Сергей Патрушев 20 свиданий с девушкой

Глава 1. Колесо обозрения или экстрим

Романтика — это самый переоцененный рыночный актив в нашей стране. В книжках издательства «Эксмо» и на постах коучей по отношениям всё выглядит гладко: свечи из «Икеи», которые не пахнут парафином, прогулка под дождем без риска заработать менингит, томные взгляды поверх бокала с просекко за девятьсот рублей. Я решил сыграть по этим правилам. Я хотел впечатлить Лизу. Не просто зацепить её внимание на пару вечеров, а пробить ту невидимую стену вежливого равнодушия, которой она отгородилась от всего нашего офиса после того, как перевелась к нам из филиала во Владивостоке.

Лиза была тихой катастрофой. Она носила мешковатые свитера крупной вязки, которые скрывали фигуру, но подчеркивали ключицы. У неё были волосы цвета пережженной карамели и глаза такой прозрачной серости, что казалось, будто смотришь сквозь чистое стекло прямо ей в затылок. Она никогда не повышала голос, пила растворимый кофе со сливками «три в одном», который брала из общего автомата на этаже, и всегда оставляла кружку идеально чистой. В ней было столько сдержанного достоинства, сколько я не накопил за свои двадцать восемь лет жизни.

Я же был Антоном. Просто Антон из отдела логистики. Человек-функция, чья главная задача — следить, чтобы паллеты с кошачьим кормом вовремя уезжали в сторону Кургана. По вечерам я играл в приставку, заказывал шаверму у Ашота через дорогу и искренне считал свою жизнь вполне сносной до тех пор, пока однажды весной наш кондиционер не сломался, и меня посадили временно за стол напротив неё. Три недели я наблюдал, как она дышит, склоняясь над накладными. Этого хватило, чтобы моя собственная, вполне сносная жизнь показалась мне унылым производственным браком.

План созрел классический, проверенный поколениями неудачников. Парк культуры и отдыха имени Горького. Пятница вечер. Я надел единственную рубашку поло, которая не выглядела так, будто в ней спал, купил два билета онлайн (выбрал тариф «без очереди», доплатив сто пятьдесят рублей, потому что стоять в толпе потных подростков — сомнительный пролог к любви) и ждал её у главного входа, сжимая в кармане брелок от машины так сильно, что пластик начал впиваться в ладонь.

Она пришла минута в минуту. На ней было легкое платье в мелкий цветочек, которое трепетало от каждого порыва ветра, и белые кеды. Никакой косметики, только губы чуть ярче обычного. — Привет, — сказала она, и её голос оказался ниже, чем я привык слышать в офисе. — Ты уверен? Тут же… много людей. — Мы пойдем туда, где их нет, — загадочно улыбнулся я, кивнув в сторону касс аттракционов.

Мы шли по центральной аллее. Справа гремела какая-то молодежная попса из открытых окон дешевого бара, слева торговали сладкой ватой ядовито-розового цвета. Сладкая вата — вот еще один символ лживой романтики. Огромное, пушистое облако, внутри которого одна сплошная химия и сахарный диабет. Но именно здесь, посреди этого шума и запаха плавящегося асфальта, я впервые почувствовал себя не функцией, а героем фильма. Солнце садилось, окрашивая небо в тот специфический сиреневый цвет, который бывает только над большими городами в конце мая. Воздух пах озоном — собиралась гроза, и этот запах всегда странно бодрит, обещая очищение.

Колесо обозрения высилось над парком нелепым железным монстром. Оно называлось «Седьмое небо». Кабинки там были закрытые, панорамные, с кондиционером. Самый дорогой аттракцион. Я взял билеты сразу на полный круг, отказавшись от предложения контролерши купить «пакет для страдающих морской болезнью» за тридцать рублей. Это был бы плохой знак. Признаться заранее, что тебя может стошнить — значит расписаться в собственной неполноценности.

Очередь двигалась медленно. Перед нами стояла семья с орущим младенцем, две подружки, непрерывно делающие селфи, и парень, который пытался произвести впечатление на девушку, громко рассказывая о своих успехах в криптовалюте. Лиза молчала. Она смотрела куда-то поверх голов, и ветер шевелил выбившуюся прядь её волос. Я украдкой смотрел на её шею. Там, где заканчивался ворот платья, кожа была совсем белой, почти фарфоровой.

