Фабрикант

Сергей Евгеньев
Фабрикант

– Может вы и правы, – задумчиво сказал Черкасов, – может и правы.

Пленник сзади изо всех сил старался не отстать и не упасть. Перед поворотом, за которым Тезино скрывалось из вида, он оглянулся на оставшийся позади эшафот, тяжело вздохнул, а затем вдруг радостно улыбнулся.

Глава 4

Петроград, Петропавловская крепость, октябрь 1917 год.

Красивый, искрящийся снег, укрывший крутой волжский берег своей девственной, яркой белизной, словно укорял людей, замаравших его золой, помоями и прочим хламом у своих домов, в проулках городов, сёл и деревень. Здесь, вдалеке от человека, он завораживал чистотой и ослеплял блеском, напоминал о предвечном и, несмотря на трескучий мороз, наполнял бескрайним жизнелюбием и радостью. Деревенская детвора отполировала особенно длинный и пологий спуск с холма на замёрзшую реку до блеска. Фабричный сторож Тимофей в вёдрах натаскал воды и довёл и без того гладкую поверхность до такого состояния, что от скорости захватывало дух, а крик восторга, замерзая, замирал на вдохе.

В это Рождество радостные вопли слышались с горки весь день. Дед с едва заметной улыбкой поглядывал на маленького Сашу, от нетерпения, не находящего себе места, и раз десять уже проверившего крепкие плетёные санки. За богатым столом собралась после праздничной службы многочисленная родня. Приходящих поздравить тоже приглашали и угощали. Коновалов навсегда запомнил настроение Рождества: улыбки, общую радость и весёлость всех собравшихся. В детстве редко видишь, когда столько обычно серьёзных людей одновременно вдруг шутят и смеются, а когда видишь, то понимаешь, вот он – праздник. Даже полицейский урядник Степан Иванович, которого Саша очень стеснялся из-за его вечно строгого вида и неразговорчивости, неожиданно начал подкидывать его к потолку.

Наконец взрослые решили прогуляться. Кто-то ради смеха намазал лица – собрались колядовать. Саша, получив разрешение деда, убежал на горку, вперёд взрослых. Там была настоящая кутерьма. Все местные детишки, да и их родители с радостными криками катались с горы. Лица были румяны и смешливы. Коновалова-младшего, конечно признали, но признали взрослые. Вместе с другими детьми он терпеливо ждал своей очереди, волоча огромные санки. Наконец последняя стоящая перед ним девчушка с радостным всхлипом понеслась с горы, и Саша остался один перед убегающей вниз широкой ледяной дорогой. От высоты захватило дух. Он аккуратно пододвинул большие санки к краю горы и залез в них, цепко схватившись варежками за плетёные края. Ничего не происходило, он не двигался. Мальчик огляделся по сторонам. Дети с родителями нетерпеливо ждали, когда купчёнок поедет на дорогих салазках вниз, но Саша не мог оттолкнуться, не доставал до земли. И тут подошёл какой-то румяный, посеребрённый снегом парень.

– Не задерживай, твоё степенство! С Рождеством! – сказал он Саше и со всей мочи оттолкнул санки.

Плетеные, с двумя полозьями, подбитыми железом и высокой спинкой, тяжелые сани были хороши и удобны, когда их кто-то везёт. С ледяной горы они понеслись так, что душа мгновенно ушла в пятки, а в мозгу молнией мелькнуло: «Спаси, Господи». И всё! Длиннющая гора вдруг закончилась, а Саша стал птицей – сани врезались в сугроб на противоположном берегу и, перевернувшись, выплюнули из себя укутанного в шубу мальчика. Не успев осознать первый страх, он перепугался ещё больше, когда вдруг взмыл ввысь. Хорошо, что новое испытание тоже пронеслось за секунду – только взлетел и уже лежишь в пушистом, холодном сугробе. В ушах гул, сердце колотится, словно просится охладиться в снегу рядом. Кое-как карабкаясь и барахтаясь, он встал. А на горе все уже и забыли о его рискованном полёте – так же гоняют на деревянных салазках вниз. Его транспорт тяжелее, вот и уехал дальше всех. Еле-еле вытащил увязшие в снежной куче санки и потянул их к вершине горы.

