие моменты иллюзорного покоя нельзя расслабляться ни на секунду.

Укрывшись с головой армейским пледом, который когда-то принадлежал ещё её покойному мужу, я вдыхала запах застарелой пыли, табачного дыма, въевшегося в каждую нитку, и сотен чужих историй, которые этот плед впитал за долгие годы своего существования, — историй пьяных признаний, горьких слёз, неловких молчаний и случайных откровений, что звучали под этот потолок. За окнами, за мутными, исцарапанными стёклами, которые Марта красила серебряной краской каждую осень, чтобы скрыть от посторонних глаз то, что происходило внутри, город просыпался медленно, неохотно, словно тоже не выспался и теперь пытался натянуть на себя одежды нового дня, но делал это с ленцой и недовольством.

Я слышала, как где-то внизу, на задворках соседних кафе, звякали бутылки, которые выставляли в ящики, готовясь к новому рабочему дню; как проезжали редкие машины, их шины шуршали по мокрому асфальту, и этот звук смешивался с отрывистыми, злыми голосами первых прохожих, которые, судя по интонациям, уже успели поругаться с кем-то по телефону или просто с миром.

Голова моя гудела, но вовсе не от алкоголя, потому что я принципиально не пила уже почти три года, с того самого дня, когда поняла, что спиртное притупляет мои способности, делает меня уязвимой и неосторожной. Нет, это была усталость — та особенная, внутренняя, накопившаяся за последние недели бессонных ночей, бесконечных перебежек по городу и постоянного чувства, что за мной следят, даже когда я оставалась одна в запертой комнате.

И ещё это странное, саднящее послевкусие, которое оставила после себя встреча с капитаном Маркусом, — человеком, который появился в моей жизни так же внезапно, как и бесследно исчез бы, если бы я могла позволить себе роскошь забыть о нём. Но я не могла. Его глаза, колючие и цепкие, его манера говорить, будто он уже всё знает и просто проверяет, насколько я готова признаться в собственном вранье, — всё это въелось в память, застряло в сознании, как заноза, которую не вытащить без боли.

Я ещё долго сидела у окна в той самой подсобке, завернувшись в плед и глядя на улицу сквозь мутное, покрытое разводами стекло, которое было разрисовано изнутри серебряной краской в виде причудливой паутины — Марта любила эту краску и утверждала, что она отпугивает дурные сны и незваных гостей.

Мысли мои ворочались в голове тяжело, как огромные замшелые камни, которые перекатываются с одного места на другое, царапая внутреннюю поверхность черепа и причиняя почти физическую боль, смешанную с раздражением и любопытством. Маркус. Откуда в нём столько прыти, столько наглой, граничащей с безумием самоуверенности? Как он вообще сумел найти мой адрес, который я так тщательно оберегала, меняя квартиры каждые полгода и никогда не регистрируясь по месту жительства?

И что, в конце концов, за дела у его так называемого «мрачного типа», который, по словам Марты, уже несколько часов терпеливо дожидается меня внизу, в моей собственной гостиной, словно он у себя дома? Вопросы множились с пугающей скоростью, словно кролики в известной головоломке, а ответы ускользали, растворяясь в ярком свете наступающего дня, который был мне вовсе не союзником, а лишь терпимым, раздражающим фоном, не дающим сосредоточиться на главном.

К десяти часам утра я всё-таки заставила себя подняться, скинула плед, натянула джинсы и свитер, а затем, бросив быстрый взгляд в зеркало, которое висело на гвозде у двери, решила, что выгляжу достаточно сносно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но достаточно устало, чтобы никто не заподозрил меня в чрезмерной бодрости и готовности к действию. Накинула на плечи свою неизменную кожаную куртку — потёртую, с оттопыренным воротником и множеством карманов, в каждом из которых лежало что-то нужное: от запасных батареек до маленького амулета, который я носила с собой уже много лет.