Наконец кабина подплыла к платформе. Двери разъехались с мягким пневматическим шипением. Внутри пахло дешевым пластиком, озоном от работающего кондиционера и едва уловимо — чужими духами. Я пропустил Лизу вперед, ощутив мимолетное прикосновение её плеча к своему. Электрический разряд прошел от ключицы до пятки. Или это просто статика скопилась на синтетике моего поло.

Двери закрылись, отрезав нас от мира. Мотор внизу натужно загудел, и мы поползли вверх. Сначала рывком, потом плавно, бесшумно. Земля начала уходить вниз. Город раскинулся под нами бетонной картой. Машины на набережной превратились в желтые и красные жучки, ползущие по венам дорог. Река блестела расплавленным свинцом.

— Красиво, — тихо сказала Лиза, прижимаясь лбом к стеклу. Её дыхание оставило на прозрачном пластике маленькое матовое пятно. — Подожди, — сказал я самодовольно. — Сейчас будет самое интересное. Пик.

Мы поднимались всё выше. Гудение мотора сменилось легким свистом ветра в стыках металлических конструкций. Кабину начало слегка покачивать. Амплитуда была крошечной, миллиметровой, но вестибулярный аппарат тут же подал сигнал тревоги. Я почувствовал знакомое сосание под ложечкой. В детстве меня часто укачивало в автобусах, мама всегда возила с собой мятные леденцы. Сейчас леденцов не было. Была только гордость и бутылка теплой минералки в рюкзаке.

На середине подъема Лиза побледнела. Та легкая розовость, которая была на её щеках от вечерней прохлады, исчезла, уступив место восковой бледности. Она перестала смотреть на город. Теперь её взгляд был устремлен строго в центр пластикового пола кабины. — Всё нормально? — спросил я, чувствуя, как мой собственный желудок делает сальто. — Немного голова закружилась, — прошептала она. — Высота.

Высота тут была ни при чем. При чем была та самая шаверма с двойным чесночным соусом, которую я съел перед выходом. И острая морковка по-корейски. И литровая бутылка пива, которой я запивал свой одиночный ужин накануне, пытаясь заглушить тоску по её отсутствию. Мой организм сейчас напоминал химическую лабораторию, в которой смешали несмешиваемое.

Мы достигли высшей точки. Колесо замерло. Механизм издал щелчок, фиксируя кабину в зените. Нас качнуло сильнее. За бортом — сорок метров пустоты. Вид открылся действительно потрясающий. Весь город лежал как на ладони, подсвеченный первыми фонарями и фарами. Где-то далеко играла музыка, долетая сюда лишь низким вибрирующим гулом. Романтика достигла своего апогея. Оставалось только обнять её за плечи, повернуть к себе и поцеловать. План был идеален.

Я сделал шаг к ней. Пластиковый пол под ногами предательски пружинил. — Лиза, — начал я, протягивая руку. Голос прозвучал сипло. — Знаешь, когда ты появилась в офисе…

Она подняла на меня глаза. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Губы дрогнули. А потом произошло то, ради чего люди обычно покупают пакеты для страдающих морской болезнью.

Это не было деликатным позывом. Это был внезапный тектонический сдвиг в её пищеварительной системе. Звук был коротким, булькающим, похожим на звук пробки, вылетающей из бутылки с перебродившим яблочным соком. Лицо Лизы исказилось в беззвучном крике ужаса и изумления. Она попыталась зажать рот рукой, но законы физики оказались быстрее рефлексов.

Всё содержимое её желудка, съеденное за день — судя по цвету и консистенции, это был бизнес-ланч из местной столовой (борщ, тефтель с пюре и компот), — вырвалось наружу плотным, горячим гейзером.

Время замедлилось. Первая волна ударила точно в грудь моего новенького поло. Вторая, более жидкая фракция, хлынула по подбородку, шее, затекла за воротник. Теплая, остро-кислая субстанция мгновенно пропитала ткань. Запах ударил в нос раньше, чем мозг успел обработать визуальную картинку: смесь переваренного свекольного борща, кислого теста и желудочного сока.

Лиза согнулась пополам, уперевшись руками в колени, и её продолжало тошнить уже прямо на решетку вентиляции в полу. Желтая лужица с вкраплениями оранжевой моркови стремительно растекалась по белому пластику, подбираясь к моим кроссовкам.