Наверху стояли взрослые. Саша раскраснелся, брови заиндевели от горячего дыхания.

– Не напугался? – спросила мама тихо.

– Ещё хочу, – ответил он. Страх прошёл и в памяти остался лишь восторг от ощущения полёта.

– Меня возьми, – сказал вдруг дед.

– Деда, я там прямо улетел. В сугроб! Так здорово! Поехали, – мальчишка захлебнулся от восторга.

Они подошли к громкоголосой очереди на спуск. Александра Петровича пытались пропустить вперёд, но он твёрдо всем сказал, что раньше остальных не поедет, так и дождались со всеми вместе. С дедом получилось ещё лучше. Тот же стремительный полёт, захватывающий дыхание. Перед тем, как поехать вниз, Александр Петрович усадил внука себе на колени и взял в ещё крепкие руки поводья от санок, а внизу вдруг резко дёрнул их вбок. Задок санок повело, и они закружились по льду реки. От восторга Саша верещал, но не слышал собственного голоса. В тот день он, наверное, ещё полста раз, таскал тяжёлые сани в гору и летал на них вниз. Домой вернулся красный, словно рак и счастливый, как никто никогда, казалось, не был. Рубашка под шубой от пота вымокла до нитки.

Из яркого и радостного детства в незавидное настоящее Коновалова вернул долгий приступ натужного, мучительного кашля, продолжавшегося пока лёгкие не начало саднить. Проснувшись окончательно, Александр Иванович протёр слезящиеся глаза, нащупал пенсне, оставленное на столике. Встал, прошёлся взад-вперёд. Постоянный холод в камере донимал больше всего. Арестованный взглянул на часы, скоро принесут кипяток – можно будет чуть-чуть согреться. Холод щедро подпитывал отчаяние, за последние двое суток завладевшее фабрикантом безраздельно. Он сел, укутавшись в одеяло, прислушиваясь к себе и с тревогой ожидая нового приступа кашля, который еле заметно с каждым разом всё тяжелел.

Александру Ивановичу неожиданно пришла в голову мысль о том, что от судьбы, действительно, не уйдёшь. Открылось вдруг, какая глубокая суть скрыта в простоте этого выражения. Ведь когда-то его практически чудом поставили на ноги, после оглашения страшного диагноза, а в те годы, пожалуй, что и приговора – туберкулёз. Этот недуг скоро вернётся, но второго чуда ждать неоткуда. Такова, видимо, будет расплата – на его фабриках «Товарищества Ивана Коновалова с сыном» чахотка забрала много жизней. Пусть он и старался обеспечить своим работникам хорошие гигиенические условия, беспримерный медицинский уход, но рассчитаться за отданное ради его прибыли чужое здоровье всё-таки придётся. И былое самоуспокоение, что мол да, кто-то и умер, но он о своих людях заботился, тут не поможет. Деньги, заработанные на здоровье и жизни, достались именно ему… Александр Иванович, чтобы отвлечься от навалившейся меланхолии, начал вспоминать к какому врачу лучше обратиться и куда уехать для скорейшего выздоровления, затем одёрнул себя – эта камера теперь единственный доступный курорт.

Вдруг залязгал ключ в замке, открылась дверь и вошёл совсем юный красноармеец с чайником горячей воды, чаем и несколькими кусками сахара. «Видимо, этого мальчишку новая власть прислала. Не доверяют прежней страже», – подумал бывший министр. Заключённый сразу ощутил, что он ещё и очень голоден. Солдатик поставил чайник на стол.

– Завтрак разве мне не полагается? – поинтересовался Коновалов.

– Не положено, – строго ответил парень.

– Нельзя ли кого-нибудь в ресторан отправить или в елисеевский магазин? Я уплачу, когда мне деньги передадут. При себе у меня немного…

– Конечно, я сам и сбегаю. Только винтовку мою посторожите, чтобы бежалось быстрей! – красноармеец зло посмотрел на узника. – Отвыкайте, нет у вас теперь слуг. Да и не работает, поди, ничего: ни ресторации, ни елисеевский. Революция! Все ваши барские забавы ликвидируются.

