Русский легион Царьграда

Сергей Нуртазин
Русский легион Царьграда

Глава седьмая

От Микиты к Ульянице. Возьми меня, я хочу тебя, а ты меня. И о том свидетель Игнат…

Письмена на берестяной грамоте

Уж, почитай, два десятка дней прошло с той поры, как приняли Мечеслава в дружину, и вот теперь он шагал по первому снегу заступать в первую свою сторожу. Облаченный в доспех, при мече, ноже и копье шел он с пятерыми дружинниками на одну из башен, стоявших вокруг Киева.

– Ходи веселее, воинство, не тянись! Видать, снедали много, потому и ноги еле волочите, – бодро шагая, приговаривал старшой сторожи, которого все называли Викуличем. – Эка, снегу-то ноне навалило!

Мечеслав шел следом, слушая его монотонный басовитый говор. Под ногами хрустел снег, морозец пощипывал и румянил щеки.

– Мечеслав! – позвал его знакомый голос.

Юноша обернулся. Сердце гулко застучало, пытаясь вырваться наружу. Перед ним, улыбаясь, стояла Рада.

– Выздоровел и опять ни единого слова не молвишь? Али изобидела тебя чем? – проговорила девушка.

– Почто мне на тебя обиду держать? – потупился Мечеслав.

– Вот и услышала я слово твое, – улыбнулась Рада.

– Поспешай, воин, недосуг нам ожидать тебя! – крикнул старшой.

– Пора мне, Рада, – опустив голову, сказал радимич.

– И мне пора, Лычко-брат с бабушкой заждались. Мне уж недалече осталось. Вон дом наш.

Рада указала на стоявшую неподалеку, припорошенную снегом избенку, добавила:

– Орму поклон передавай.

– Передам, Рада.

Он побежал догонять остальных, оставляя на белом снегу темные следы.

Полночи простоял на башне Мечеслав, вглядываясь в темноту и вслушиваясь в тишину, которую изредка нарушали крики сторожи:

– Слушай! Слу-шай! Слу-шай!

Мороз осильнел, словно хотел испытать стойкость молодого дружинника, но теплое струящееся внутри чувство, родившееся в душе Мечеслава, согревало его в эту ночь. Он впервые назвал эту девушку по имени, и имя ее было прекрасно! Он вглядывался в темную даль, а в голове все крутились и крутились слова Рады, он искал и находил в них какой-то особый смысл. Он постоянно возвращался к ее голосу, вспоминал ее глаза, ее брови, ее ресницы, ее губы. Все было прекрасно в ней, и нежно, и трепетно. Он страдал сладко, мучительно, он жил сейчас далеко отсюда, там, где ему выпало счастье защищать ее, такую маленькую, хрупкую. «Любая моя! Рада! Рада! Рада!»

– Да ты никак в дрему впал, парень? То не дело! Не углядишь ворога, погубишь всех нас вместе с девой, с коей давеча речи вел, – вырывая его из мечтаний, строго проговорил старшой.

– Прости, Викулич, моя вина, боле не бывать этому, – Мечеслав виновато опустил голову.

– Да чего уж там… На первый раз простимо. Вскоре Дажбог явится, а там и замена нам будет.

Наступило утро, дружинники во главе с Викуличем вернулись из сторожи. Войдя с холода в теплоту молодечной, Мечеслав ощутил приятную истому, захотелось поскорее снять доспех, лечь на лавку и уснуть. Но не пришлось. К освободившемуся от доспехов радимичу подошел Злат.

– Орм просил передать, что князь отсылает его гонцом в Полоцк. Перед отъездом он наведается к Лычку. Ищи варяга там.

* * *

Простившись с Лычком и старухой, Орм, пригибаясь, вышел из избы. Следом, притворив за собой дверь, покинула избу Рада. Он повернулся, их взгляды встретились.

– До свидания, Рада, – сказал Орм.