Кабина скрипнула. Мы находились на самой вершине. Мир снаружи продолжал жить своей жизнью — мигать огнями, шуметь клаксонами, — абсолютно равнодушный к моей личной трагедии. Я стоял, замерев, боясь пошевелиться. Любое движение размазывало бы эту теплую органическую массу дальше по моему телу. Я чувствовал, как она медленно, противно холодеет на коже.

Лиза выпрямилась. Глаза её были красными, по щеке текла тушь, смешиваясь со слезами и рвотой. Она посмотрела на меня, на свою руку, покрытую липкими ошметками капусты, и её лицо сморщилось. Она не плакала красиво, как героини мелодрам. Она заревела по-детски, некрасиво, всхлипывая всем телом. — Прости, — выдавила она между рыданиями. — Господи, прости меня. Меня никогда… меня просто резко повело. Этот подъем… воздух.

Мой мозг отключился. Включился базовый инстинкт самосохранения и паника. Мне двадцать восемь лет, и меня только что обильно украсили полупереваренным борщом. Рубашка поло стоимостью в три тысячи рублей, купленная специально для этого вечера, теперь годилась только для мытья полов. От меня разило так, что даже вороны на свалке отвернулись бы.

Нужно было спасать остатки достоинства. Хотя бы свои. Про её достоинство можно было забыть — она стояла над лужей собственной блевотины в тесной железной коробке на высоте птичьего полета. — Ничего, — просипел я, стараясь дышать ртом. — Бывает. Это реакция на высоту. Нормально.

Говорить с полным ртом чужой рвоты — уникальный опыт. Язык ощущал крупинки плохо прожеванной клетчатки. Я попытался стереть грязь с лица тыльной стороной ладони, но стало только хуже — борщ размазался по щеке.

Внизу, на платформе посадки, загорелся зеленый свет. Механизм снова щелкнул. Колесо дернулось и начало вращаться. Мы пошли на спуск. Каждое покачивание кабины заставляло мой желудок подпрыгивать к горлу. Я всерьез испугался, что сейчас начнется ответная реакция организма, симметричная. Тогда это будет уже не драма, а комедия положений самого низкого пошиба. Слэпстик в стиле раннего Чаплина, только вместо торта — тарелка столовского борща.

Спуск длился вечность. Целую геологическую эпоху. Лиза продолжала тихо скулить, забившись в угол кабины. Она пыталась очистить руки о бумажную салфетку, которую чудом нашла в заднем кармане джинсов, но салфетка мгновенно промокла и расползлась.

Когда кабинка наконец причалила к платформе, двери с шипением открылись. Яркий свет ртутных ламп платформы резанул по глазам. Контролерша, дородная женщина в синем жилете, заглянула внутрь, оценила пейзаж — живописную желтую лужу, двух бледных, дрожащих людей, один из которых пахнет, как мусорный бак возле ресторана, — и её лицо выразило высшую степень брезгливого профессионализма. — Пакетики надо брать! — громогласно объявила она на весь парк. — Написано же русским языком! Экстрималы!

Под её осуждающим взглядом мы вывалились наружу. Ноги были ватными. Я помог Лизе выйти. Она оперлась на мою руку, и перчатка моего предплечья тут же стала влажной и липкой. — Мне нужно в туалет, — прошептала она, глядя в землю. — Умыться. Я… я вызову такси.

Это был конец. Финал свидания. Провал операции «Сердце логистической королевы». Она уйдет в туалет торгового центра, приведет себя в относительный порядок, спустится вниз, поймает машину и исчезнет из моей жизни навсегда, оставив после себя только стойкий запах уксуса и вареной свеклы. — Давай я провожу, — тупо предложил я. — Не надо, — она мотнула головой. — Не надо, Антон. Правда. Я сама. Тебе тоже… постираться надо.

Логично. Спорить с очевидным было глупо. Я стоял посреди главной аллеи парка Горького, залитый чужим ужином, и смотрел, как она, сутулясь и пряча лицо, быстро идет в сторону выхода. Платье в цветочек сзади тоже было испорчено. Один большой комок пюре прилип прямо на ромашку.

Люди обходили меня по широкой дуге. Какая-то мамаша схватила своего ребенка за руку, когда они проходили мимо, словно боялась, что зараза передается воздушно-капельным путем. Я чувствовал, как холодный соус медленно стекает по животу в штаны.

Нужно было найти туалет. И воду. Много воды. И мыло. Желательно хлорки. Я побрел в сторону служебных построек, шаркая ногами. Каждый шаг сопровождался мерзким чавканьем в моих кроссовках.