– Я не о забавах прошу, мне питание должно полагаться, пусть и самое простое.

– Не знаю я, мне относительно этого распоряжениев не давали. Голод сейчас. Все терпят, так и вы терпните! – юноше надоело разговаривать, он раздражённо направился к двери.

Ну хоть чаем можно согреться, пусть и ненадолго. Александр Иванович устроился за небольшим столом. Мятая, несвежая одежда была сродни немытому телу – постоянно хотелось чесаться, пойти в ванную комнату, сбросить с себя всё и смыть пот и грязь. Однако промозглый холод и незримая, но ощутимая сырость заставляли кутаться в уже пахнувшие рубашку и пиджак. От галстука толку не было, ни эстетического, ни практического, поэтому он одиноко висел на спинке кровати. Коновалов налил кипятка до краев побитой и исцарапанной кружки, насыпал из кулёчка заварки и стал дышать паром, крепким и жарким, таким домашним и согревающим.

Чаёвничал в последние годы фабрикант всё больше на бегу и наспех, а тут опять словно в детстве. Правда там чашки были из фарфора, а чай со смородиновым или мятным листом казался таким … Даже слова нет, чтобы описать его вкус. Наверное, это потому, что за вечерним пыхтящим самоваром собирались любимые и родные люди, а маленький Саша сидел с ними за столом, обсуждая дневные новости, делясь своими мыслями, радуясь душевному теплу и участию. Тогда всё было просто и безоблачно, а грядущие события приятно волновали и обещали только что-то хорошее. Повзрослев, он понял, что взрослые просто избегали при нём говорить о проблемах, но аромат чая, может и не такого хорошего, как тогда, вернул в беззаботное время и согрел. Коновалов после ареста вообще часто возвращался мыслями в прошлое, будто бежал от того, что с ним происходит сейчас.

От размышлений снова отвлёк скрип ключа в замке. Появился офицер здешней стражи вместе с утренним злым мальчишкой, державшим в руках его пальто. Надежда моментально согрела продрогшего Коновалова. Неужели? Сердце радостно заколотилось, кровь мгновенно прилила к щекам, стало даже жарко. Неужели отпустят? Переворот не удался и Временное правительство каким-то образом вернуло себе власть? Керенский привёл-таки верные полки и большевиков выбили из Петрограда? Предположения каруселью вертелись в голове, рождая радужные предчувствия. И тут пришла мысль, заставившая вновь похолодеть. Если большевиков больше нет, то почему пальто держит этот молодой красноармеец? Они пришли не освободить, а казнить его! Вот и конец! Пересохло в горле, застучало в ушах, но виду министр не подал.

 

– Чем обязан, господа? – машинально произнёс он приличествующую моменту фразу.

– Прогулка вам полагается, Александр Иванович. Пойдёте?

Коновалов кивнул, на душе было странно – смесь радости, что не расстреляют, и жуткого разочарования, что не отпустят. Он накинул пальто и пошёл вслед за конвоиром. Миновав длинный коридор с узкими железными дверями камер, конвой вывел бывшего министра во внутренний пятиугольный двор тюрьмы с каким-то приземистым строением посередине.

– У вас пятнадцать минут, – сказал старший и сел с молоденьким солдатом на лавочку у входа. Ружьё он приставил к стенке рядом, красноармеец своё из рук не выпустил, положил на колени.

Александр Иванович уже привык к застоявшемуся запаху камеры с неаппетитными ароматами холодного табачного дыма, кислого супа, человеческого тела и отхожего места, поэтому сейчас свежий питерский воздух казался упоительно сладким, словно он вдруг перенёсся куда-то на альпийские луга, хотя над головой по-прежнему висело низкое, тяжёлое небо Петрограда. На улице было морозно, Коновалов, который и так страдал от постоянного холода, поёжился. Пошёл по дорожке вдоль тюремных стен. Путь был короткий. Сделал круг, еще один, быстрее и быстрее, затем снова размеренным шагом. Снег, прикрывший асфальт, весело похрустывал под ногами.