– До свидания. Надолго ли ты? – потупив взгляд, вымолвила девушка.

– Как с княжьим делом управлюсь, так и вернусь, а надолго ли, кто ведает? Ты, если Будила снова за старое примется, Мечеслава кликни, я с ним перемолвлю, он поможет, он мне брат.

– А я? – подняв глаза, взволнованно спросила Рада.

– Ты?

– Я кто тебе?

– Ты? Ты… Ну, вроде как сестра, – отведя взгляд, невнятно произнес Орм.

– Не сестра, – твердо произнесла девушка.

– Кто же?

– Люб ты мне, Орм! Давно люб! Только не смела я молвить!

Темно-голубые с синевой глаза девушки светились любовью, северный воин, побывавший во многих сражениях и многое испытавший в своей жизни, сказал:

– Не молод я, и жизнь моя воинская, опасная, да и что тебе я, пришлый? Ноне здесь, а завтра след простыл.

– Не люба я тебе? – упавшим голосом спросила Рада.

– Да я… Пора мне, вон и Мечеслав появился.

Орм шагнул к коню и, отвязав, взял его под уздцы.

– Вернусь из Полоцка, поговорим, – бросил на прощанье.

– Я буду ждать! Возвращайся скорее! – сказала Рада. Орм кивнул девушке и приветственно махнул приближающемуся на коне Мечеславу.

– Здравствуй, брат!

– Здравствуй, Орм! Здравствуй, Рада! Насилу поспел, думал, не застану, – сказал Мечеслав, натягивая поводья.

– Поскачем, проводишь меня до городских ворот. Прощай, Рада!

– До свиданья, Орм!

Рада ждала, что Орм обернется и даст ей понять, что она любима, но всадники скрылись за ближайшим поворотом, а Орм так и не обернулся, оставив ее в терзающем душу неведении.

* * *

Все больше и больше вступала зима в свои права. Злые морозы сковали ледяными цепями могутный Днепр, укрылась озябшая земля белым корзном, спряталась до весны от людского взора. Справил люд славянский зимний праздник Корочун.

Жизнь Мечеслава текла размеренно. Он упражнялся в искусстве ратном, ездил на ловы княжьи, палаты его охранял и с порученьями гонял гонцом на Соколке то во Вручий, то в Берестово, то в Любеч. В свободное время ходил к Раде, помогал дров наколоть, за бабкой да за братом ее приглядывал. Он был счастлив слышать голос девушки, видеть ее глаза, наблюдать, как она прядет, прибирает в маленькой, но уютной светелке, как ходит, улыбается. Рада часто спрашивала об Орме, нет ли от него вестей, но вестей не было. Мечеслав и сам не знал, жив ли, здоров ли побратим или случилась с ним беда.

Однажды Мечеслав провожал ее от Будилы до дому. Ранняя зимняя темень уже опустилась на город. Они молча шли по белому, хрустящему под ногами снегу, серповидная луна освещала им путь. Мечеслав тайком посматривал на Раду. Любовался ее лицом, приобретшим в свете луны особую таинственную красоту и загадочность. Ему невыносимо захотелось открыться ей. Не выдержал, взял ее за плечи и, развернув к себе лицом, неуклюже-нежно поцеловал в губы. Она испуганно посмотрела на него жалким взглядом.

– Не надобно этого, – сказала и быстро зашагала прочь. Мечеслав нагнал ее, мир для него рухнул, жизнь потеряла смысл.

Они так и дошли в молчании до жилища Рады, она прикрыла за собой дверь, не простившись и не сказав ему ни слова.

Несколько дней ходил Мечеслав сам не свой. Невыносимо было сознавать, что не люб ей. Наконец, не выдержав, пошел к Раде и весь вечер просидел, разговаривая со старухой и братом Рады, бросая короткие ждущие взгляды на девушку. Но она будто не замечала его. Когда он, попрощавшись, покинул избу, Рада вышла следом и, окликнув, грустно сказала:

– Мечеславушка, не надобно тебе ходить сюда.