Быстро поправила волосы, собрав их в небрежный узел, и мельком взглянула на своё отражение в тёмном, почти чёрном стекле витрины, которая принадлежала соседнему цветочному магазину, закрытому уже второй месяц. Оттуда на меня смотрела молодая женщина с усталыми, покрасневшими от недосыпа глазами, в глубине которых, однако, таилось нечто хищное, настороженное и опасное, словно у дикого зверя, который притворяется домашним, но в любой момент готов напомнить, что его место — в лесу, а не в тёплой квартире.

На первый взгляд — самая обычная, ничем не примечательная прохожая, каких тысячи каждый день бредут по этим улицам с одинаково отсутствующими лицами. Но только на первый взгляд, потому что я давно и в совершенстве овладела искусством маскировки, доведённым до автоматизма, и знала, как заставить обычных людей видеть то, что им удобно, а не то, что есть на самом деле: как изменить походку, наклонить голову под нужным углом, замедлить дыхание, чтобы стать почти невидимой, просто раствориться в толпе, как капля дождя в луже.

Путь до дома занял у меня около получаса, и это время я провела с максимальной пользой для своей паранойи, которая, надо сказать, никогда меня не подводила. Я петляла по дворам, проходным подворотням и узким переулкам, где даже днём было сумрачно и сыро, иногда специально останавливаясь у витрин магазинов, делая вид, что с интересом разглядываю выставленные товары — дешёвую бижутерию, китайские игрушки или пыльные книги, — а на самом деле внимательно сканируя отражения в стёклах, пытаясь засечь возможную слежку. Я сменила темп несколько раз: то ускорялась, то вдруг замедлялась, останавливалась, завязывала шнурок, делала вид, что потеряла ключи, а потом резко сворачивала в арку и замирала, прислушиваясь к шагам за спиной.

Слежки не было — по крайней мере, явной, бросающейся в глаза. Но после вчерашнего инцидента, после той сцены в подсобке, когда Маркус заявил, что он всё знает, я не была уверена, что отсутствие хвоста гарантирует мне безопасность. Он не производил впечатления человека, который легко и без боя бросает начатое, а, скорее, наоборот — он был из тех, кто вгрызается в свою цель с бульдожьим упорством, не отпускает её до тех пор, пока не разгрызет до самых костей, и даже тогда продолжает пережёвывать осколки, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

Марта встретила меня на лестничной площадке, всплеснув руками с таким трагическим отчаянием, словно я вернулась не с утренней прогулки, а с самой кровопролитной войны, где потеряла всех товарищей и чудом спасла собственную шкуру.

Это была сухопарая, жилистая женщина лет шестидесяти, с волосами, окрашенными в вызывающе рыжий цвет, который она обновляла каждые две недели, чтобы, как она говорила, «не дать тоске победить», и с вечной, словно приросшей к губе сигаретой в углу рта. Она жила на первом этаже, держала в своей двухкомнатной квартире трёх разжиревших, ленивых кошек, каждая из которых имела собственное имя и характер, и знала о моих ночных прогулках и странных привычках ровно столько, сколько ей было нужно, чтобы не мешать и не задавать лишних вопросов.

Секрет мой она хранила надёжно, но с годами я поняла одну важную вещь: лучший хранитель секретов — это вовсе не тот, кто даёт клятву молчания и берётся хранить тайну до гроба, а тот, кто сам придумал для них удобное объяснение, в которое искренне, всей душой верит, потому что так ему спокойнее. Марта считала меня «ведьмой с даром», и я ни разу не спорила с ней, потому что в этом было зерно правды, хотя и сильно искажённое. В конце концов, ведьма — это почти комплимент, даже ласковое прозвище по сравнению с тем, кем меня могли бы назвать в другом месте или в другое время, когда страх перед необычным принимал гораздо более жестокие формы.

