Выжигатель

Сергей Леонидович Скурихин
Выжигатель

***

Клеопатра сидела боком. Собственно говоря, ничего древнеегипетского или античного в рисунке не было. В центре обычный стул, слева зеркало, а за ними вкруг тяжёлые портьеры, которые предстояло сделать сплошь тёмными.

Но в осанке сидящей женщины, посадке её головы и перекрестье ног так отчетливо проступало какое-то царственное величие, что про себя я сразу назвал её Клеопатрой.

***

К выжиганию меня пристрастил отец. Он сам сделал выжигатель, с регулируемым по мощности блоком питания, удобной деревянной ручкой и изящной, как мне тогда казалось, петлей накаливания, от прикосновения которой оживало мертвое дерево. Для меня и для многих советских школьников этот вкусный дымок от прижигаемой древесины стал одним из запахов детства. По домам, в школьных кружках и дворцах пионеров целые армии одухотворенных токсикоманов регулярно вдыхали его, балдея от радости творчества в своих деэспешных мирах.

Куда всё ушло? Разделочные доски с рыбками, прямоугольники пейзажей, тигры и шаржи навсегда сгинули в пыли дач и антресолей, как наскальные рисунки ушедшей цивилизации. А ведь подобно древнему художнику, любой из выжигающих мог создать картину, даже не умея рисовать. Конечно, результат складывался из многого – оригинального рисунка, качества переноса копии на доску, силы и угла нажатия, мощности накала петли. Но, независимо от художественного вкуса и мастерства, выжигание давало пьянящее чувство созидания. Неудивительно, что этот копеешный вид досуга был таким массовым в стране, пытавшейся победить в человеке потребителя.

Впрочем, нет уже той страны и несозвучное времени vyzhiganie рудиментарно отвалилось, как хвост, который отпал в ходе естественного отбора у некоторых живых существ.

***

Клеопатра требовала заняться ею, причем немедленно. Выжигание по контурам не составило особого труда. Тяжелее дался общий фон. Добрую половину рисунка нужно было выжечь, отобразив тёмные портьерные ткани, свисающие из-под невидимого потолка. Это кропотливая работа а-ля матричный принтер требовала физически ткнуть выжигателем в несколько сотен квадратных миллиметров доски. Рука быстро устала, от дыма слезились глаза, а кусок портьеры не внушал доверия – соседние ямки получились неоднородными по цвету и глубине прожига. Честно говоря, обработка фонов не мой конёк и с передачей полутонов и освещённости у меня тоже не очень.

Тем не менее через несколько часов выжигание было закончено. Взглянув на доску, я мысленно поблагодарил неизвестного автора рисунка. Образ Клеопатры был настолько выразителен и отвлекал внимание на себя, что слабо исполненный фон не портил впечатления. Возможно, в этом и заключался замысел художника. Сам я рисовать не умею, и способность другого человека несколькими штрихами или мазками достоверно отобразить кусочек мира всегда вызывала во мне микрозависание – как это возможно?

Придирчиво осмотрев работу с различных ракурсов, я отметил, что особенно удался взгляд царицы. На рисунке в профиль был виден только её левый глаз, но ощущение именно взгляда было полным. Вот только не было в нём ни властности, ни порочности, приписываемых её историческому прототипу. А была лишь спокойная уверенность человека действия.

***

Тогда все жили пятилетками и повышенными обязательствами. Несмотря на картонно-фанерные лозунги, советский полуматерик планово дрейфовал вперед вместе с миллионами своих граждан.

Нашу первую квартиру-однушку получил отец как молодой специалист. Ровно через пять лет мы уже вчетвером – родилась сестра – въехали в новую двухкомнатную от маминой работы.

До сих пор помню то чувство радостной новизны. Ведь всё было новым – пространство, планы, жизнь. Новые соседи, такие же молодые и счастливые, как мои родители, и также готовые к взаимообмену солью, посудой, табуретками. Их дети, открытые игре, дружбе и, конечно, ссоре. И общая на всех уверенность, что через пять лет будет ещё лучше.

***

После пятилетки реформ в нашем посёлке городского типа оба градообразующих предприятия уверенно лежали на боку. Это были Завод железобетонных изделий и Управление мелиорации земель. Ещё недавно они платили зарплаты, строили жильё, тянули инфраструктуру и социалку. Ветер перемен, с шипением вырвавшийся на просторы страны, принёс какой-то неведомый вирус, который высосал из них все жизненные соки, весь вложенный в них труд сотен людей и оставил медленно умирать в виде памятников самим себе.