Александр Иванович наслаждался возможностью гулять хоть на таком крошечном пятачке. Да и по сравнению с его камерой, не такой уж это был маленький участок. Одно обстоятельство угнетало фабриканта – на протяжении всей прогулки его не оставляло ощущение, что за ним пристально следят. Будто чьи-то внимательные глаза, не отрываясь ни на секунду, фиксировали все его движения. Коновалов остановился и осмотрелся. В прогулочном дворике никого больше не было – старший надзиратель ушёл внутрь, лишь молоденький красноармеец стоял, топая ногами и хлопая руками в тёплых варежках, пытаясь согреться. Винтовку он уже не держал – положил на лавку. Больше вокруг никого нет. В зарешеченных окнах Трубецкого бастиона тоже пустота, но всё же кто-то смотрит, смотрит оттуда. «Нервы шалят», – подумал узник и продолжил прогулку.

– Время закончилось, – надзиратель окликнул Коновалова.

«Неужели пятнадцать минут прошло? Как будто пять», – подумал тот.

Конвой повёл бывшего министра в камеру. Внутри тюрьмы ощущение чьей-то непрерывной слежки почему-то исчезло. Александра Ивановича вернули назад, забрали пальто, а взамен дали щётку, чтобы он убрал своё пристанище. Бывший министр, как мог, подмёл пол. Офицер охраны вернулся с обедом. Условия содержания вообще были не такими строгими, как полагалось бы. «Нападения на себя они не боятся – ну какие из нас бунтовщики? А вот, если кто-то вдруг себя жизни лишит, тоже плакать не станут», – сделал вывод фабрикант.

Обед был совсем плох. Дали только суп с чем-то отдалённо напоминающим солёный огурец, видимо, по мысли повара, это был рассольник. Ещё к горячему полагалось полфунта ржаного хлеба, а вот мяса в похлёбке узник не нашёл.

– Скажите, милостивый государь… – обратился Александр Иванович к офицеру, когда он вернулся со своим помощником за пустой посудой, а взамен снова принёс чайник кипятка, чай и сахар.

– Меня Фёдор Петрович зовут, – сказал тот и сделал знак солдатику уносить тарелку. Напарник нарочито медленно пошёл к двери, неплотно её прикрыл.

– Фёдор Петрович, – начал было Коновалов, но надзиратель украдкой приложил палец к губам и покосился на приоткрытую дверь, за которой не раздавались звуки шагов и бряцания посуды. Заключённый повторил уже чуть слышно: – Фёдор Петрович, нельзя ли получать нормальное питание? С этого я умру от голода. Я готов заплатить, когда мне деньги передадут.

– Я узнаю, Александр Иванович, но без денег, под обещания вы точно ничего не получите, – ответил офицер, развернулся и пошёл к выходу.

– Тогда хоть табаком угостите.

– Не курю-с, – унтер-офицер почесал голову. – Сейчас Павла пришлю – у него есть.

Спустя пятнадцать минут в камеру вошёл красноармеец. Вид у него теперь был важный. Павел не спеша достал кисет, обрывок газеты. Видимо, дома от мамки ещё получал за курение нагоняй, а тут мог угостить большого человека, министра – хоть и бывшего. Гордость распирала солдатика, ещё бы: богатей, мильонщик закурить просит, а он угощает. До конца жизни такое не забыть.

– Скручу и прикурю сам. Вообще-то не положено, так что не брезгуйте – строго сказал он.

– Сделайте милость, – перебил мальчишку Коновалов.

Красноармеец не спеша, с чувством насыпал щедрую щепоть табака на обрывок газеты, ловко разравнял, послюнявил языком краешек – заклеил.

– Держите, – протянул хорошую, богатую, какую-то особенную – навсегда запомнит – самокрутку узнику.

– Благодарю Вас, – буднично ответил он, – Папиросы мне передадут – непременно вас угощу.

– Есть у меня, вчера в табачной лавке хозяин отдал. Так сказать, за прошлые грехи с пролетариатом расплатился, – солидно ответил солдатик. – Баловство сплошное, крепости нет, сладковатые. Так, перед барышнями форсить только, а путём и не накуришься. Взял на всякий случай – угостить начальство или ещё кого важного.

Коновалов лишь недоумённо пожал плечами, вернулся к столику. С наслаждением затянулся и прихлебнул дегтярно-чёрный чай, чья крепость напрочь убивала любые оттенки аромата. Табак был ему под стать. И махорка, и чай были лишены всяческой изысканности, но от их ядрёности голова сразу закружилась. В воздухе повисли сизые клубы, в висках застучало. Александр Иванович вдруг усмехнулся. До чего же своеобразное у судьбы чувство юмора. Он оценил её замысел – умирать от чахотки он будет в тех же условиях, как и подавляющее большинство простых рабочих Российской Империи. Каморка для жилья, скудная пища, дешёвый чай и махорка. Отсутствует только ежедневный тяжёлый труд, чтобы можно было позволить себе даже эти крохи. И единственный выход – ранняя смерть от тяжёлой болезни или увечья. Хозяева над ним – вчерашние рабочие. Почему Господь решил показать всё это именно ему? Ведь у него на фабриках люди жили намного лучше. Он столько всего для них сделал! Впрочем, ответы на все свои вопросы он скоро получит – ждать не долго. Узника снова скрутил резкий приступ кашля. Отдышавшись, фабрикант с наслаждением отпил чаю. В камере потеплело – печь натопили. Оказывается, можно довольствоваться малым, и даже наслаждаться этим, когда ничего не болит. Удивительно всё-таки устроен человек!

Делать было решительно нечего. Ни книг, ни газет, никаких новостей с воли. День за окном был короток – в камере полумрак, быстро сменяющийся полной темнотой. Бесцельная ходьба утомляла. Мысли постоянно лезли и бередили душу так, что хоть лезь на стены. Вчера, когда только привели в тюрьму, хотелось куда-то бежать, что-то делать чтобы исправить положение – сказывалось огромное напряжение последних недель. Месяц назад он вернулся в состав Временного правительства, чтобы из Зимнего дворца отправиться в Петропавловскую крепость. Нельзя сказать, чтобы такой исход этого возвращения виделся совершенно неожиданным. Наоборот, он представлялся самым вероятным, просто по-другому Коновалов поступить не мог. Не позволяли ни честь, ни чувство долга. Александр Иванович обязан был идти до конца, пробовать бороться за свои убеждения, даже когда не было никакой надежды на успех. Столько лет фабрикант пытался реализовать идеи, которые, по его мнению, должны были преобразить Россию, помочь ей стать лучше. Не воспользоваться последним, пусть и совсем крохотным, шансом и бежать из разваливающейся страны, было бы предательством по отношению к себе. Спокойно жить после такого он бы не смог.

Так Александр Иванович вновь стал министром, оказался словно в центре охваченного со всех сторон пожаром доме. Официального правителя – Керенского – ненавидели, похоже, уже все вокруг. Ленина всего полгода назад, пожалуй, никто не воспринимал всерьёз. Ещё в июне его реплику о том, что партия большевиков готова полностью взять власть в стране в свои руки, подняли на смех. Теперь он набрал огромную силу. Сила эта была озлоблена, вооружена, организована и не считалась ни с чем вокруг. Коновалов пытался не дать пожару уничтожить Россию. Тушил его, решая наиболее злободневные вопросы. Разобравшись с одним, тотчас брался за следующий – ещё важнее. И так сутками напролёт. Когда он понял, что почти все вокруг тушить ничего и не думают, а ждут, кто выживет, когда здание окончательно рухнет – было уже слишком поздно. Погребено под обломками страны оказалось Временное правительство. Видимо, насовсем.

Самым тяжёлым испытанием стали мысли. Подпитываемые неизвестностью, они гонялись по кругу – одинаково безрадостные, тяжёлые. Ни в чём, что когда-то можно было назвать его жизнью, Коновалов не находил успокоения. Легче всего удалось справиться с политическим поражением. На всю эту возню, когда никто не старается найти наилучший компромисс, но каждый пытается удовлетворить свои амбиции, он насмотрелся вдоволь. Этого было не жаль. Как ни странно, и вероятность собственной смерти уже не так волновала. Переживал Александр Иванович за жену Жанну, оставшуюся в одиночестве посреди Петрограда, полного ненавидящих чужое богатство голодных людей. Он сидел в одиночке и ничем не мог помочь. Хуже этого бессилия, смешанного с тревогой за любимого человека, сложно себе что-то представить. Его терзал жгучий стыд перед людьми, оставленными на фабриках. Потеря работы, денег и будущего – теперь их новая реальность. Умом Александр Иванович понимал, что останься он в Костромской губернии, на своих предприятиях, вряд ли что-то бы глобально изменилось, но совесть не унималась. Всё, что строили его предки, начиная с прадеда, пошло прахом. Стыдно было и перед ними: дедом, мамой, отцом. В зловещей тишине полутёмной камеры от мыслей было не спрятаться. Они накатывали, словно волны в шторм – сильнее и сильнее, чернее и чернее. По щекам часто текли слёзы, солёные как морские брызги, на которые фабрикант даже не обращал внимания.

Относительно спокоен он был только за сына от первого брака и его мать. Сергей уже взрослый – восемнадцать лет. Надежда – бывшая супруга – из богатейшей купеческой династии. После их расставания, она с сыном довольно подолгу жила за пределами России. Недавно, кажется, вновь уехали в Париж, подальше от бедлама, царящего вокруг. Они ни в чём не нуждаются и в безопасности. Во всяком случае, в это очень хотелось верить. Слабое утешение, что надёжнее всех сейчас устроены люди, которые давно уже независимы от него, но всё-таки это лучше, чем совсем ничего. Итог жизненных усилий представлялся печальным, вчерашнее богатство и влияние растаяло, как дым. В настоящем остался лишь холод исцарапанных чьими-то надписями казённых стен, а впереди пустота.

В углу рядом с оконцем была приделана полочка с простой бумажной иконой. Образ Покрова Пресвятой Богородицы. В голове фабриканта сами собой выплывали слова молитв, навсегда усвоенных в детстве. Дед, Александр Петрович, крепко держался веры, пусть и по старому обряду, и внука воспитывал соответственно. В круговороте земных страстей с младенчества усвоенная религиозность осталась, по большей части, в поступках и характере Коновалова. Сейчас же вспомнилось всё остальное: молитвы, слова Евангелия, надежда на волю и милосердие Божие. Александр Иванович, как зачарованный, смотрел на образок, губы шептали: «Богородице Дево, радуйся. Благодатная Мария, Господь с тобою…». Он повторял опять и опять, чувствуя, как уходит с души тяжесть от невесёлых дум, как успокаивается сердце, ноющее от переживаний. «Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся?», – никогда прежде псалом царя Давида не был так близок и созвучен ему.

Немного успокоившись, Александр Иванович лежал на кровати и бесцельно глядел в потолок. Вынужденное безделье угнетало, но фабрикант усилием воли заставлял себя отвлекаться, вспоминая какого числа и в какой месяц произошло с ним то или иное радостное событие. Неожиданно помогло – в памяти воскресали все связанные с этим обстоятельства: погода, окружающая обстановка, эмоции, слова. Как будто, Коновалов заново переживал прошлое. Наступил вечер. Питание улучшилось. Фёдор Петрович, старший охранник из назначенных ещё Временным правительством, сказал, что может кормить Коновалова с их офицерского стола, но это будет стоить два с полтиной в день. Злого красноармейца с ним отчего то не было. Фабрикант заплатил за четыре дня вперёд, отдав все имеющиеся у него при себе деньги. Изысканностью офицерские блюда не отличались, но стало сытнее.

Фонарь над столом так и не загорался, хотя была половина восьмого. Фёдор Петрович на радостях от заработка дал ему газету «Правда», которую Александр Иванович собирался прочитать, когда включат электричество – в вечернем сумраке камеры он со своим зрением всё равно ничего разобрать не мог. «Правду» бывший министр не любил, но других газет не было. Появилась возможность хоть что-то узнать о происходящем в Петрограде. А тут света нет, хотя должны были включить полтора часа назад. В нетерпении он прошёлся по камере. Подумал поинтересоваться у стражников, когда включат, но не стал. Коновалов решил напиться, но вода из умывальника тоже не текла. Странно. Вновь еле-еле колыхнулась в глубине души надежда. Что если всеобщая стачка против большевиков началась? Или всё-таки войска подошли? Может избавление уже близко?

 

В камере было тихо, из коридора тоже не доносилось ни единого звука. Фабрикант сел к пустому столу и закрыл глаза. Невероятная тишина стояла вокруг, все звуки исчезли. Александр Иванович положил кисти рук на край стола и забарабанил пальцами по доскам. Глухая дробь бессмысленной какофонией нарушила царящее в его мире безмолвие. Тогда он стал просто чуть касаться стола, стремительно перебирая пальцами по клавишам воображаемого рояля, а в голове зазвучала музыка. Коновалов увлёкся, руки порхали вслед за играющей в памяти мелодией. Вернулось такое знакомое, но давно забытое чувство – вокруг всё исчезало, а душа летела по нотным знакам ввысь, резко падала и снова взмывала вверх, следуя за поворотами произведения.

Доиграв, фабрикант открыл глаза. Сердце колотилось, дыхание было прерывисто, по спине стекал пот. Коновалов встряхнул головой, огляделся вокруг. Электрический фонарь горел, разгоняя полумрак, вода тонкой струйкой текла в умывальник из плохо закрытого крана. Взглянув на брегет, Александр Иванович усмехнулся – музицировал он почти сорок минут. Когда-то врачи опасались за его здоровье и запрещали заниматься музыкой – юношей он был впечатлительным и запросто мог расплакаться, исполняя особенно тронувшее какие-то струны души произведение. Врачи ничего не понимали – играть музыку можно только так, отдаваясь всем своим существом без остатка. В противном случае, это какое-то ремесленничество, пусть и искусное. Великого музыканта отличает именно эта способность играть, полностью растворяясь в каждой ноте, каждом звуке. Ни инструмент, ни филигранная техника никогда не компенсируют механичности исполнения.

Выспаться вновь не удалось из-за душившего кашля. Ночью, когда стенка камеры, гревшаяся печкой окончательно остыла, стало так влажно, что одежда быстро отволгла. Накинутое тощенькое одеяло совсем не грело. Устав кашлять и дрожать от озноба Коновалов встал с противно скрипящей койки. Серость за окном стала посветлее, значит дело к утру. На часах почти восемь. Уже пахнувшая несвежая одежда вызывала омерзение, но снять и выкинуть её – обречь себя на замерзание. Коновалов ходил и ходил, взад и вперёд, сначала вновь вспоминая прошлое, а потом его мысли начали метаться от одного к другому. Снова пришло ощущение конца, усиленное предутренней питерской тоской. Потом появилось отчаянное упрямство, прежде проявлявшееся в самых тяжёлых обстоятельствах. Ни на секунду не прекращая движения, Александр Иванович вдруг понял, что немного согрелся. И жизнь опять заиграла надеждой. А потом он увидел свет, пробившийся в камеру. Тоненький лучик восходящего, тусклого северного солнца каким-то чудом нашёл дорогу внутрь сквозь свинцовые тучи, вечно висящие над городом, сквозь углы окружающих тюрьму знаний, сквозь толстенные, по сравнению с ним, прутья оконной решетки, робко влез внутрь и немного позолотил край типографической иконки. Фабрикант остановился и улыбнулся. Душа запела – вот он знак. Сегодня точно случится что-то хорошее. Господь не забыл его и приободрил. Он перекрестился и одновременно открылась дверь.

– Доброе утро, Александр Иванович, к вам гостья. Говорит, что пока вас не увидит – не уйдёт, так что завтрак позже дадим, – сказал Фёдор Петрович.

Коновалов кивнул и вышел в коридор. С офицером сегодня был не вчерашний злой мальчишка, а другой красноармеец, тоже молоденький, но смотрящий на фабриканта широко распахнутыми любопытными глазами, без злобы и презрения. Александр Иванович летел в комнату для свиданий, как на крыльях. Вошёл туда и замер. Жанна сидела за столом бледная и осунувшаяся, только глаза горели решимостью. Увидев мужа, она порывисто вскочила, и бросилась к нему, опрокинув стул. Коновалов крепко обнял жену, уткнулся в волосы, жадно вдыхая родной запах. Фёдор Петрович ушёл, а молоденький красноармеец, который был с ним, деликатно покашлял: «Я буду снаружи охранять», и вышел. Александр Иванович наконец оторвался от Жанны, они сели за столик, не выпуская из рук ладони друг друга. Коноваловы столько лет жили вместе, что слова были не нужны. За них говорили глаза и еле подрагивающие руки, которые супруги боялись отпустить – через них передавались тревога, любовь и нежность. Фабрикант хотел было что-то сказать, но супруга перебила его:

– Зря ты меня не послушал, любимый. Я же говорила, что Ленину нельзя верить. Он очень неприятный человек, к тому же рыжий. У рыжих нет души! Сколько я тебе это повторяла, а ты не верил…

Коновалов усмехнулся. Жанна была француженкой, когда-то она служила гувернанткой в имении купца Кокорева, соседнего с коноваловским в Костромской губернии. Она ничего не смыслила ни в политике, ни в экономике, зато как никто умела окружить его заботой и создать уют везде, куда бы они не приезжали хоть на день. С ней он чувствовал теплоту и покой, а ещё всегда веселился от её наивных, как ему казалось, неожиданных рассуждений обо всём вокруг.

– Я передавал деньги лично для него, ещё перед революцией. Надеюсь, он про это помнит. Память-то у рыжих есть?

– Я бы не рассчитывала на благодарность от этой шайки, – перебила его жена. – Когда всё началось, мы пытались пройти в Зимний дворец, но солдаты нас не пустили.

– Зачем? Это очень опасно. Больше так не делай!

– Меня охраняет Алексей Иванович – начальник нашей стражи, которая тебе полагалась, как министру. Когда всё началось, он хотел отпустить юнкеров, которые были при нашей квартире, по домам, а сам остался, только военную форму поменял на обычную одежду. Бедные мальчики-юнкера… Они издалека, им некуда идти, поэтому сейчас живут у нас. Я выделила им отдельную комнату и пообещала, что ты отблагодаришь их за верность. Так что у меня теперь личная гвардия, как у кардинала. С ними намного спокойнее. На улицу сейчас одной лучше не выходить.

– Вот и оставайся дома, – сказал Коновалов.

– Никак не могу, любимый. Я ждала известий о тебе, потом Алексей Иванович сказал, что вас заперли в крепость. Мы сразу пошли сюда, но нас не пустили. Вчера тут были только матросы, многие пьяные. Какой-то начальник сказал, что нужен пропуск из Смольного, от ленинских головорезов. Там что-то невообразимое. Кругом бандиты с пистолетами, пахнет как в…, – Жанна задумалась и не найдя подходящего слова сделала в воздухе замысловатую фигуру рукой. – Пропуск мне выдал какой-то прохвост. Представляешь, он не стесняясь пил коньяк прямо в кабинете. Я ему заплатила. Он так обрадовался, что вместе с пропуском дал мне советы, что тебе принести в первую очередь. Оказывается, его самого только что выпустили отсюда. Ты сидишь в тюрьме, а этот жулик хлещет коньяк! Ça me fait chier10! Вот вещи, постаралась собрать самое нужное. Алексей Иванович помог донести.

Рядом со столом стояла пара туго набитых вместительных дорожных сумок из добротной коричневой кожи. Раньше он брал их с собой, отправляясь в какую-нибудь короткую поездку.

– Спасибо, любимая, – ответил Коновалов.

– Ты выглядишь ужасно, – Жанна перебила его, эмоции, радостное возбуждение от того, что у неё всё получилось, и она смогла добиться встречи с мужем переполняли её. – Срочно переоденься, сними это! Я отдам прачке, тебе всё почистят.

10Грубое французское ругательство, можно перевести как «меня это бесит».
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36 
Рейтинг@Mail.ru