Сергей Журавлёв Там, где много всякой синевы

Там, где много всякой синевы

Сергей Журавлёв

Они выросли под песни «Битлз» и Высоцкого, с цитатами из «Семнадцати мгновений весны» и «Кавказской пленницы», с верой в дружбу, горы и силу искусства. Главный герой, Роман, — в прошлом — военный альпинист, пытается найти себя в новом, странном и тревожном мире «восстановления» — после срывов и утрат. А вокруг него — настоящий хор голосов: гениальный и невыносимый Далёков — «Лермонтов спорта», язвительная Волкова, «инопланетная» Абрам с её «сомнамбулическими приступами» домашних лекций, практичная скрипачка Полина, вундеркинд физики Глеб и бесшабашный афганец Митяй, а в придачу к ним — целый московский институт и альпклуб при нем. Это книга о том, как остаться человеком, когда рушатся все прежние опоры, и о том, что единственная возможная форма сопротивления — это помнить, дружить, любить и иронизировать до самого конца. Книга не идеализирует прошлое, а бережно хранит его как источник смысла.

Глава 1. Великий Далёков из шестой полубочки

Я давно заметил, что некоторые люди ближе к ангелам, чем к нам, простым смертным. Я даже не говорю всех этих гуманоидов, вроде Леонардо да Винчи, который, мало того, что рисовал, как Бог играл на музыкальных инструментах собственного изобретения, как Орфей, мало того, что прилетел с другой планеты, мало того, что притащил на Землю все эти инопланетными штучки, так еще слыл среди современников идеалом мужской красоты, был ростом с хорошего волейболиста и гнул подковы, как калачи.

Но взять хотя бы моего друга Шуру Далёкова. Не бог весть какой Алехандро, но я никогда не мог заметить, как этот ниндзя волейбола появляется на площадке в "Алуште". Нет его, и вдруг — гам, тарарам, восторженные междометия, и он уже стоит среди нас и протирает очки с резинкой от трусов, придирчиво и, кривясь, смотрит на свет: чисто ли вытер? Потом прячет платок в задний карман рейтуз, одевает очки и давай растирать ноги. Меня всегда странно тревожило это зрелище — как он делает себе массаж. Слишком быстро, энергично, профессионально. (Будто не себе — своему телу). Как реаниматор массирует сердце. И я думаю: так, наверное, и должен массировать себя профессиональный массажист. Странное, смутное зрелище.

И всегда так было: очередь, не очередь, его тут же пускают и в нападение, на первую линию, в четвертый номер. Точно подчеркивая: да, игра на вылет, но Великий Далёков из шестой полубочки — это зрелище, это удовольствие для всех.

И вот начинается. Он стоит, размахивает руками, разминает ступни, приседает, подпрыгивает, мается, как скаковой жеребец на старте. Мяч уже летит с подачи, а он все размахивает руками. Доразогревается. И вот мяч принят, мяч уже над головой распасующего. В эту секунду, я как никогда уверен: нет, великий Далёков — не совсем человек. Он напрягся как пума. Поправляет последний раз очки. Близоруко и отвратительно морщится. Он страшно близорук. Словно это еще пробная модель, временное тело, еще более временное и необязательное, чем среднестатистический хомосапиенс. И вот мяч приняли, второй номер дает подачу, и, конечно же, на него.

Дальше всегда происходило то, что ни мне, ни даже нашему физику-теоретику Глебу Сердитому, никогда было не понять. Как бы отвратительно ни был подан мяч, Великий Далёков успевал оказаться именно в этом месте и чуть ли не по пояс над сеткой. Нет, конечно, он при своем среднем росте редко выпрыгивал выше, чем по грудь, но впечатление было такое — он весь туда сейчас перевалится. Как он добежал, как прыгнул? Замечаешь лишь, что перед прыжком он низко и винтообразно приседает, словно ввинчивается в землю, и вот он уже не выпрыгивает, не летит — он висит в воздухе, и всем корпусом изгибается назад и влево, кажется, касается земли позади себя, его рука описывает круг, оставляя в глазах след, как от пропеллера. А сам он, сгибаясь пополам вперед и вправо навалившись пупком на трос, выстреливает мяч, и тут же его рука, словно в диснеевском мультфильме, вытягивается метров на десять и дотрагивается до земли в том самом месте на стороне противника, куда мяч в тот же миг грохает с жутким пушечным звуком.

Таких звуков вообще не бывает в волейболе, да еще на открытой площадке. Они рождаются и начинают грохотать с появлением на площадке Великого Далёкова. Белый след в воздухе — и гулкий грохот на стороне противника. Как бы низко, над самым тросом не висел мяч, какой бы блок ни маячил перед ним, происходило всегда одно и то же. Блок и Далёков не встречались в пространстве и времени, хотя я видел отчетливо, как его, казалось, уже загородили — мухе не пролететь. Нет, эта мельница взлетала в воздух, и тут же грохотал удар на стороне противника.

Для меня, как человека, чье детство, отрочество и юность прошли под заком дворового волейбола в Болшево, это было что-то абсолютно непостижимое. Сколько я не смотрел, я не мог понять этого фокуса. Иногда мяч катился по тросу, как шаровая молния по проводам, по растяжке палатки в горах, или был уже казалось в руках противника, недосягаем для нас, и, если эта летающая мельница, отступив перед очевидностью, то есть силой, над которой не властна даже его магия, не перегибалась пополам над тросом, то и тут: по тигриному подкравшись, обрушивалась одной кистью, сверху, и мяч все равно падал вертикально вниз, будто его выстрелили из катапульты, я не мог понять, как не вертел эту проблему со всех сторон.

Мне даже казалось, в этом есть что-то сугубо университетское, нужно было иметь, например, отца с тремя высшими образованиями и мать, профессора кафедры программирования в МЭИ, чтобы твоя расхлябанная кисть работала, как настоящая клюшка для гольфа.

Как правило, Великий Далёков считал ниже своего достоинства обмануть блок — банально перебросить мяч за спину. В крайнем случае пробьет блок насквозь. И я долго не понимал, почему никто не может закрыть его, остановить его, пока однажды сам не закрыл ему все ходы выходы. Он ударил прямо в руки, и меня просто отшвырнуло назад. Я даже успел подумать: и не удивительно, ведь я вишу в воздухе, без опоры. Он был не выше меня и вряд ли сильнее, но он вкладывал в удар абсолютно все, и все это обрушилось на меня: его позвоночник, его копчик, поясница, руки, плечи, ноги, кисть. Ладони у меня обожгло, а руки вывернуло назад так, словно я пытался остановить электричку.

Когда мяч был не у него, и дела шли плохо, он или немилосердно матерился, или то и дело вопил вверх, но время от времени, он извинялся своим профессорским тоном, просил сделать паузу, и вытащив из рейтуз платок, торопливо, но тщательно протирал очки. Мало кто мог так вот запросто остановить игру и несколько секунд при гробовой тишине протирать очки. Но стоило Великому Далёкову попасть в аут. И что тут начиналось! И обмани! И не лупи со всей дури, Шура! И перебрось! А он все лупил и лупил, и чем больше ему улюлюкали с обеих сторон площадки, тем больше он мазал. И поскольку он считал ниже своего достоинства обмануть блок, команда проигрывала игру.

Но, в любом случае, это было Зрелище. И не просто зрелище, все вокруг него начинали играть на порядок лучше. Кто не бил обычно, начинал бить, кто бил плохо, бил красиво. А я выкидывал такие фортели, что сам Великий Далёков охал что-нибудь одобрительное. Молодчик! — буркнет, бывало, своей московской скороговорочкой. Есть у него такое дурацкое словечко. А я и сам не понимал, как это у меня получалось: в тот день, когда я видел его игру, я мог бы повторить любое его движение, а, забивая безнадежный мяч, я часто не понимал, какая сила помогла мне успеть.

Разумеется, в стране с разваленными альпклубами и с разрушенной системой спасработ, если и могла кому прийти в голову идея "зимнего льда» — так это Далёкову. Зимнего льда, на котором невозможно остановиться. Зимнего льда соло. То есть — в полной автономии — "альпийском стиле", практически без использования верёвок, с подходом на лыжах.

Глава 2. Борман

— Юрий Аделунг....

Я заставив себя сфокусироваться на многоголовой гидре зрительного зала. Много лиц, много знакомых лиц. Я почти успокоился.

— Мы с тобой давно уже не те. Исполняет квартет «Алушта». Солист — Шура Далёков. Он же — Великий Далёков из 6-й полубочки. Он же Человек с неформальным прозвищем "Файв".

Девушки были в двусмысленных длинных футболках. Абрам вышла с бубном, Полина — со скрипкой, Волкова — с гитарой. Взъерошенный солист, понятно, был без инструмента. Видавшие виды плавки, на носу — древние очки в роговой оправе. В те далекие времена Великий Далёков разительно напоминал Шурика из "Кавказской пленницы".

По залу пробежал легкий ропот. Впрочем, очень даже не легкий. Позже я ненавидел ходить с ним по студгородку — он останавливался перекинуться «парой слов», буквально с каждым встречным-поперечным. Одно время меня это бесило, но по зрелом размышлении я понял, что к такими, как Далёков, нельзя подходить с общим аршином. К тому же своего пика они достигают, как ни странно, в институте. Пика во всем — в спорте, в любви, в дружбе, в общении, в чувстве жизни, в счастье.

Социальная реальность, работа, семья — для них это, как жизнь после смерти. Как сказал Макс Онипченко, «работа — как страшный сон», хотя это относилось, скорей, к работе Макса преподавателем. Позже Макс стоял у истоков МЧС. Один из его, можно сказать, воспитанников десять лет был начальником знаменитого «Центроспаса», а его заместитель и брат-близнец — стал Героем России. Это не значит, что первый брат не заслужил этого звания. Просто на родных братьев дают только одного Героя.

— Шура, ты будешь петь? — крикнули из зала.

— Ну, как не запеть в молодежной стране? — Далёков развёл руками и с тем бесконечным чувством, с каким он читал только Пастернака, продекламировал финал песни Семакова «Если б я был гитарой».

Будь я самим собою,

Спел бы я, а затем

Я бы сгорел в запое

Честно и без затей.

В зале заорали, зааплодировали, и, девушки, словно спеша отработать аплодисменты, тут же запели, пританцовывая бедрами и играя на своих инструментах. Получалось у них неплохо, особенно у Волковой — с первого класса со сцены было не выгнать.

Я смотрел на них и думал, что трио все-таки мне удалось собрать на славу!

Волкова — первая катастрофа моей жизни.

Полина — действующая невеста.

Абрам, Маша Абрамова, — Прекрасная дама. Одним словом, невеста великого Далёкова.

Просто "Троица" Рублёва! А текст какой! Юрий Аделунг! Наследственный альпинист. В конце 80-х он нелепо (как, впрочем, многие, тот же великий Бэл, раздавленный посреди Петербурга на своей Волге финским дальнобойщиком) разобьется, упав с московской крыши во время коммерческой уборки снега. Уже появились такие фирмы.

«Мы с тобой давно уже не те,

Мы не живем делами грешными,

Спим в тепле, не верим темноте,

А шпаги на стену повешены».

Далёков, согласно сценарию, лишь поправлял очки, глядя вдаль и пытаясь разглядеть там Кавказскую Пленницу. Согласно тому же сценарию, я должен был, как баскетбольный тренер, жестами и мимикой подбадривать квартет, но меня буквально засосало за кулисы, словно там была самая настоящая Черная дыра. Так и поверишь во всякие легенды.

В закулисье, точнее, в пространстве, огороженном ширмами, вот уж минут десять, как заседал, другого слова не подберешь, на единственном стуле довольно грузный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, известный большинству населения СССР, как «Борман» из «Семнадцати мгновений весны».

Рядом с ним крутились два Серёги — культорги «Алушты».

Серёга-1 был «в образе»: фартук горничной, сделанный из кружевной белой скатерти, на шее — гирлянда дешевых бус, на голове — белый парик с двумя толстыми косами и заячьими ушами, глаза подведены. Вскоре он прославится как один из главных создателей телепередачи «Веселые ребята», и честно говоря, я не встречал в своей жизни более артистичного человека. К сожалению, он совсем уйдёт в классическую музыку.

Серёга-2 тоже был в образе. В образе персидского воина, видимо, ускользнувшего от 300-сот спартанцев. Подрисованные бородка, усы, брови, вытянутые глаза, на животе — маленький круглый доспех из метательной пластиковой тарелки. В правом ухе — серьга. В 85-м он перепоёт на русском хиты группы Bad Boys Blue и Модерн Токинг, за что попадёт в «чёрный список» московской рок-лаборатории Министерства культуры СССР, а когда переменится ветер, станет главным диск-жокеем СССР.

— Да я вырос за кулисами! — сказал Серёга-1.

— Вот черт! — нахмурился Борман. — А меня шпана воспитывала!

— Так-то ж какое было время! — сказал Серёга с серьгой.

— Я гитарой не сильно владею и с ладами порой не в ладах: обучался у местных злодеев в тополиных московских дворах. Соврал конечно! На гитаре меня учил Юрка Ряшенцев — моя мать и первая учительница!

— Ряшенцев? "Пора-пора-порадуемся на своём веку"?

— И "Есть в графском парке черный пруд". Только вот так и не напечатал меня в "Юности" подлец!

— Юрьосич, — осклабившись вдруг и почти прося, сказал Серега-1. — Двенадцать строк... маловато... хотя бы еще четыре... Какая-то недосказанность... Просится...

— А вы всё повторите сначала, — предложил Серёга с серьгой, пританцовывая бедрами.

Борман посмотрел на него с добродушной улыбкой, потом на Серегу-1 и вдруг из добродушного медвежонка оборотился в самого настоящего партайгеноссе Бормана.

— Так, Сережа... отчеканил он низким, начальственно-небрежным тоном (точно обращался к какому-нибудь Мюллеру) и брезгливо пояснил. — Твоё дело это — "до-о-о", "ре-е-е", «ми-и-и».

Между тем, наши уже

— Мы с тобой не те уже совсем, — горланили наши третий куплет, — И все дороги нам заказаны...

Далёков продолжал упорно молчать — постоянство признак мастерства.

Подошёл момент последнего куплета.

— Море ждет, а мы совсем не там! Такую жизнь пошлем мы к лешему!

— Боцман!!! — крикнула Волкова со своим деревенским прононсом.

Далёков, наконец, чуть улыбнулся, впрочем, с ехидцей, затем широко и с удовольствием сделал шаг вперед и что есть мочи рявкнул:

— ЯЯЯ!!!

— Ты будешь капитан! Наденем шпаги потускневшие…

— Далёков, ай лав ю! — крикнул из зала Саит.

В зале смеялись и хлопали. Скрипка Полины захлебывалась в еврейском проигрыше.

— Неслабо исполняет! — сказал Борман.

Серёга-1 поднял бровь и посмотрел на мэтра своим тем своим знаменитым саркастически-мечтательным взглядом, каким и должен смотреть человек, который закончил консерваторию по классу композиции. А кроме того — Хоровое училище при Ленинградской капелле имени М. И. Глинки, Московскую детскую музыкальную школу имени И. О. Дунаевского (фортепиано и композиция) и Музыкальное училище при Московской государственной консерватории.

Второй Серёга тоже что-то буркнул, он, хотя и закончил только музыкалку, но зато по классу скрипки.

Под несмолкающие крики и аплодисменты на сцену вышел Серега-1. В руках у него была папка. Заячьи уши подрагивали. Вслед за ним, сильно сутулясь, Борман с гитарой. Зал взорвался. Борман поклонился. Даже кланяясь, он смеялся.

— У меня тоже нет слов… — сказал Серега-1. — Поэтому просто выражу радость, по поводу того, что мы видим Юриосича…

— Живым... — сказал Борман и опять засмеялся. — Последнее время я начинаю свои концерты примерно таким конферансом: (голосом Бормана) "В первом отделении будут исполнены песни, написанные ДО инфаркта... а во втором — ПОСЛЕ".

Пока Борман вместе с залом закатывался над собственной шуткой, Серега-1 открыл свою папку и поднял руку. Овации и выкрики сразу же поутихли. Что значит, профессиональный дирижёр!

— Из воспоминаний Мартина Бормана-младшего — сына «наци номер два», заместителя Гитлера Мартина Бормана! — прочитал Серёга-1 твердым баритоном и вдруг по-женски осклабился, и метнул в зал кокетливый взгляд. — Сестра мне рассказывала, что лет десять назад в Берлине она случайно увидела по кабельному ТВ один советский сериал, он был черно-белый. Вот там, говорила она, актер, игравший Бормана, был просто вылитый отец!

Борман подошёл к микрофону.

— Как говорил все тот же персонаж, — сказал он смеющимся жужжащим баритоном. — все это детали. Теперь о главном! В отличие от киноролей… — он опять засмеялся. — почти все мои песни достаточно документальны… потому что я так устроен: не могу писать ни о том, чего я не видел, ни о том, чего я не знаю, ни о том, во что не верю. Песня, с которой я хочу начать, была написана на Кавказе, в хижине «Алибек». Я туда попал впервые в 1960 году в компании физиков наших замечательных… Нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм, Дмитрий Иванович Блохинцев, физик тоже замечательный, ну и несколько таких шаромыг, вроде меня…

Серёга-1 покачал заячьей головой в белом парике, сказал с чувством «Отец!» и с достоинством удалился.

Мы сели на пустые места на первом ряду. Борман все еще что-то рассказывал своим смеющимся голоском добродушного толстяка, хотя его грузность была обманчива. Я знал, что только гипертония мешала ему ходить в горы наравне с его командой — командой Московского «Спартака», а на горных же лыжах он катался, как профессионал, и даже в марте 84-го, в свой последний сезон, за день преодолевал до шести сложных спусков длиной по три километра. Словно надеялся заговорить смерть.

— Мы подходили к хижине в темноте. Навстречу нам вышла женщина, как сейчас помню, Алла Веретенникова, и голосом врача спросила: «Товарищи! Есть ли среди подошедших люди с техническим образованием?» Как потом выяснилось, в хижине сломался движок — Л-3. Ну, мы, естественно, подталкивая вперед обоих академиков, залезли все в палатку, где стоял сломанный генератор. Осветили его фонариками, и нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовой, надо сказать, тишине долгое время рассматривал то, что было перед ним. Потом, обращаясь к Блохинцеву, он сказал: «Дмитрий Иванович, а ведь это же — двигатель внутреннего сгорания!». На что Блохинцев ему ответил: «Да, вы знаете… (смеется) …и очень оригинальной конструкции». (перебарывая смех, голосом Бормана) На этом, собственно говоря, помощь со стороны Академии наук была закончена.

В последнее время у него начали появляться эти дикторские, официозные тонки из "Семнадцати мгновений весны", хотя в самом фильме его дублировал Анатолий Соловьев. Лиознова посчитала, что голос великого барда слишком мягок для нацистского маршала.

— Утром снизу пришел механик и починил движок. Вот собственно в такой атмосфере и была написана песня «Домбайский вальс».

Глава 3. Живой звук

Каким-то необъяснимым образом я опять стою в актовом зале своей Болшевской школы 3, а на мне опять — мой школьный костюм, тесный, как последнее пристанище спелеолога.

Чертово воображение! Дело в том, что у меня больная привычка представлять своё будущее, могу унестись мыслями вперёд, хоть на десять лет, и потом всегда с удивлением возвращаюсь в свою семнадцатилетнюю шкуру. В пионерском лагере мы пережимали друг другу солнечное сплетение или сонную артерию — открываешь глаза и ничего не понимаешь, лежишь на траве, как младенец в люльке, над тобой все гогочут, а ты думаешь: так раз так, я хоть выходил из роддома? Глеб так однажды долбанулся затылком о землю, а нас с Митяем и Длинным из четвертой школы выперли из лагеря.

По плотности танцующих и оглушающему плюханью тарелок я понимаю, что это — выпускной. И на том спасибо! Правда, меня больше занимает другой, не менее удивительный факт: пошли как минимум уже вторые сутки, и ни паники, ни возмущения, что «это последняя песня». Да никто и не собирается расходится. Неужели директриса с учителями напоследок расщедрились?Толпа в темноте актового зала напоминает тени в Чистилище. Я там не был, но в этих грандиозных школьных мероприятиях действительно есть что-то потустороннее. Особенно, этот пьянящий запах школьной рыжей мастики, которой натирают паркет, в сочетании с запахом духов и голых девичьих плеч. Никаких бретелек. Либо же такие тонкие, что определяются только на ощупь.

Тут по каким-то необъяснимым, разрозненным признакам я начинаю понимать, что мы — одни. Учителей можно понять, у всех дома семьи, свои взрослые дела. Наивные, ведь мы так вовек не разойдемся по домам. Тут я опять думаю, что не могли они вот так оставить всё на самотек и уйти. Наверное, толпа просто поглотила их. Никогда не видел на вечере столько народу. Должно быть все окрестные школы заглянули к нам на огонёк.

Дребезжит подструнник малого барабана, скребут пальцы по струнам, плюхают тарелки, нещадно резонирует микрофон. Слов Макса, как всегда не разобрать. А я думаю, интересно, кого бы я выбрал, если бы предложили послушать здесь и прямо сейчас на выбор в живую Машину времени и BONEY M? Нет, "Машина" — это как-то уже совсем их области фантастики. А вот Frank Farian мог бы обломаться и устроить концерт в нашей школе. Что-нибудь в рамках культурной акции для детей сотрудников ЦУПа, ЦНИИ Минобороны и прочих детей келдышей. Лично я, продал бы душу за возможность послушать живьем все хиты, начиная от 76 года — Daddy Cool, Rivers Of Babylon/Brown Girl In The Ring, Rasputin, Belfast, Mary's Boy Child, Painter Man, Hooray! It's A Holi-Holiday. Ну, пусть бы они спели только Sunny. Ведь пели же они в Кремлевском дворце. Да, я хотел бы послушать живьем Liz Mitchell. Лиз не такая красавица, как Maizie Williams — бывшая модель и Мисс Темнокожая Красавица. Но за то Лиз — настоящая ртуть, а ее голос, как крик райской птицы.

Ко мне походит Волкова — наша карибская звезда районного масштаба. Не сговариваясь, мы идём танцевать, хотя мы не разговариваем уже года полтора.

— В прошлом году про вас такие слухи ходили в лагере, — слышу я у самого своего уха ее влажный голос.

Я понимаю, что надо как-то поддержать разговор.

— Что за слухи? — вяло спрашиваю я, стараясь не выходить из образа техасского мачо.

— Так — тоже без энтузиазма и как-то неопределенно говорит Волкова. — Отрицательные.

— А поконкретней?

— Ты не рисуешь больше карикатур?

— Ты мне зубы не заговаривай.

— Неудачная тема получилась, правда?

— Ты просто не знаешь, какое у меня терпение.

— Правда, Ром, не знаю.

— Вот и узнаешь!

— Ты, как всегда, блеснул остроумием!

— Какие?

— Ты про слухи? Я уверена они сильно преувеличены.

— Насколько?

— Рома, зачем? Все было в прошлом и Далёком.

— Я тебя последний раз спрашиваю.

— Чего ты хочешь, мой мучитель? — томно прорыдала Волкова.

— Ну вот! У меня от тебя голова заболела!

— Да ты скоро совсем лопнешь. Нельзя же так нервничать. Ну было и было.

— Сменим тему?

— Ага! Трудностей испугался? Так и скажи — трудностей испугался!

— Смотрела «Старое ружье»?

— Спасовал перед первым препятствием?

— Тебе понравилось «Старое ружье»?

— Ну, ты зануда! Да, понравилось, понравилось, а тебе?

— Ужасно понравилось. Особенно, начало, когда сжигают из огнемета всяких, вроде тебя.

— Надо же какое совпадение! Мне тоже понравилось, когда огнеметом — прямо в рожу всяким вроде тебя!

— Садистка!

— А сам? Женщину и девочку — из огнемета! Тебе их не жалко?

— Я возмущен.

— А мне даже немцев было жалко!

— Немцев — понятно!

— Почему немцев — понятно?

— Спроси у Аристотеля.

— Да? Ой! Я такая дура! Но немцы там все такие красавцы, черт возьми! Правда?

— Наверное.

— Ты не согласен, что они там все красавцы?

— Не знаю. Тебе виднее.

— Ну, конечно! Куда им до тебя? Правда, Ром? Ты у нас — первый парень на деревне. Оскал! Рома! Оскал! Правда, ты не пишешь больше эпиграмм?

— Придется написать.

— Ути, бозе мой, какие мы злые! Ну, стреляй!!! Стреляй! Фашист проклятый!

Вдруг она отталкивает меня и, вытянувшись по стойке смирно, начинает дурным голосом горланить что-то из своего репертуара за третий класс.

— Орленок, орленок, взлети выше солнца!

Её выступление меня это совершенно не удивляет, потому что Волкова с младенчества участвует в самодеятельности, вообще, лезет, где ее просят и не просят, а мгновение — это краткий промежуток времени между чьей-то неловкой репликой и её ответной остротой.