И тут я увидел его.

У края газона, там, где начиналась парковка для самокатов, стоял огромный черный мотоцикл. Хищный, хромированный, с низко посаженным рулем. Настоящий зверь. Рядом с ним курил высокий парень в кожаной куртке-косухе, несмотря на теплый майский вечер. Бритые виски, борода, тяжелый взгляд. Типичный представитель той породы мужчин, рядом с которыми такие, как я, автоматически превращаются в мокриц.

Он докурил, бросил бычок в урну и обернулся. Его взгляд скользнул по гуляющим семьям, по лоткам с мороженым, и остановился на мне. Он прищурился, втянул носом воздух. Даже с десяти метров он учуял.

Из женского туалета вышла Лиза. Она успела смыть основную грязь с лица, но красные пятна вокруг носа и шеи никуда не делись. Волосы влажно прилипли к вискам. Выглядела она жалко и трогательно одновременно. И невероятно красивой.

Она увидела байкера. Их взгляды встретились.

Я видел такое в кино тысячу раз. Замедленная съемка. Вспышка. Искра проскакивает между двумя незнакомыми людьми, и мир перестает существовать. Только в кино герои обычно встречаются глазами на фоне заката, а не на фоне парня, воняющего столовским борщом.

Байкер что-то сказал. Из-за рева проезжающих машин я не расслышал слов, но увидел, как Лиза сначала отрицательно качнула головой, а потом неуверенно пожала плечами. Он подошел к мотоциклу, перекинул ногу через сиденье и похлопал рукой позади себя, по пассажирскому месту, обитому черной кожей. Классический жест. Приглашение.

Мое сердце, которое только-только начало успокаиваться после высотного приступа тахикардии, рухнуло куда-то в район мочевого пузыря. Я знал, чем это кончится. Я читал эти сценарии. Уставшая принцесса встречает плохого парня на хромированном коне. Плохой парень увозит её в ночь, прочь от проблем, запаха рвоты и скучных парней в рубашках поло. Они поедут пить крафтовое пиво куда-нибудь на крышу, слушать инди-рок, и он не будет предлагать ей колесо обозрения. Он предложит ей весь мир, упакованный в рев мотора.

Лиза сделала шаг к нему. Потом второй. Она шла к этому байку, как завороженная, забыв обо мне. Что ж, справедливо. Я сегодня исполнял роль биологического оружия массового поражения, а не спутника жизни.

Она подошла вплотную. Байкер протянул ей какой-то шлем. Она взяла его тонкими пальцами. Надела. Кожаный комбинезон, который висел на нем небрежно, вдруг обрисовал мощные мышцы спины, когда он наклонился поправить зеркало.

Я должен был окликнуть её. Сказать хоть что-нибудь. Например: «Лиза, твой платок остался у меня!» или «Осторожнее, у него цепь масляная!». Но язык присох к нёбу. Единственное, на что я был способен — это стоять соляным столбом и источать миазмы общепита.

Она села сзади. Обхватила его руками за талию. Мотоцикл взревел, выплевывая из выхлопной трубы клуб сизого дыма. Резко газанув на месте, отчего заднее колесо выбросило струю песка, байкер крутанул ручку газа.

Они сорвались с места. Мотоцикл прыгнул вперед, вклиниваясь в поток машин. Лиза прижалась к спине байкера, спрятав голову. Через секунду габаритные огни — один красный, другой синий, модифицированные — скрылись за поворотом, ведущим к Крымскому мосту.

Звук двигателя стих, поглощенный шумом города. Наступила звенящая тишина.

Я остался один. Посередине асфальтированной площадки. Вокруг ходили люди, ели сахарную вату, смеялись. Жизнь продолжалась. А я стоял, воняя кислятиной, с бордовым пятном на груди, которое в сумерках могло сойти за кровь, если не принюхиваться.

Ноги подкосились. Я добрел до ближайшей лавочки, покрашенной в жизнерадостный желтый цвет, и рухнул на неё. Металл был холодным даже сквозь влажную ткань брюк.

Хотелось плакать. Не навзрыд, не в голос — это было бы слишкомтеатрально. Просто закрыть лицо руками и позволить двум-трем тяжелым, горячим каплям скатиться по запястьям. Что я и сделал.

Плакать, сидя на лавочке в парке Горького, пропахшим чужой рвотой, брошенным девушкой, которая предпочла уехать с первым встречным бородатым мужиком на ревущем мотоцикле — это абсолютный социальный и экзистенциальный днарь. Ниже падать было некуда. Разве что если бы меня самого сейчас стошнило прямо на собственные ботинки. Желудок опасно сжался, и я судорожно сглотнул, приказывая организму потерпеть хотя бы до метро.

Почему это случилось именно со мной? Я ведь всё делал правильно. По инструкции. Цветочное платье, закат, высота. Я потратил деньги, время, душевные силы. Я выбрал лучший аттракцион. Я открыл душу. А в ответ получил кислотно-щелочной баланс её обеда.

Где в этой цепочке событий произошел системный сбой? Может быть, ошибка была заложена в самом фундаменте? Шаверма. Да, всё началось с чесночного соуса. Если бы я съел гречку с отварной курицей, её бы не стошнило. Химия чувств оказалась бессильна перед химией пищеварения. Борщ победил романтику с разгромным счетом.

Я сидел так минут десять, наверное. Пока окончательно не продрог. Вечерняя сырость пробиралась сквозь мокрую одежду. Нужно было ехать домой. Садиться в таком виде в общественный транспорт — самоубийство. Меня высадят на первой же станции за нарушение норм санитарии. Вызывать такси — значит посадить водителя в концлагерь ароматов.

Я достал телефон. Пальцы тряслись и были липкими. Экран покрылся мутными разводами. Двадцать пропущенных сообщений в рабочем чате. Кто-то скидывал мемы про пятницу. Я заблокировал экран.

Оставался только один путь. Пешком. До дома отсюда километров семь. Час быстрой ходьбы. За час я немного проветрюсь. Большая часть жидкости испарится или впитается. Станет легче. Наверное.

Я поднялся. Тело ныло от долгого сидения в одной позе. Я расправил плечи, стараясь принять максимально независимый вид человека, который просто очень любит гулять по ночам в грязной одежде.

Шаг. Еще шаг. Я шел по направлению к выходу из парка. Люди всё так же шарахались. Какой-то подвыпивший подросток крикнул мне вслед: — Эй, братан, неудачное свидание? Я не обернулся. Только ускорил шаг.

Голова начала болеть. То ли от голода — есть хотелось невыносимо, пустой желудок сводило спазмами, — то ли от унижения. Во рту стоял привкус желчи. Я попытался сплюнуть, но слюны не было.

Впереди замаячил выход, ярко освещенный арка. Свобода. За ней — темная набережная, река и долгий путь вдоль воды, где никто не обратит внимания на странного прохожего. Там темно, там бегуны с собаками, там рыбаки. Я сольюсь с ландшафтом.

Я вышел за ворота парка. Легкий ветерок с реки ударил в лицо, неся запах воды, мазута и дальних заводов. Он немного освежил мысли.

Завтра суббота. Завтра я просплю до обеда. Потом включу приставку. Позвоню маме, скажу, что всё хорошо. В понедельник я пойду в офис. Я надену другую рубашку. Я буду печатать накладные на кошачий корм. Я буду видеть Лизу в коридоре. Она пройдет мимо, опустив глаза, делая вид, что мы незнакомы. Или, что еще хуже, она пройдет с сочувствующей улыбкой.

А этот парень на мотоцикле… Он довезет её до какого-нибудь клуба. Поможет снять шлем. Проведет рукой по её влажным волосам. Купит ей выпить. Она расскажет ему какую-нибудь смешную историю своим низким голосом, смеясь, запрокинув голову, и он увидит её длинную шею без следов томатного соуса. Он влюбится в неё по-настоящему, без всяких колес обозрения и планов. Потому что с плохими парнями не бывает фальшивых сценариев. С ними всё происходит само, грязно, честно и живо.

Я дошел до чугунного парапета. Оперся на него локтями, глядя на черную воду Москвы-реки. Огни на том берегу плясали, отражаясь в мелкой ряби. Красиво. Безумно красиво. Жаль, что оценить эту красоту по достоинству я мог только в перерывах между приступами ненависти к самому себе.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение. Я машинально вытащил его. Липкие пальцы оставили жирный след на корпусе.

Сообщение было от Лизы.

Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Кровь бросилась в голову. Неужели вернулась? Поняла, что бородатый рокер — это просто пыль в глаза, а настоящее счастье — это парень, готовый умереть от стыда на колесе обозрения?

Я нажал на уведомление трясущимся пальцем.