— Опять всю ночь где-то шастала, — проворчала она, выпуская тонкую струйку сигаретного дыма в потолок и стряхивая пепел прямо на пол, не утруждая себя поисками пепельницы. — Там этот, с бляхой, с семи утра в твоей гостиной сидит, как истукан. Я ему сказала, что ты уехала из города на несколько дней, к родственникам в другой регион, что у тебя там якобы заболела тётушка. А он, гад, мне не поверил. Даже не улыбнулся, даже бровью не повёл. Говорит, будет ждать, сколько потребуется, хоть до вечера, хоть до завтра, и что ему некуда спешить.

— Пусть ждёт, — отозвалась я, сбрасывая куртку и вешая её на крючок у двери, который уже скрипел от тяжести моих вещей. — Долго ждать не вредно. Иногда даже полезно — учит терпению, смирению и пониманию того, что мир не вертится вокруг него одного.

— Ещё как вредно, — возразила Марта, качая головой и затягиваясь с такой жадностью, будто каждая затяжка была последней. — Он все нервы мне вытрепал, причём не криками и угрозами, а именно словами — вежливыми, вкрадчивыми, но такими, от которых мурашки по коже бегут. Вид у него, как у инквизитора, что людей на кострах жёг и при этом улыбался, читая молитвы. Ещё и спрашивал, не замечала ли я чего-нибудь... странного в тебе. Ну, знаешь, странностей в смысле необычного поведения, ночных снов, что ли, или того, что ты говоришь во сне. Представляешь? До такой степени наглости дойти.

Я замерла на полпути к лестнице, ведущей в мою квартиру на втором этаже, и медленно обернулась, чтобы посмотреть Марте прямо в глаза, потому что хотела увидеть, действительно ли она говорит правду или же просто драматизирует, как любила делать в минуты волнения.

— И что ты ответила ему?

— Сказала, что странного в тебе только то, что ты платишь за квартиру без малейших задержек, даже когда все нормальные люди сидят без денег и не знают, чем кормить себя и своих кошек. А остальное, говорю, меня не касается, и лезть я в это не собираюсь, потому что у меня своих забот хватает, и я не желаю становиться той женщиной, которая суёт нос в чужие дела, чтобы потом жалеть.

Я улыбнулась, сделала шаг назад и чмокнула её в морщинистую, пахнущую пудрой и табаком щёку, чувствуя, как эта простая ласка согревает что-то внутри меня, что давно остыло. Марта была далеко не идеальным человеком, со своими слабостями и странностями, с резким языком и не всегда уместной прямотой, но я любила её.

Она была моим якорем, моим напоминанием о том, что даже в этом безумном, перевёрнутом с ног на голову мире существует что-то простое, надёжное и неизменное: запах её сигарет, ворчание по поводу уборки и кошки, которые тёрлись о мои ноги, когда я заходила к ней на чай.

В гостиной, на стуле с высокой, неудобной спинкой, который я обычно использовала как вешалку для верхней одежды, сидел тот самый «мрачный тип». При виде меня он тяжело поднялся, словно его тело было отлито из чугуна и весило не меньше центнера, — каждое движение давалось ему с трудом, будто он нёс в себе годы лишнего веса, хронической усталости и разочарований.

На вид ему было далеко за сорок, лицо одутловатое, отёкшее, с мелкими сосудистыми звёздочками на щеках и носу, шея толстая, как у быка, а пальцы, сжимавшие в руках старую потёртую кепку, напоминали крупные сардельки, которые, казалось, никогда не знали изящества или ловкости. Он был похож на боксёра на пенсии, которого начальство отправило на скучную, непрестижную работу, и тот теперь отбывает повинность, мечтая о скорой отставке, о рыбалке и тишине в деревенском доме.

— Алиса? — спросил он низким, раскатистым басом, который звучал так, будто исходил из глубины его широкой груди, хотя в интонации сквозила не агрессия, а скорее глубокая, застарелая усталость, которую не скрыть ни бодрым тоном, ни выправкой.

— Допустим, — я не стала садиться, предпочитая остаться на ногах, чтобы иметь возможность быстро среагировать в случае чего, и скрестила руки на груди, давая ему понять, что я не расположена к долгим беседам и не собираюсь проявлять гостеприимство.