Мечеслав хотел возразить, но она уже вошла в избу.

После этого стала жизнь Мечеслава серой, как осеннее небо, ничто не радовало его глаз, ничто его не веселило, ничто не могло отвлечь от грустных мыслей. Вскоре явился из Полоцка Орм.

– Здравствуй, брат! – сказал он, обнимая Мечеслава. Затем, отстранившись и оглядев его, спросил: – Что кручинит тебя? Стряслось чего? Не обидел ли кто?

– Все у меня по-доброму, – Мечеслав отвел взор.

– Таишься… Не иначе как дева сердце твое полонила. Аль не так?

Мечеслав промолчал, ему хотелось поделиться своими мыслями и переживаниями со старшим товарищем и братом, но что-то мешало сделать это.

– Ин ладно, помощь понадобится или совет, ты молви!

Следующим утром Мечеслав, проходя по улице мимо Ильинской церкви, где поклонялись своему Богу ромеи и принявшие греческую веру варяги и славяне, вдруг услышал веселый голос Рады:

– Здравствуй, Мечеслав!

– Здравствуй, Рада, – обернулся на голос радимич.

– Ты не серчай на меня, – сказала она. Щеки ее были румяны от мороза, глаза радостно сияли, к ее шапочке, отороченной белкой, были прикреплены новые височные колты, которых ранее Мечеслав на ней не видел.

– Да чего уж, – промолвил Мечеслав.

– Ты заходи. Бабушка да Лычко спрашивали о тебе, – сказала она и, веселая, радостная, легкой походкой пошла дальше.

Вечером, когда стемнело, Мечеслав, полный надежд, отправился к Раде, и, когда ему оставалось завернуть за угол Лычковой избы, он услышал голоса и остановился – то были голоса Орма и Рады.

– Ормушко, любый мой, сколь слез я пролила, тебя ожидаючи. Скажи, люба я тебе али нет?

– Люба, люба, Радушка! Люба, голубушка! Да только какой я жених тебе, старый пришлый воин.

– Какой же ты старый. Ты у меня молод да красив, на всем белом свете нет краше и сильнее тебя.

– Эх, голубушка ты моя!

Мечеславу стало трудно дышать, он развернулся и побежал.

– Мечеслав, ты?! – окликнул его голос Орма.

Но Мечеслав не отозвался, он бежал и бежал, не видя ничего и не ведая куда.

Бежал от обиды, от ревности, от неразделенной любви. Холодный жестокий ветер бросал мокрый снег ему в лицо, поскользнувшись, он упал лицом в сугроб. Тяжело дыша и сжав кулаки, он стал колотить ими по снегу, стараясь забыть Раду, Орма, их голоса:

– «Ормушко, любый мой!» – «Эх, голубушка ты моя!»

На следующий день в молодечной к нему подошел Орм:

– Здравствуй, брат! Не ты ли это вчера от Лычковой избы бежал?

Мечеслав, отведя в сторону взгляд, промолчал.

– Любы мы с Радой друг дружке, вина моя, что не молвил тебе о том. А что боль я сердцу твоему причинил, за это не обессудь, не ведал я, что ты тоже… – Орм запнулся, положил руку на плечо побратима, Мечеслав дернулся, сбрасывая ее. Орм постоял около него, но, так и не дождавшись ответа, вышел из молодечной, оставляя Мечеслава наедине с горькими думами и противоречивыми чувствами.

 

Глава восьмая

И рече Володимер: «Се не добро, что мало городов около Киева». И нача ставити городы… И нача набирати мужи лучшие от словен, и от кривичь, и от чуди, и от вятичь, и ими населил грады, ибо была рать с печенеги.

Ипатьевская летопись

Потянулись неторопливо холодные зимние дни, и были они похожи на душу Мечеславову, которая, оставшись одна на всем белом свете, заледенела от потерь, от скорби, от жестокости этого мира, спряталась куда-то глубоко-глубоко, как прячется от мороза все живое. Но ничто не стоит на месте, все родится, крепнет, а затем стареет, ветшает, разрушается и вновь возрождается в чем-то другом. Вот и после холодной зимы пришел месяц березень, Ярило согрел своими объятьями землю-матушку, и проснулась она, возрадовалась, освободилась от снега, зажурчала веселыми ручьями. Постепенно, как бы нехотя, оттаяла и душа Мечеслава.

Князь же Владимир собрался идти на булгар волжских да на хазар. Засобирались и Мечеслав с Сахаманом. Мечеслав – чтобы уйти подальше от Рады, Орма и их счастья, а Сахаман – в надежде края родные увидеть, род свой и матушку повстречать. Но не суждено было мечтам их сбыться. Отправили друзей с сотней воинов совсем в другую сторону, в Дикое поле. За старшого поставили Ратшу, одного из другов Ормовых. От него они и узнали:

– Князь на булгар серебряных уходит с дружиной, да опасается, как бы печенеги разор не учинили, покуда его нет. Порешил он степные рубежи укрепить, а потому собирайтесь в путь, добры молодцы!

Вскоре отряд, покинув Киев, двинулся к кону, незримо разделявшему земли русские и степь. Мечеслав посмотрел на ехавшего с угрюмым лицом Сахамана, спросил:

– Ты чего кручинишься, друже?

Сахаман с обидой в голосе сказал:

– Нет мне веры! У печенегов не верили и здесь не верят! Орма и Злата в поход на булгар взяли, меня отринули. А потому отринули, что дума у них такая: как булгар разобьем и к Хазарии с полуночи подходить станем, я к своим переметнусь и предупрежу их!

– У кого дума такая? – переспросил Мечеслав.

– Орм мог бы слово за меня замолвить и в свою сотню взять. Но и Орм мне не верит!

– Орм тебе верит. И Волчий Хвост тебе верит. Ты степь и все хитрости печенежские знаешь, потому тебя на рубеж и посылают, – сказал Мечеслав. – Я, к примеру, никогда в степи не бывал, так ты для меня, Сахаманушко, первый советчик и вож.

Сахаман подумал-подумал, ничего не ответил, но в лице посветлел…

В полдень их малая дружина остановилась около небольшого поля у раменья, чтобы дать роздых коням и себе. Расположились прямо на траве у подножия огромного дуба. Ели всухомятку, после еды пошли меж воинами разговоры, смех да шутки.

– Эй, браты, а дедок-то умаялся! – сказал вдруг один из дружинников.

Все посмотрели в ту сторону, куда он указывал. Понукая тощую лошаденку, тянущую орало, к ним приближался сгорбленный седой старик в посконной рубахе, за ним важно вышагивали грачи и выклевывали из борозды червяков и личинок. Пахарь заметил незнакомцев, прикрыл от солнца ладонью лицо и стал вглядываться в их сторону, затем, признав в воинах руссов, продолжил пахоту. Когда борозда пролегла неподалеку от расположившихся на отдых дружинников, он остановился и громко сказал:

– Мир вам, люди добрые!

– И тебе того же! – ответили дружинники.

– Поснедай с нами, старче, – пригласил старика Ратша.

– Недосуг мне, молодцы, – отказался старик.

– А давай-ка, дедушко, я помогу тебе, – сказал Мечеслав. Подойдя к старику, нагнулся, поднял ком свежевспаханной земли, понюхал его и размял в ладони.

– Хороша землица!

«Нам бы такую», – подумал он, возвращаясь мыслями туда, куда возврата ему не было.

– Что ж, вот тебе орало, а я передохну малость, – сказал дед, уступая место Мечеславу.

– А что, старинушка, ты один-одинешенек и пособить тебе некому? – спросил Мечеслав.

– Некому, молодец… Ушел я из рода своего по младости, изгоем стал, поселился в этих местах, жену завел, чада пошли, ладно мы жили. Четверо сынов у меня было, множился род мой, но пришли печенеги и погубили всех, только старуха моя хворая да внучонок малой остались, – старик устало зашагал в сторону дружинников. Мечеслав постоял, глядя на его сгорбленную спину, опущенные плечи, затем крепче ухватился за орало и пошел твердым уверенным шагом. Он соскучился по земле, по мирной работе, и ему казалось, что черноватая свежевспаханная земля – это его прошлое. А там впереди виднеется целина – новая, еще не пройденная им жизнь, которую ему еще предстоит вспахать. Он шел и шел, не замечая текущего по лицу пота, солнца, припекающего спину, не замечая времени.

– Эй, Мечеслав, пора! – позвал его Ратша.

Мечеслав остановился, к нему неспешно подошел старик.

– Знать, Мечеславом кличут тебя? – спросил он.

– Мечеславом, дедушко.

– Да хранят тебя Перун и Велес за дела твои добрые! Прощай! – сказал старик.

– Будь здрав, дедушко! Может, встренемся еще!

На морщинистом лице старика блеснула слеза. Мечеслав, превозмогая чувство жалости, добежал до Соколка, которого придерживал за повод Сахаман. Их небольшая дружина двинулась дальше. Покачиваясь в седле, Мечеслав незаметно для себя задремал, и приснилось ему в этом недолгом сне, что стоит он по пояс в речке, а маленькая Красава бегает по берегу, он черпает воду ладонями и плещет на нее, брызги летят, сверкая на солнце. Сестра закрывается ручонками, смеется… Недалече на зеленой траве сидят, обнявшись, батюшка в домотканом зипуне, в портах без обувки и матушка, на ней синий сарафан и рогатая кичка. Они, улыбаясь, глядят на детей своих, а отец вдруг говорит чужим голосом:

– Мечеслав! Мечеслав, друже! Очнись! – Кто-то толкал его в плечо. Мечеслав открыл глаза, увидел Сахамана.

– Сморился? Добудиться не могу! Видать, утомила тебя работа в поле. Впереди река, вскорости переправляться будем, изготовься!

* * *

Солнце уже попрощалось с землей, когда они подъезжали к месту своей службы. Неожиданно из темноты появились два конных воина, один в кольчуге и островерхом шлеме, другой в черной мохнатой шапке и персидском полукафтане, оба были вооружены копьями и луками со стрелами в колчанах. Приблизившись, воин в шлеме спросил:

– Чьи будете, кмети?

– Князя Владимира дружинные воины, в помощь вам! – громко произнес Ратша. – Воеводу вашего надобно мне, Яруна.

Слева зашевелились кусты, дружинники, бывшие с Ратшей, напряглись, вглядываясь в темень и невольно хватаясь за рукояти мечей. Из кустов неторопливо выехал еще один всадник, в колпаке, в кожаных латах, надетых поверх рубахи, на широкие плечи его был накинут сермяжный плащ, из-под полы которого выглядывала хазарская сабля.

– Поспешайте за мной, – сказал он и поскакал в сторону стоявшей неподалеку заставы. В темноте въехали в острожек, обнесенный частоколом, посреди которого на небольшой площади горел костер и сидели люди. Все встали навстречу всадникам, из толпы вышел немолодой воин богатырского сложения, с темно-русыми, чуть с проседью волосами и такими же вислыми длинными усами.

– Аль не признал, Ярун Волуевич? – сказал Ратша, спрыгивая с коня.

– Да никак Ратша! Ты ли это, друже? – воскликнул радостно Ярун. Они крепко обнялись.

– Ставьте коней, угощать вас будем, чаю, изголодались с дороги? Эй, браты, ставь столы да скамьи, – крикнул Ярун, освободившись из объятий Ратши. Люди, стоявшие у костра, забегали, засуетились, выполняя приказ старшого. Вскоре столы были накрыты. Все расселись в предвкушении начала трапезы. Вновь прибывшие и те, кто встретил их в острожке, с интересом поглядывали друг на друга.

– Други! – громко сказал Ярун, подымаясь со скамьи с чарой в руке. – Выпьем чару эту за нас, за дружину да за землю нашу! Чтобы не плакала она слезами горючими под копытами вражьих коней!

Выпив по первой чаре, воины принялись за еду. За Яруном чару поднял Ратша.

– Здесь кон нашей земли, и было слово Владимирово – строить грады да острожки с заставами, чтобы не мог враг нежданно-негаданно напасть. Для того и нас князь к вам в помощь прислал. Будем вместе, братья, оборонять землю нашу. Да не коснется ее мечом и огнем никоторый враг!

– Ладно сказываешь, Ратша! За то и выпьем!

– Поведай, Ярун Волуевич, о житье вашем, – отставляя в сторону опустошенную чару, произнес Ратша.

– Живем так: в одной руке – меч, в другой – орало. Печенег только и ждет случая пограбить. Одесную и ошуюю от нас стоят такие же острожки и заставы, по ним и рубеж проходит. Но – далече мы друг от друга… А потому постоянно в степь дозоры посылаем, чтобы разведывать, где таятся находники. И когда видим их воочию, а то и сшибемся с ними, тогда дымами знать даем своим соседям, куда, откуда и в каком числе они идут. В этих степях завсегда вои наши были. Баял мне грек один из Корсуни, что здесь скифы жили, предки наши, они, мол, Змиевы валы и насыпали, что позади нас, ближе к Киев-граду.

– Слыхивал и я о том. А люд-то, погляжу, средь вас разный, – сказал Ратша, оглядывая сидящих за столом.

– Да уж! У нас тут – всякого жита по лопате… Есть средь нас воины князем Владимиром, как и вы, к нам присланные, есть изгои и изверги от славянских племен, они своей волей к нам пришли, есть варяги, есть торки, что недавно кочевать недалече стали, когда хазары согнали их с родных кочевий. Иные женками да чадами обзавелись, в сельцах живут за нами или станами у застав, а то и в самих острожках, с десяток семей и в нашем острожке прижились. Хлеб для нас – не князева забота, от них, семейных, мы – с хлебом. Ну и сами мы, ратные, от пахарей не в стороне, помогаем им. Знал бы ты, Ратша, какая здесь земля, на Руси такой нет, родит дивно…

Мечеслав сидел, слушал, все ему было в диковину и все интересно.

– А вот помощники мои и други – Вельмуд, Перша-Бродник, Поликарп, его ранее Быстром звали, он из вятичей, греческую веру в Христа принял, а как волхвы вятические стали его в обрат приневоливать, он ушел к бродникам, затем – ко мне. Сам ведаешь, у нас ведь и в Киеве, что при Игоре, что при Святославе, да и при Владимире христиан не больно-то жаловали. Ну а в острожке нашем так: верь тем богам, кто тебе люб, – говорил Ярун, указывая на своих соратников. – А теперь, Ратша, ты мне сказывай, как там великий князь Владимир поживает, Добрыня, Путята, Олег Волчий Хвост? Эх, и давненько же я в Киеве не был!