В это время я, получив престижный диплом экономиста, начинал свой трудовой путь в одном из них – Управлении мелиорации, по направлению от которого и учился в вузе. Директор конторы сочувственно вошёл в моё положение и оформил на полставки, тем самым выполнив свои обязательства, хоть и взяты они были в совсем другой жизни. Он, виновато разводя руками, долго и растерянно говорил о тяжёлом финансовом положении предприятия, о том, что денег на расчеты с персоналом нет и подвижек в ближайший год не предвидится.

Поскольку планово-экономическая деятельность фактически не велась, меня определили в бухгалтерию, сжавшуюся к тому времени в несколько раз. Работы у бухгалтеров было и вправду немного: амортизация стареющих фондов, начисление невыплачиваемой зарплаты и балансы для налоговой. Мне же поручили задачу удивительную – подготовка ещё официально не отменённой, но уже официально не требуемой отраслевой отчётности в вышестоящие инстанции системы мелиорации. На бланках с номерными кодами располагались громоздкие таблицы, в которые я из месяца в месяц переносил остаточные показатели.

Увы, вышестоящие организации были равнодушны к моим трудам. Как выяснилось позднее, они под видом реформирования, смены вывесок и переподчинений сосредоточенно занимались распилом имущественного наследия. Я же чувствовал себя летописцем-изгоем, который фиксирует осколки эпохи в никому не нужных скрижалях.

***

Отложив выжигатель, я принёс банку с лаком и кисть. Через три часа картина матово светилась в моих руках. Кожа на открытых участках тела Клеопатры стала желтоватого, восточного оттенка. А неудавшийся портьерный фон даже приобрел некоторую глубину. Запахи лака, дерева и дыма, которым оно пропиталось, создавали тёплый уютный букет. Я несколько секунд дышал им, довольный собой и работой. Картину я повесил на противоположной стене с тем расчетом, чтобы её было видно и с кровати и из-за стола.

Было уже поздно. Выключив свет, я разделся и лёг, привычно подоткнув кулак под голову. Рассеянный свет неблизкого фонаря слабо просачивался в комнату. Сама картина была не видна, только угадывался прямоугольный контур. Но, странным образом, я почувствовал взгляд Клеопатры, спокойный и уверенный.

И уснул.

***

Страна с некогда лучшим в мире образованием, наукой и космосом вдруг стала двоечницей по экономике. Срочно нужен был жёсткий принудительный ликбез с кратким курсом практических занятий. Всё было плохо настолько, что начинать надо было с азов, с экономической азбуки, которую второпях перевели на русский с самого успешного языка. Вот только из этой новой АБВГДейки связка между государством – Г – и деньгами – Д – ушла быстро и не прощаясь, оставив агонизируещей экономике три подпорки: Аренду, Бартер и Взаимозачёт.       Собственно, на этих китах-суррогатах держалась на плаву и моя контора. По крайней мере, пыталась, подобно человеку, не умеющему плавать, который, схватившись за случайную доску, отчаянно вертит торчащей из воды головой в поиске опоры понадёжнее и поближе к берегу.

С прекращением государственного финансирования отрасли развалилась и система предприятий-контрагентов. Профильные работы и специализированную технику никто не заказывал. Зато телевизор в актовом зале конторы работал не переставая, в нём одном кипела жизнь. Оставшиеся сотрудники каждый день собирались у экрана и с угрюмой надеждой чего-то ждали. Как косяк живой рыбы, которую по ошибке законсервировали в жестяную банку, но вот-вот должны куда-то выпустить.

И тогда появились первые арендаторы. Этот новый для меня тип людей, по всей видимости, сформировался из бывших торговых представителей и снабженцев, которые быстро мутировали в изменённых условиях среды обитания. Деловые связи, наработанные при плановой экономике, они конвертировали в свой небольшой бизнес по типу «купи – продай – обменяй». Окидывая всё цепким взглядом, арендаторы уверенно проходили в кабинет директора, затем шли к главбуху. И через полчаса контора ненадолго оживала. Опустевшие кабинеты, коих стало в избытке, наполнялись коробками различных форм и размеров. Чаще это были серые помятые картонки с содержимым явно отечественного производства. Но встречались и нетиповые экземпляры с крупными непонятными надписями на боках. Роль грузчиков выполняли наши же рабочие, ремонтники и водители. Процесс складирования контролировал сам арендатор, пересчитывая коробки и заглядывая в некоторые из них. По завершении дверь закрывалась и опечатывалась. В тех случаях, когда груз отчётливо звякал и булькал, арендатор навешивал на закрытую дверь ещё и свой амбарный замок. Вскоре этими массивными украшениями обзавелись все двери сдаваемых помещений.