— Капитан Маркус просил передать вам приглашение, — он протянул мне конверт из плотной, слегка шершавой бумаги с гербом городского управления полиции, причём сделал это так, будто передавал бомбу, которая могла взорваться в любую секунду. — Велел передать, что дело срочное и касается не только вашего... хобби. Он именно так и сказал: «хобби», хотя я понятия не имею, что он имел в виду, и меня это, честно говоря, не касается.

Я взяла конверт, повертела его в руках, ощупывая неровные края, которые были слегка влажными от утренней сырости, и прислушалась к своим ощущениям. Официальная печать, аккуратная надпись, слишком официальная и строгая для человека, который вчера кричал мне вслед ругательства, перемежая их угрозами и намёками на то, что он рано или поздно доберётся до правды. Значит, что-то изменилось за ночь. Что-то, что заставило его радикально сменить тактику и вместо угроз прислать вежливое приглашение, запечатанное в такой дорогой конверт, какой обычно используют для особо важных писем.

— Скажите капитану, что я подумаю. Я не люблю принимать поспешных решений, особенно когда меня приглашают люди, которые сутки назад смотрели на меня так, будто готовы были упечь в камеру за одно только подозрение.

— Он просил уточнить, что подумать вам лучше не дольше часа, — мрачный тип по имени Винс, как он сам представился, снова надел кепку, тщательно расправив её поля, и посмотрел на меня с выражением, в котором угадывалось нечто вроде сочувствия, будто он знал, на что я подписываюсь, но не мог сказать прямо. — Машина ждёт у подъезда. И, честно говоря, я бы на вашем месте поехал. Капитан не любит, когда его заставляют ждать дважды, а я не люблю, когда потом мне приходится приезжать и уговаривать людей второй раз, потому что это отнимает время и силы.

Я усмехнулась, чувствуя, как уголки моих губ поднимаются в ироничной улыбке. Наглость — действительно второе счастье, а у Маркуса этой наглости хватало на троих, и, возможно, даже на четверых, если учесть, с какой уверенностью он действовал. И всё же что-то внутри меня, какое-то тайное, глубоко запрятанное любопытство, которое я старалась подавлять последние годы, но которое никогда не умирало до конца, отреагировало на этот вызов.

Я не любила, когда меня загоняют в угол, но и не могла устоять перед загадкой, перед тайной, которая обещала быть интереснее всех тех пустяков, которыми я занималась последнее время. А от конверта, помимо запаха казённой бумаги и типографской краски, едва уловимо тянуло тревогой, словно бумага впитала в себя флюиды того, кто его запечатывал, — его волнение, его сомнения, его готовность идти до конца.

Возможно, это была всего лишь моя разыгравшаяся фантазия, помноженная на недосып и утренний кофеин. А возможно — первая ласточка новой опасности, о которой я ещё даже не подозревала и которая уже ждала меня за порогом.

Через десять минут, успев переодеться в более нейтральную одежду — чёрные джинсы, светло-серый свитер и те же самые ботинки, в которых я ходила уже второй год, — и плеснуть в лицо холодной водой, чтобы согнать остатки сна, я уже сидела на заднем сиденье чёрного седана без опознавательных знаков, с затемнёнными стёклами и салоном, пропахшим дешёвым освежителем и старой кожей.

Винс вёл машину молча, глядя прямо перед собой на дорогу и лишь изредка поглядывая на меня в зеркало заднего вида, и эти короткие взгляды были тяжелее любых слов. Наши глаза время от времени встречались, и я видела в его зрачках не вражду и не подозрение, а скорее тяжёлое, мрачное любопытство, какое бывает у людей, впервые в жизни столкнувшихся с чем-то совершенно необъяснимым, что ломает все их привычные представления о мире.

Он не задавал вопросов, и за это я была ему благодарна, потому что не была готова отвечать, особенно в закрытом пространстве машины, где некуда бежать. Только один раз, уже на подъезде к участку, он неожиданно произнёс, не поворачивая головы и продолжая смотреть на дорогу: