Litres Baner
За день до послезавтра

Сергей Анисимов
За день до послезавтра

Свободных мест в автобусе не было, хотя «часом пик» время назвать было сложно: те, кто хотел уехать в город, уехали в него утром, а до обратной волны было еще порядочно: на часах не было и двух. По какой-то причине они все поместились рядом: ближе к передней двери парень, в метре от него сам Николай с товарищем, а почти вплотную рядом с ними – деваха с выщипанными бровями. Ехали все молча, смолк даже Сергей, начавший было выкладывать свое собственное мнение о везучих «нарвцах». Автобус рычал и надрывался: лет ему, судя по всему, было немало – такие автобусы ходили по городу еще в те времена, когда школьники средних классов каждый день перед походом в школу гладили на табуретках красные галстуки.

– Эй, сколько там времени сейчас?

– Два пятьдесят.

– Угу. А не в курсе, чего он опоздал так?

– Нет, не в курсе…

– А что так грубо?

Николай старался не прислушиваться к неожиданно возникшей в нескольких метрах от него перепалке на пустом месте, хотя Сергей вполне заметно крутнул шеей, на всякий случай готовясь двигаться. Но зачем-то начавший прикапываться к соседу молодой мужик с рассеченной надвое правой бровью затих так же резко, как задал свой первый вопрос. На этом ссора закончилась, и следующие несколько минут были совершенно спокойными. Автобус останавливался едва ли не у каждого третьего столба, и иногда водителю приходилось достаточно долго ждать, чтобы суметь вновь вклиниться в продолжающий становиться все более плотным поток машин, идущих к городу. На одной из остановок на полпути к Питеру вышло сразу человека четыре, включая одну из сидящих бабок, и на освободившееся место, недолго думая, сел тот парень с остановки, на которого Николай так и не переставал тихонько поглядывать. Это тоже было странным: даже находясь в какой угодно ссоре, любой нормальный парень сначала все равно предложит сесть бывшей (или переходящей в состояние бывшей) подруге, и только когда она презрительно откажется – сядет сам. Но хотя пуповина чего-то связывающего этих двоих тянулась через весь дрожащий салон «Икаруса», как басовая струна, они даже не перемигнулись. «Паранойя, как обычно», – сказал доктор Ляхин сам себе, с неудовольствием посмотрев на отражение собственного вытянутого лица в затянутом коркой инея оконном стекле. Мимо тянулись последние перед городом хвойные леса, и черный фон превращал исцарапанную ногтями тонкую изморозь почти в зеркало.

Лицо вытянутое, простая вязаная шапка такого оттенка темно-синего цвета, что она казалась черной. На плечах – сильно поношенная куртка, причем не кожаная, а тканевая, с дюжиной «зацепок» там и сям. Усы, отпущенные в последние пару месяцев – больше из интереса, чем из экономии времени на бритье. Печать усталости, причем не физической, какой бы значимой она действительно ни была, а застарелой, глубоко въевшейся в кожу. Возраст, черт бы его побрал: когда тебе переваливает за тридцать с мелочью, лета начинаешь ждать уже где-то с октября. Хотя толку-то, что через какие-то месяцы снова лето: денег все равно нет. Здорово, правда? Врач с категорией, а нет даже своей машины, не говоря уже о квартире. Нет постоянной подруги – не говоря о невесте или жене. Не осталось почти никого из друзей, кроме этих, с которыми действительно хорошо. Зато есть паранойя, все более и более напрягающая его отношения с родителями и коллегами. Если бы не это последнее, он был бы наверняка похожим на тысячи людей своего возраста, – и возрастов, близких к последнему в обеих направлениях. Типаж, во всяком случае, был похож. А так…

Николай снова перевел внимательный взгляд с равнодушно раскачивающегося с рукой на поручне Сергея на щипаную девицу. Что неловко – плевать. Едущий из области в город молодой и хреново одетый мужик сроду не постеснялся бы раздеть случайную попутчицу глазами – а то и сказать что-нибудь. Да и вообще, стесняться кого-либо он перестал уже давно, даже себя. Жизнь научила.

Девица наконец-то фыркнула и отвернулась, и парень на «одиночном» сиденье в паре метров справа повел плечами, показывая, что он все видит. Или не показывая, а просто замерзнув – если не двигаться, то в такой куртке должно было быть здорово холодно. Бедным парень не выглядел, больно у него было холеное лицо. Но напряжение под четко зафиксированной маской уверенности читалось на нем сравнительно неплохо. Забавно…

Николай вздохнул и начал вновь смотреть в окно, стараясь отвлечься. В то, что в четырехмиллионном городе неофит вроде него способен вычислить шпиона, он не верил. В шпионов верил, а вот в их поимку бдительными гражданами – не слишком. Почти наверняка у парочки есть тысяча и одно объяснение для поведения, которое кажется странным ему. У нее ПМС, она обозвала своего парня козлом и прогнала на ночь на коврик в прихожей, и теперь вроде бы хочет извиниться, но не знает как… Они оба поспорили «на Ганди», то есть на сутки молчания, и стараются держаться подальше друг от друга, чтобы не подавиться и так-то едва сдерживаемым смехом. Они наркоманы, сейчас у них начинается абстиненция, и они едва контролируют себя, в ожидании возможности встретить у «Черной Речки» дежурного пушера… Ну, последнее совсем уж глупость, конечно, – на наркоманов эти ребята похожи были мало: в слишком уж они хорошей физической форме. Причем оба: в отношении парня можно было не сомневаться, что он рукопашник, девчонка же была слишком суховата в движениях для любого из видов спорта, в которых основное значение придается пластике. Значит, что-то на выносливость и терпение: лыжные полумарафоны, скажем. Или просто легкая атлетика на хорошем уровне.

Упражнение помогло: теперь вместо самоедства Николай начал посмеиваться. С полгода назад он пытался сдать в милицию человека, обозвавшего по-хамски ведущего себя билетера в идущем по проспекту Культуры трамвае достаточно редким в Петербурге словосочетанием «жорьа-баба»[3]. Тогда Николаю показалось, что провода, едва ли не гроздьями висящие вдоль распахнутой молнии легкой осенней куртки, надетой на крепком и чисто выбритом брюнете лет сорока, не оставляют ему времени на лишние размышления. Подав команду «ложись!», он с места прыгнул на южанина, сшибив его с ног и уже в падении заламывая ему обе руки выше лопаток. Кто-то из догадливых пассажиров помоложе сел орущему и вырывающемуся мужику на ноги, и вдвоем они держали его в скрученном состоянии до того момента, когда ворвавшийся в полностью очищенный салон трамвая наряд не зафиксировал его уже наручниками. Повезло, что помогший ему парень был не из «Юрков», а совершенно для Николая незнакомым – в противном случае можно было здорово вляпаться в успешное раскрытие очередного «нападения группы националистов… на почве расовой неприязни». Повезло, что мужик оказался в достаточной степени реалистом и не предъявил никаких претензий. Да, он был чеченец по национальности, да, на поясе у него помимо выведенного на гарнитуру сотового телефона висел еще и МР3-плеер, – его он слушал, проводя по полтора часа в день в общественном транспорте. Да, он действительно обозвал хамящую всем подряд мымру и сделал это на родном языке, чтобы не дать ей повода поднять скандал на следующую ступень. Но при всем при этом он был не террористом, а кандидатом медицинских наук, последние 10 лет работающим в областной больнице в Озерках, что было подтверждено как документами, так и необходимыми звонками. В итоге, кавказец даже сумел усмехнуться, когда Николай (уже успевший написать объяснительную в отношении того, что именно ему не понравилось и откуда он знает отдельные чеченские слова) деревянным голосом извинился. Стыдно «Доку» Ляхину не было, максимум – это неловко. Можно было догадаться, насколько был обижен на него доктор, получивший, условно говоря, по морде по пути домой с работы – и все это в городе, в котором он жил и честно трудился уже столько лет. И какими именно словами поносили его люди в вытянувшейся на сотню метров цепочке вставших трамваев. Пускай. Один из немногих реальных советов по специальности, которые Николаю оставил дед по матери, бывший сапер, было никогда не трогать подозрительно выглядящие клубки проводов и железа самому.

В милиции к Николаю больших претензий не было, но ему все же посоветовали реагировать в следующий раз чуточку поспокойнее. В средства массовой информации его фамилия не попала, к не виноватому ни в чем чеченцу – тоже, и он в итоге решил, что отделался легко. Что ж, такие или почти такие случаи происходили в городе, наверное, чаще, чем пару раз в месяц, а вспоминать окончившуюся «пшиком» историю сейчас иногда было уже почти весело. Что же касается «быть спокойнее», этот совет Николай воспринял с достаточной серьезностью. Тем более что его уже несколько раз при разных обстоятельствах давали ему безоговорочно уважаемые им люди: от родителей до Железного Винни. Тем не менее, к уколам ощущения опасности или вычленения из окружающего части происходящих событий как «чего-то странного» он старался относиться серьезно. Иногда ему казалось, что это помогает в работе: во всяком случае, в больнице его ценили именно как везучего диагноста. Иногда – что мешает. Классические болезни внутренних органов все равно попадались ему на пару порядков чаще, чем экзотика вроде генетической патологии, – ну так на то он и был не педиатр-неонатолог, а терапевт…

Наконец они добрались до «Черной речки». Резко дернувшись, автобус встал и зашипел, раскрывая все свои двери, – и тут же все начали выходить. Выйдя вместе с остальными, Николай на пару секунд задержался, стоя с рассеянным видом у заляпанного замерзшими брызгами грязно-желтого металлического бока заслуженного ветерана общественного транспорта.

– Hickboo![4] – резко произнес он в черную спину, когда парень вышел через ту же дверь, что и он. Тот дернулся в сторону, разворачиваясь с отработанным автоматизмом бойца, – и столкнулся с Николаем взглядом. Нервозность прыгала в черных зрачках незнакомца, как попугай в клетке, а обе кисти он выставил перед собой в машинальной позе готовности к бою в «верхнем ярусе».

 

– Semper fi?[5]

– Что?

Девушка в десятке метров впереди остановилась, развернувшись поперек потока спешащих к метро людей. Во-во, это и имелось в виду…

– Тебе надо чего-то?

Николай только пожал плечами. Было уже ясно, что из его интуиции в очередной раз ничего не вышло, – голос у парня был нормальным. Хотя лицо – все равно странным.

– Тогда свободен.

Чужак повернулся и пошел своей дорогой – слишком неторопливо, как Николаю показалось. Интересно, что где-то за мгновение до того, как он начал этот разворот, отвернулась и девушка тоже. Задержавшись на шаг или два, она позволила парню догнать себя, и дальше они пошли вместе. Что она произнесла какое-то слово – это он скорее почувствовал, чем услышал, – и все равно не разобрал, какое именно. Хотя по интонации – вроде бы русское. Ладно, хрен с ними…

Николай повернулся и обнаружил, что Сергей улыбается, как Чубайс при виде электролампочки.

– Опять?

Он только кивнул, все-таки чуточку пристыженный. Забавно, что Сергей все-таки сначала прикрыл его, встав именно так, как это требовалось по ситуации. И только после ее благополучного разрешения позволил себе поскалиться… Все же они сработались. Хорошо было и то, что он сначала действовал «в соответствии с обстановкой» и только потом начинал высказывать претензии или комментировать. Сам Николай давно научился поступать так же, и были люди, которые это ценили.

– Я их тоже заметил, но мне показалось, что они просто провинциалы. Знаешь, если в Питер приехать из какого-нибудь совсем далекого Большого Мухосранска-на-Каме, то лица будут именно такие. Я видел.

– Может, ты и прав, – кивнул Николай, которому предположение показалось достаточно реалистичным, но Сергей все-таки не выдержал и добавил:

– Вы, питерские, все такие. Сейчас даже в Москве меньше снобов стало, чем здесь. Подумай об этом и не злись ни на себя, ни на них. Они наверняка вообще не поняли, о чем ты спрашивал. Приняли за уколотого? – ага? Ну и расслабься!

Они остановились на развилке замешенных на замерзшей грязи дорожек.

– Ты пешком? Проветри голову, это бывает полезно. Да и выходной завтра, тоже отдохнешь.

– Как ты думаешь, сколько нам всем осталось? – спросил Николай вслух, вместо того чтобы оправдываться дальше или рассказывать про ожидающий его «выходной». Это все равно не помогло бы: только что произошедшее в любом случае охарактеризовало его перед парнем как полного идиота.

– Года полтора-два минимум, – твердо, не задумавшись ни на секунду, отозвался Сергей. – А то и больше: все три, при хорошем раскладе. Мобильные «Тополя» окончательно выводят к 2015-му: к этому году и нужно рис в погреба закладывать. Так что не перегори к этому времени. Пока, в общем. До вторника…

Они стукнули друг друга по рукам и разошлись: один в метро, другой в сторону Каменноостровского. Николай шел, глубоко задумавшись, даже не столько над последними словами товарища, сколько над их тоном. Тема готовящегося вторжения была в их разговорах далеко не новой, но все равно интересно, как четко парень поймал смысл его вопроса. Хотя если жить достаточно долго, то увидишь и не такое. В одном из стройотрядов Николаю пришлось нарваться на случай, который убил его наповал в отношении существования возможности считывания информации с окружающего как чего-то большего, чем просто теоретическая концепция. Они играли в «Зулуса» – классическую игру студентов всех специализаций и научных работников в отпуске: загадываешь про себя слово, сообщаешь, имеется в виду нечто собственное или нарицательное, и выдаешь первую букву. После этого тебе начинают наперебой задавать вопросы, подпадающие под схему «это то-то?» Если ты не способен ответить, то называешь вторую букву, и так до тех пор, пока слово не будет угадано. Выигравший становится тем, кто загадывает следующее. Хорошая игра, ее многие любят. И вот в тот раз, когда очередь дошла до него, Николай загадал давно задуманное «собственное на букву «К»». Он ожидал, что уж полчаса-то отгадывание экзотического имени займет точно. «Барон Пьер де Кубертен?» – небрежно спросил один из товарищей, навсегда убедив его в том, что к «проколам сути» нужно все-таки относиться с хотя бы минимальным уважением. Ни разу до этого странного эпизода ушедший позже куда-то в МАПО доктор таких способностей не проявлял. А что с ним стало дальше и не видит ли он людей насквозь, как, говорят, делал доктор Боткин, – об этом Николай уже не имел никакого представления. Их дороги разошлись настолько радикально, что, окончив институт с разницей в три года, они могли никогда и не встретиться. Отсюда оставалось мучиться сомнениями.

До дома Николай дошел в таком же, в общем-то, задумчивом настроении, в каком расстался с Сергеем. Именно эта самая задумчивость и сохранялась на его лице все то время, пока он с шумом раздевался в заставленной сохнущими сапогами прихожей. Родители тоже только-только откуда-то вернулись и теперь с явным неодобрением его разглядывали.

– Живой сегодня? – с непонятной интонацией в голосе спросила мама, когда он разогнулся и снял со стула сумку – тащить в ванную.

– В средней степени, – вынужден был признаться Николай, потому что то, как он морщился и нежно трогал себя за ногу, мама уже наверняка срисовала.

– И куда на этот раз?

– Первый раз в плечо со спины. Но издалека, нестрашно. И потом, в самом конце – в грудь и в ногу. Это уже лишнее было, конечно.

– А успехи?

– Да особо никаких, – был вынужден признаться он, с некоторым уже напряжением пытаясь понять, что родители собираются делать, начиная в очередной раз этот разговор. – Так, боевое сколачивание. С переменным, мягко говоря, успехом, – но полтора общих часа в активе, это всегда полезно…

– Для чего полезно?

– Да для спорта, для чего же еще.

Ответ был самую малость грубоват, – тем более, что ничего такого родители пока не спросили. Хотя явно и собирались. Николай попытался пройти в коридор со своей раскачивающейся на ремне сумкой, но это не сработало: отец небрежно остановил его жестом руки и спросил, как продвигается оформление соответствующих бумаг в отделении. Его можно было, конечно, понять. Начавший «поступать в аспирантуру» уже с полгода назад и полагаемый им явно неглупым сынуля не сделал пока ничего, выраженного в официальных документах. Ссылки на бюрократию, воспринимаемые сначала с полным сочувствием, действовать на отца переставали. Судя по всему, он уже понял, что должность больничного ординатора терапии в Покровской, бывшей имени Ленина клинике в Гавани есть то, на чем его сын застрял окончательно. То, какие резоны у того могут иметься для такого выбора, отец искренне не понимал – и не понял бы, даже ответь ему сын честно. На самом же деле Николай просто не верил, что проживет ближайшие четыре года.

– И что?

– В смысле, «что»?

В этот раз прямого ответа, способного развить скандал, не последовало, и таким случаем грех было не воспользоваться. Несмотря на разрекламированный дезодорант, от Николая несло потом, и душ был весьма кстати: уж против этого родители не возразили. Кроме того, 10 минут шумящей воды и оптимистичного марсианского уханья из ванной давали им некоторый шанс успокоиться. То, что это все-таки не сработало и что настроены они были серьезнее, чем он надеялся, Николай понял позже нужного, и вот это было худо. Спокойно прошел даже обед. Слава богу, сама терапевт, мама всегда положительно расценивала возможность дать сыну поесть без излишнего давления на нервы. А вот потом, вместо того, чтобы найти себе повод куда-нибудь уйти по неотложным делам, он зачем-то зашел к ним в комнату. Больно уж там было тихо.

– Спасибо, что заглянул.

Что ж, теперь оттенок в голосе отца определялся без труда. Сарказм. И еще неодобрение. Тоже не новость, конечно, но все равно паршиво для начала. Несколько вводных вопросов, – так, для разогрева. А потом настоящий:

– Ну скажи мне, Коль, – ну когда ты прекратишь вести себя, как… Как заклиненный на всем этом. Ну скажи нам, как ты представляешь себе свое будущее?

Николай вздохнул. Свое будущее он представлял вполне четко: как стоп-кадр из кинофильма. Но если бы он описал родителям то, что стояло перед его глазами, то специализированную по соответствующему профилю бригаду «скорой» они вызвали бы, наверное, сразу. Поэтому он предпочел соврать – и сделал это даже без большой борьбы с собой. Хоть какое-то, пусть и выстроенное на иллюзиях спокойствие родителей было ему важнее. Да и все равно, поверь они ему вдруг на все сто, оно будет относительным. А возможно – и недолгим.

– Работать буду, – произнес Николай вслух. – Работать, работать и работать. И учить языки, по мере сил. И автомат Калашникова, как положено делать реалисту. Извините уж меня за это.

– Колюня, ну ты же не то говоришь!

Мама прижала руки к груди, – лицо у нее было такое, что Николаю захотелось залезть куда-нибудь под темное одеяло и поплакать.

– Да знаю я, мама, что не то… – на этот раз уже совершенно честно сказал он. – Но что уж тут поделаешь. Работа – дело святое.

– Ты не понял?

– Да все я понял! Это вы не понимаете, потому как не хотите! И таких людей вокруг – девяносто девять процентов, вот что самое хреновое-то.

Он перевел дух, потому что звенящая в душе все последние месяцы струна натянулась до такой степени, что было ясно: держится она уже на самых последних волокнах. Порвется – конец.

– Знаете, как я чувствую себя? Как тот человек, который нахамил джинну, или молния в него попала, или что-то другое в этом роде, и его вышвырнуло в прошлое на 65, на 70 лет! Он на коленях стоит, умоляет окружающих: «Ну послушайте меня! Ну неужели вы не понимаете? Не видите очевидного?» Он кричит, да так, что у самого перепонки чуть не лопаются от боли. «В воскресенье! 22 июня! В 3.15 утра! Месяцы остались, недели, дни! Ну почему вы не слушаете?!» А люди пожимают плечами и проходят мимо по своим делам. Кто-то посмотрит как на сумасшедшего и уши заткнет, чтобы не так шумно было. А кто-то и сразу пинка отвешивает в костлявый зад, чтобы не кричал тут, не мешал наслаждаться летом и теплом. Вот это вы понимаете?

– Коленька…

Он все-таки не закричал сам, а проговорил все это более-менее ровным голосом и даже с каким-то минимальным оттенком чувства юмора. И вовремя остановился – вот что было удачным. Мнение родителей о том, что Россия может быть исключительно обузой для любого захватчика, а следовательно, армию можно сократить за ненадобностью… это мнение разделяло подавляющее большинство ее населения. Включая генералитет. Флот и ВВС, всего 20 лет назад бывшие в числе сильнейших в мире, уже практически прекратили свое существование в качестве реальной силы. Да, последние ракетоносные субмарины в «Беломорском Бастионе» и последние «Белые Лебеди» под Энгельсом еще могли запустить во врага некоторое количество апокалиптических по последствиям их применения дур. Но у Николая и тех немногих людей, кто разделял большую часть его опасений, имелись серьезные сомнения в том, что они будут запущены, если возникнет такая необходимость. В политическую волю правительства, высшего генералитета и даже самого гаранта Конституции он верил с трудом. Кощунство, правда? А что поделаешь…

– Мы вчера смотрели новости вместе вроде бы. Никаких вражеских полчищ у наших границ не демонстрировалось.

Шутка была вымученная, но хорошо, что отец сумел выговорить хотя бы это. Это было хорошим показателем в отношении того, что с Николаем еще видят смысл разговаривать. Впрочем, на родителей в этом можно было, наверное, положиться всегда.

– И минут десять показывали этого зануду Сердюкова в обнимку с очередной бутылкой шампанского. Корвет, как там его… Это не аргумент?

– Пап, – позвал Николай. – Ну ты представь себе, как на подступах к Смоленску или нашей Гатчине министр Сердюков, бывший завсекцией «Мебель» магазина Ленторга «Мебель-Паркет», ведет в бой танковые армии или дивизии народного ополчения? Да он их поведет, размахивая таким огромным белым флагом, что за ним не будет видно пыли клубами! «К 2014 году спущенный на воду корвет будет введен в состав флота. А к 2016–2018 годам в России будет заложен новый авианосец!» Усраться можно от этого потрясающего факта, извините меня, пожалуйста! Ты можешь себе представить, что скажет уже давно ушедший заведовать Внешторгбанком или каким-нибудь Мега-Лукойлом Сердюков или его предшественник Иванов, когда в 2018 году у них спросят: «А где тот авианосец, о котором вы с 2010 по 2013-й так часто говорили?» Да они на тебя посмотрят именно так, как ты, извини меня, пожалуйста, еще раз, на меня сейчас смотришь! И совершенно понятно почему – об этом еще Соловьев писал. И не который историк, а который знаток Средней Азии. «Или эмир за это время умрет, или ишак, или я». За столько лет, сколько осталось до 2016-го и особенно 2018-го, три четверти населения забудут, что они это говорили, потому что у них будет полно других проблем. А оставшейся четверти они смогут ответить что-нибудь глубокомысленное про объективные причины. Что, не так, по-твоему?

 

И опять Николай мысленно поблагодарил себя за то, что сумел остановиться в последнюю секунду. Общаться на тему того, что Иванов – враг народа, а бывший торговец диванами и сервантами Сердюков – ходячий плевок в лицо армии, он мог долго, но это требовало именно общения. А родители «закрывались»: уж это-то он увидеть сумел. Жаль, конечно… Хотя и «жаль» – тоже неверное слово. Это было больно, как, наверное, было бы больно тому самому человеку, про которого он рассказал в качестве примера. Понятно, в 41-м он орал бы недолго: отправили бы его куда положено и спросили, от кого это он такого наслушался и зачем провоцирует и так-то нервный народ. Потому что все понимали и сами. А сейчас, семь десятков лет спустя, не понимают. Или делают вид – причем так успешно, что обманывают всех окружающих и внутри страны, и за ее пределами.

Продолжая ту же вводную и доводя ее совсем уж до абсурда, можно было расписать красками дикую в своем сюрреализме картину того, как в 1941 году, пусть даже в самом его начале, какой-нибудь нарком в отутюженном костюме гордо докладывает с трибуны о том, что «за последний год мы приняли на вооружение 30 единиц новой техники». И продолжает разглагольствовать перед в удивлении внимающими слушателями в том духе, что «среди них – один экземпляр новейшего, не имеющего аналогов высотного истребителя МиГ-3 и два революционных, несомненно лучших в мире танка Т-34. Кроме того, пять истребителей И-16 тип 18 прошли глубокую модернизацию, что позволило значительно повысить их боевые возможности. Обращая самое пристальное, серьезное внимание на укрепление обороноспособности страны, в этом году мы выделили средства на достройку двух заложенных в 1932 году торпедных катеров типа Г-5, а к 1943 году в строй войдут сразу четыре таких катера, что позволит нам окончательно сформировать сбалансированный флот…» Тьфу, гадость! Что было бы с наркомом после такой речи? Угадайте с одного раза… А что происходит, когда это с высокой трибуны произносит министр обороны Российской Федерации? Все аплодируют…

Все это он продумал за секунду.

– Все так, – подтвердил отец, внимательно Николая разглядывая. У того даже возникло ощущение, что, проговаривая все это про себя, он ответил на тот самый, последний вопрос, который не был задан вслух, но это была, конечно, иллюзия. – Только зачем, по-твоему, он нам нужен, этот авианосец? Даже просто как пример?

– Ну, один будет, конечно, практически бесполезен – тут ты полностью прав. А столько, сколько нужно, то есть по три на Северный и Тихоокеанский театры, – этого мы никогда уже не вытянем, пусть нефть хоть по 200 зеленых за бочку стоить начнет. Да только когда создаются условия, что цена за баррель нефти переваливает за сотню, а авианосцев так и нет ни одного, – для такого уже свой собственный термин есть. Называется «предпосылки». Угадайте, к чему.

– Коля, ну ты опять за свое.

Отец хмыкнул и кивнул за окно.

– Ну какая оккупация? Какие захватчики? В Норильске в позатом году 62 ниже нуля было! В Москве – 52! В Питере – 42! Любые захватчики, кроме каких-нибудь эскимосов, вымерзнут еще на границе! Штабелями!

Посмеялись они все же все вместе, и это чуточку разрядило напряжение: Николай даже счел на секунду, что сегодняшнее обострение родительской любви и заботы еще можно будет попытаться хоть в какой-то степени обратить в шутку. Если продолжать говорить меньше, чем думаешь. И не кричать.

– Ты же путешествовал: и не на так уж и много поменьше нас. И на Байкале был, и в Эвенкии, и в Оренбуржье. Ты видел, какие там просторы? По 100 километров от одного дома до другого бывает! Наполеон был полный кретин! А Гитлер – безумный идиот! Лезть в Россию, не имея людского ресурса, как у современных Китая, Индии и Нигерии с Эфиопией вместе взятых, просто бес-по-лез-но. Ну даже с чисто военной точки зрения, если уж тебе так хочется. Если оставлять даже просто в каждом райцентре России по сколь угодно малому гарнизону, то… Да четверть населения страны живет в местах, где и паровоз-то не все видели! Кому нужно завоевывать их? Как?

– Сильный аргумент, пап. Хочешь антитезис? Чингисхан.

Ляхин-старший поперхнулся и несколько секунд молчал, переваривая информацию.

– Да, – нехотя признал он. – Чингисхан – это, конечно, да. Сейчас что-то больно модно стало рассказывать, что ига на самом деле не было. Но что Чингисхан тогдашнюю Русь на четвереньки поставил целиком и полностью без мощеных дорог и мототранспорта – этого пока никто не отрицал. Не нас одних, конечно.

– Конечно, – тут же согласился Николай, с удовлетворением поймав взгляд мамы. Мама понемногу успокаивалась: академический спор был настолько нормальным по атмосфере, что она наверняка уже чуть-чуть забыла, с чего он начался.

– И нас, и китайцев, и тех европейцев, до которых успели добраться Субудай с Батыем. А что касается ига – ну так через 850 лет после его окончания можно с совершенно чистым взором рассказывать школьникам, что никакого ига не было, а на самом деле была сплошная демократизация и борьба за права человека.

– И за что это ты так демократию не любишь – вот этого я не могу понять.

Теперь мама вздохнула снова, и надежда на то, что отделаться удастся легко, тут же исчезла.

– Демократию я люблю. Теоретически. Жаль, что никогда ее не видел. А было бы здорово – ходишь такой загорелый, круглый год в белом хитоне, рядом Аристотель о чем-то философствует, Пифагор молодого Архимеда клепсидрой по голове стучит, чтобы лучше учился. А вокруг сплошняком спартанцы, сувлаки, амфоры, оливки, гоплиты и крайне легко одетые гетеры. Красота!

– Ну почему ты такая язва? Ну ты же был в Америке? За что ты ее ненавидишь-то так?

– Да вы что? Слово-то какое… Неверное…

Николай пожевал губами, подбирая такое слово, которое подошло бы точнее.

– Не ненавижу, конечно, а… Ну, боюсь, наверное, что ли… Как раз потому, что видел. А от этого страха и все остальное. Что же касается демократии этой расчудесной – так ее нигде нет…

– Ну да как же это нет?

– Да так, – против своей воли он все-таки пожал плечами. – Слово «демократия» в наши дни – это бренд. Трэйдмарк. Торговая марка. Существует сверхдержава, мощь которой позволяет ей эту торговую марку присваивать кому-то или, наоборот, отбирать. Если какая-то другая страна немедленно и абсолютно точно делает все, что ей приказывают правообладатели бренда – это страна демократическая. Если не хватает любого из этих двух параметров: то есть она все выполняет быстро, но неохотно, или наоборот – то это страна, в которой демократия находится под угрозой. А если она по каким-то причинам не хочет делать того, чего требует от нее прогрессивное мировое сообщество в лице своих наиболее демократичных представителей, – так, значит, это кровавый тоталитарный режим, преступления которого против человечности скоро переполнят чашу терпения многострадальной оппозиции. Или сразу НАТО. Примеры нужны?

– Знаешь, на что это было похоже, когда ты говорил?

– Конечно, знаю.

Он кивнул, не сомневаясь, что угадал точно.

– На нашу собственную пропаганду тех времен, когда молоко стоило 30 копеек и 15 тебе отдавали, когда возвращаешь бутылку. А на брандмауэре дома на углу от Сытного рынка висел здоровенный такой портрет Брежнева, к которому регулярно пририсовывали новую звездочку. Я помню, не беспокойтесь. Я это специально.

– Коля, – отец встал со своего места на диване и неподвижно застыл, то ли в нерешительности, то ли из последних сил сдерживаясь. – Ну ты же сам сказал, что помнишь. Ну что, тебе было бы легче, если бы все было, как тогда? Мама 110 рублей получала, я 125. Мы жили вчетвером в 12-метровой комнатушке в коммуналке, с окнами на помойку. Кухня в ней была покрашена синей масляной краской, туалет – зеленой, а питались мы макаронами и картошкой с селедкой, ну? А когда я, уже кандидат технических наук, вернулся с особо удачной шабашки по казахским кошарам и мама повезла тебя со старшей в Венгрию по профсоюзной путевке, – ты не помнишь, может? Ее вызывали на заседание ЖЭКа, на котором старые пердуны требовали от нее знаний о том, как зовут председателя Венгерской Компартии, сколько Венгрия добывает в год железной руды и каков объем ее ежегодного товарообмена с Советским Союзом.

3Старая карга, ведьма (нохчи).
4Внимание, опасность! (англ.). – сленговое выражение, употребляющееся в США со времен Первой мировой войны.
5Сокращение от Semper fidelis, «всегда верен» (лат.) – девиз Корпуса морской пехоты США. Обычно произносится как «Semper fi, motherfucker!»
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37 
Рейтинг@Mail.ru