Долго сидели воины за столами, вели разговоры, произносили здравицы, подымали чары и стопы, но постепенно усталость и хмель взяли верх, в острожке все затихло, только редкий лай сторожевых псов у ворот и песни лягушек нарушали тишину. Но пришел срок, и, рассеивая темноту, взошла над землею заря-денница, озарила окрестности радующим все живое светом. Громкий щебет птиц разбудил Мечеслава, он открыл глаза, над ним, играя лучами, светило солнце, было прохладно и свежо. Мечеслав потянулся, зевнул и, вскочив на ноги, огляделся. Дымил потухший костер, чуть поодаль в различных позах спали дружинники, то ли не пожелавшие идти на ночь под крышу, то ли не нашедшие для того сил. Южная ночь – не радимическая, здесь и на потниках сладко спалось… Мечеслав стал осматривать острожек, который ему вчера так и не удалось разглядеть. Теперь он увидел две рубленые избы: одну – большую, дружинную, вторую – поменьше, принадлежавшую воеводе Яруну. У высокого частокола, окружавшего все внутренние строения, стояла конюшня с прилегающим к ней навесом, под которым приютилась небольшая кузня, неподалеку расположилось несколько землянок, в которых жили семьи пашенных смердов. Надо всем этим возвышалась сторожевая башенка, выдвинутая в сторону степи, на смотровой площадке стоял дружинник в островерхом шлеме. Мечеслав направился в противоположную от башни сторону, где находились ворота, обращенные к Киеву. На надвратной площадке стояли два стража.

– Куда это, молодец, поспешаешь, никак за стены? – сказал один из них.

– А дозволено ли? – спросил Мечеслав.

– Дозволю, почему нет. А спытать хочу, не оробел ли? Может, в Киев, к князю Володимиру под крылышко собрался? – зубоскалил страж.

– Мне и здесь по нраву пришлось, – принял его шутку Мечеслав.

– Ладно, проходи! Торопша, поди-ка отвори, – сказал Мечеславов собеседник второму стражнику. Тот спустился с площадки и подошел к воротам.

– Остерегись, кабы печенеги тебя не уволокли, а то мы у них половину мужей побили, теперь печенежским девкам женихов не хватает!

– Поостерегусь, – улыбаясь, сказал Мечеслав, выходя за ворота.

– Ты бы меч али копье взял. Перстом, что ли, от печенега отбиваться будешь? – донесся голос с площадки.

– Нужно будет, и перстом отобьюсь, – ответил на шутку Мечеслав.

 

– Кабы не оробели они, на тебя глядючи, да со степи не побежали бы, а то с кем же нам потом ратиться? – нагнал Мечеслава голос Торопши, за которым последовал раскатистый смех его товарища.

С возвышенности, на которой стоял острожек, Мечеславу открывался вид на широкую бескрайнюю, уходящую за горизонт степь, вздымающуюся кое-где буграми-курганами, похожими издали на волосатые сгорбленные спины неведомых чудовищ. Внизу, у подножия холма, текла, убегая в даль, малая извилистая речка, заросшая по берегам камышом, из которого выглядывали редкие деревца. К речке примыкал долгий, но неглубокий овраг.

«Вот он, рубеж, кон, граница земель украинных!» – подумал молодой воин, вглядываясь в степную даль.

Неторопливо спустился к реке, от которой веяло бодрящей свежестью. Утреннюю тишину изредка нарушали всплески воды, производимые рыбами. Неподалеку плавали утки. На мелководье, поджав ногу и высматривая добычу, стояла белая цапля. Мечеслав снял с себя одежду, зашел по пояс в прохладную воду, нырнул. Вынырнул почти у противоположного берега.

– Эх! – счастливо выдохнул он и поплыл назад.

Коснувшись ногами песчаного дна, остановился, постоял. Не спеша, вышел по колено из воды, посмотрел в небо на сияющее солнце, крикнул:

– Лепотно-то как! Ярило-о-о!

Его тело, покрытое капельками воды, блестело на солнце, мышцы бугрились и играли под кожей, струйки воды стекали с волос на лицо. В два шага достигнув берега, Мечеслав вытерся рубахой, оделся и пошел обратно в острог. Войдя в ворота, он увидел, что все население этой маленькой крепостцы уже проснулось.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20 
Рейтинг@Mail.ru