«Прости меня, пожалуйста. Я оставила у тебя в кармане рубашки свой пропуск в бизнес-центр. Он тебе всё равно не нужен, а мне завтра смену открывать. Можешь занести в охрану в понедельник?»

Ни слова о мотоциклисте. Ни слова о рвоте. Ни извинений за разрушенную жизнь. Пропуск. Кусок пластика с фотографией, который сейчас лежит в моем нагрудном кармане, прямо на сердце, пропитанный тёплым борщом.

Я посмотрел на свою грудь. Действительно, прямоугольный кусок пластика оттопыривал мокрую ткань. Я расстегнул пуговицу. Достал пропуск. Он был безнадежно испорчен. Краска с фотографии поплыла, превратив лицо Лизы в сюрреалистичное пятно, а магнитная полоса покрылась застывшими каплями оранжевого соуса.

Я разжал пальцы. Пропуск выскользнул из рук. Я услышал короткий всплеск, когда он ушел на дно.

Пусть ищут записи с камер наблюдения. Пусть думают, что я маньяк, топящий улики. Сегодня вечером я официально уволен из претендентов на её руку, сердце и чистые документы.

Документы важнее. Пропуск — это ключ к её миру, откуда я теперь изгнан. Логично, что она попросила его вернуть. Это не забота. Это констатация факта: дверь закрыта, ключ больше не нужен владельцу, верни хозяйственный инвентарь на базу.

Я засмеялся. Смех получился сухим, лающим, совершенно безумным. Проходившая мимо парочка испуганно прижалась друг к другу и перешла на другую сторону дороги.

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Вместо него пришли слезы. Настоящие, горькие. Они текли по лицу, смешиваясь с остатками соли на коже, и падали в реку.

Я развернулся и пошел обратно, в сторону круглосуточного магазина. Нужно было купить самую большую бутылку самой дешевой минеральной воды, пачку влажных салфеток и новый пакет для мусора. Ехать в метро чистым физически, но абсолютно уничтоженным морально — это единственное, что мне оставалось.

По крайней мере, в вагоне я смогу сесть. Для человека, достигшего дна, свободное сидячие место в полночь — это уже маленький, почти недостижимый триумф. Главное — не уснуть и не пропустить свою станцию, иначе придется объясняться с дежурной по станции, а объяснить сегодняшний аромат невозможно никому. Особенно самому себе.

Глава 2. Ресторан «Острый перчик»

Воскресенье я провел в горизонтальном положении, совершая лишь два вида движений: переворот с бока на бок и короткие перебежки до туалета. Организм мстил мне за пятницу. Нервная система, перегруженная унижением у колеса обозрения, выдала команду пищеварительному тракту перейти в режим тотальной эвакуации. Я не был уверен, что именно выходило из меня — остатки столовского борща Лизы или мои собственные сожженные нервы, но процесс был непрерывным, громким и пугающе разноцветным.

К вечеру в зеркале отражался призрак. Кожа приобрела благородный зеленоватый оттенок свежего болотного ила, под глазами залегли тени цвета асфальта после дождя, а руки тряслись так, словно я неделю находился в запое с участием только самых паленых сортов водки. Но голова была подозрительно ясной. В этой звенящей пустоте, которая обычно наступает после тяжелого отравления, когда тело уже сдалось, а мозг еще отказывается отключаться, родилась спасительная мысль.

Лиза работает завтра. Значит, сегодня она должна быть дома. Пропуск я утопил, это минус. Но есть её номер телефона в корпоративном справочнике, который заботливо прислали нам в общий чат перед майскими праздниками. Это плюс. План созрел простой, как вареное яйцо категории С2: купить ей новый пропуск, принести его к подъезду, молча сунуть в руку и исчезнуть в ночи, как герой нуарного кино, страдающий от геморроя. Героический минимализм. Никакой романтики, никаких колес обозрения, никакой еды. Только пластиковый прямоугольник и бегство.

Я принял душ, стараясь не смотреть на свой живот, облачился в единственную выжившую одежду — черные джинсы и серый свитер крупной вязки, который мама привезла мне из поездки по Золотому кольцу. Свитер пах шерстью, нафталином и уютом. Он скрывал мою общую истощенность. Перед выходом я заглянул в холодильник. Пустота. Даже мышь там повесилась бы исключительно от тоски. Желудок предательски сжался при виде белого света лампочки, напоминая о пятничном фиаско. Есть нельзя. Категорически. Любая твердая пища теперь казалась мне личным оскорблением.