Случались моменты особых бизнес-удач наших симбионтов, когда приходилось использовать и площади ремонтного цеха с гаражными боксами. Коробки в них размещали вдоль стен и в проходах между ржавеющей техникой. Цех и боксы также потом закрывались, что вызывало слабые протесты ремонтников, которые подшабашивали, обслуживая частных автолюбителей. Но интересы конторы были важнее.

Условия сотрудничества знали только сам арендатор и наши директор с главбухом. В общем-то, они и были основными выгодоприобретателями, но простым смертным перепадало тоже.

Сон

«Гигантских, циклопических размеров театр. Я понимаю, что сцена огромна, но она так далеко от меня, что кажется маленькой, как почтовая марка, которую дальнозоркий филателист рассматривает, держа в вытянутой руке. Подо мной море людей, отчетливо разделённое каким-то тёмным волнорезом на две равные части. Я сижу над партером и амфитеатром на одном из ярусов галёрки. Кольцами Сатурна она опоясывает всё пространство зала, разрываясь с двух сторон у сцены. Я смотрю по сторонам, оборачиваюсь назад и вижу бесконечное, несчётное скопление голов, уходящее вправо, влево, вверх. В глазах рябит, мозг не может обработать картинку такого разрешения, и меня начинает мутить. С большим трудом, как проржавевший танк – башню, я отворачиваю голову и пытаюсь сконцентрироваться на светлом пятне сцены. Начинает отпускать. Я жду своей очереди смотреть в бинокль. Бинокль у нас один на несколько человек, зато не театральный, а настоящий армейский. Дождавшись, приникаю к окулярам. Поднимаю линию взгляда над затылками передо мной и вижу саму сцену и несколько первых рядов партера. В партере сплошь знакомые лица: политики, артисты, телеведущие, спортсмены, генералы. Периодически они, как заведённые, привстают, повернувшись вполоборота, и, улыбаясь, делают ручкой в направлении необъятного зала. На сцене лежит жирная сороконожка розового цвета, слегка подрагивая своими сегментами. Я хочу получше рассмотреть монстра и кручу кольцо фокусировки. То, что я принял за насекомое, оказывается вереницей огромных свиных задов. Они настолько плотно подогнаны друг к другу, что похожи на единое существо, а торчащие копыта лишь усиливают обманчивое сходство. Свиньи стоят, наклонив морды к корыту, которого не видно из-за брюх. Их тугие лоснящиеся зады мерно подёргиваются в такт с движением челюстей. Они сосредоточенно и жадно чавкают, не обращая больше ни на что внимания. Кусочки пищи летят поверх задов прямо в зал, и люди в партере с восторгом их ловят руками. До нашей галёрки доходит лишь запах этой амброзии. Вдыхая его, я забываюсь…

 

Кто-то грубо вырывает у меня бинокль, картинка резко смазывается, и я просыпаюсь».

***

Утро выдалось ясным. Я вообще люблю утро за неистребимую иллюзию того, что вот этот день точно будет полон смыслов и свершений.

Оглядев комнату, я спросонья не сразу понял, что изменилось, а осознав, расслабленно улыбнулся. Клеопатра висела напротив и спокойно смотрела на меня.

Умывшись, я прибрался на столе. Зачехлил выжигатель, промыл и просушил кисть, стёр пыль, оставшуюся после ошкуривания доски.

Подмигнув Клеопатре, я пошёл завтракать.

***

С деньгами тогда происходило что-то странное. В повседневной жизни человека их становилось исчезающе мало. Рубли новой России постепенно утрачивали функции обращения и платежа, становясь взамен нумизматической редкостью, словно какие-нибудь банкноты династии Мин. Наличность, которая появлялась в семейных бюджетах, тут же тратилась на первоочередное – еду, одежду и обувь. Во многих семьях с работающими родителями единственным источником рублей становилась грошовая пенсия бабушек и дедушек. Копить людям было не с чего, да и не было в этом смысла – деньги обесценивались.

Вот тут и расправил свои многосуставные плечи Его Величество Бартер. Контора наша гасила задолженность по зарплате товарами. Естественно, что первоначальным источником этих товаров стали арендаторы, которые рассчитывались ими за аренду. Проще говоря, часть коробок, хранившихся в наших помещениях, в конце месяца переходила в собственность конторы. Особенно ценились продукты, алкоголь, одежда и обувь, средства гигиены и стройматериалы. Чтобы их получить, наше Управление мелиорации выстраивало порой фантастические бартерные цепочки совместно с другими предприятиями, брошенными на произвол недостроенного рынка. Пиломатериалы, китайская тушенка, сок в 3-литровых банках, зубная паста, спирт – из таких вот пазлов складывалось кособокое панно под названием «Экономика выживания».

Рейтинг@Mail.ru