Сергей Вербицкий Братья Карамазовы. 3 том. 3 Книга

АЛЬБЕРТИНА

Кант идет на лекцию

Пора на лекцию. Часы вот семь пробьют,

Успеть взглянуть, каков барометра прогноз,

Уж подаются трость и шляпа. Еще понюшку в нос,

И Кант вершит привычный свой маршрут.

Спускается по лестнице — но тут

Он замедляет шаг еще немножко,

Чтобы послушать разговор кухарки с кошкой,

Затем с улыбкой тонкой мудреца

Он вниз, к Альтштадту, вдоль дворца,

Неся свой хрупкий стан, не торопясь, идет,

Чуть наклонив большую голову вперед.

На рынок, что у Прегеля глядит издалека,

Но вот уж в переулке фалды сюртука,

Его мелькают; но затем уж скоро

Скрывают Канта ворота собора.

Вальтер Шеффлер

Перевод: Копцева И. Д.

Они вернулись в отель «Централь», где, вкусно отужинав, по настоянию Евы Александровны, рано легли спать, а уже наутро, она, не став дожидаться, когда Алексей Федорович проснется, пошла к управляющему отеля и просила его за щедрую плату найти очень толкового немецко-русского переводчика. Спустя два часа ее просьба была исполнена. Им оказалась женщина средних лет со спесивым взглядом Марта Неймен. После позднего завтрака они все троя отправились снова на Кнайпхофе, в северо-восточную его часть, на Paradeplatz, 1, чтобы оказаться в alma mater Канта, куда он поступил в 1740 году.

В XVI веке Кенигсберг был уже столицей светского протестантского государства — Прусское герцогство. И главой в нем был великий магистр Тевтонского рыцарского ордена Альбрехт Гогенцолерн. Именно он, ощутив острую потребность в проповедниках новой лютеранской веры, а также чиновниках, юристах, дипломатах, учителях и врачах, с подвигли его учредить в столице высшую школу.

Кенигсбергский университет, стал вторым академическим заведением, после Франкфуртского университета будущего Прусско-Бранденбургского государства. 17 августа 1544 года, его двери открылись для будущих абитуриентов. Ничем особенным он не отличался и имел схожую с другими немецкими образовательными учреждениями структуру образования, а именно четыре факультета: три высших: теологический (богословский), юридический и медицинский, и один низший — философский, который и интересовал на данный момент Еву Александровну.

В 1844 году — в день празднования трехсотлетнего юбилея университета на Парадной площади было начато строительство нового здания — Новая Альбертина, по проекту архитектора Фридриха Августа Штюлера, открывшегося 20 июля 1861 года. Именно сюда, уверенным шагом двигалась компания, состоящая из женщины переводчика, бывшего священника и беременной дамы.

Шедевр итальянского неоренесанса из желтого клинкерного кирпича протянулось на семьдесят метров встретила их своими скульптурами на крыше и барельефами на лицевом фасаде, довольно настороженно. Они прошли сквозь крытую галерею из двадцати четырёх колон в ионическом стиле и оказались внутри трех полукруглых входных портала разделенные двумя массивными прямоугольными колоннами. Проходя через крытую галерею, они попали в просторный вестибюль со сводом, из которого шесть мраморных ступеней выводили на уровень коридоров первого этажа, расширявшихся перед большой лестницей, до второй части вестибюля. Балюстрада из красного мрамора справа и слева от ступеней разделяла обе части помещения на две равные части. Его свод опирался на колонах из серого мрамора. Примыкавшие с обеих сторон для занятий и администрации, связанные попарно, располагались вдоль коридоров, имевших собственные своды.

Ева Александровна уже хотела подняться по широкой лестнице, которая разделялась на два прохода, завершавшиеся в большом холле второго этажа, и по своим размерам была похожа на целый зал, но Марта ее остановила вопросом:

— А вы, простите за любопытство меня, что хотите здесь найти?

— Нам надо договорится о лекциях, которые вы нам будете переводить, — ответила, остановившись Ева Александровна.

— А вот оно что. Послушайте, я знаю, нам надо в администрацию тогда, вот сюда давайте пройдем, — сказала Марта и повела в коридор от лестницы.

Они постучались в какую-то дверь, но никто им не ответил, и они вошли внутрь. Помещение оказалось просторным, но пустым. Ева Александровна, увидела дальше еще одну дверь и предложила войти в нее. Когда они это сделали, то перед ними предстал довольно серьезный мужчина в очках с небольшой лысиной, сидевший за письменным столом в окружении книжных шкафов. Но тут возникла заминка, Марта с трудом представляла свою роль в этом действе и потому сначала на глазах, удивленного мужчины, Ева Александровна, объясняла ей, на русском свою идею, нахождения здесь, а потом уже Марта уяснив все обстоятельства, обратилась, как потом оказалось, к профессору математики Дэвиду Гильберту.

Профессор улыбнулся и вежливо объяснил, что им необходимо идти в Старую Альбертину, поскольку там находится кабинет ректора, и там же, может быть декан философского факультета.

— Послушайте, — сказала Марта, когда они покинули кабинет профессора, — Это будет очень долго пока мы вместе будем тут ходить. Вы, пожалуйста, идите в отель, а я сама, найду нужное нам лицо и договорюсь с ним о лекциях. Как вы согласны со мной?

Ева Александровна не знала, как поступить, но нахождение среди молодых лиц, снующих туда-сюда, спешно и голосисто говорящих между собой на чуждом ей языке, доставляло дискомфорт и потому взяв с Марты строгое обещание, что она уже сегодня договориться, как минимум о десяти лекциях о Канте, согласилась вернуться в отель.

Ожидание Марты казалось Еве Александровне, длилось бесконечно. Она нервничала и ходила по номеру, а Алексей Федорович, напротив, купил свежих газет и хоть, и не понимая языка с интересом их рассматривал. Марта появилась, когда уже стемнело, устало опустившись в кресло. Во взгляде Евы Александровны на нее ясно читался вопрос: «Что?».

— Договорилась, — тяжело выдохнув произнесла переводчица.

Как оказалось, все достойные учителя очень заняты и потому остался молодой и бедный Пауль, который взялся, прочитать десть лекции по Кантовской и общей философии за умеренную плату, но только через две недели. Ева Александровна от такой новости пришла в ужас и снова нервной походкой заходила по комнате.

— Ну, что мы будем делать две недели здесь? Что? — вопрошала он снова и снова, — я не знаю. Я вообще не понимаю. Мы предлагаем хорошие деньги, а нам говорят: зайдите через две недели. И это результат капитализма? Нет я вам говорю, это результат их будущего социализма.

— Не переживайте, осмотрите пока город, посетите культурны места. Глядишь и пройдут не заметно для вас эти две недели, — пыталась успокоить ее Марта.

— Правда, Ева Александровна. А пойдемте завтра в город. Я вас, приглашаю, — сказал Алексей Федорович.

И они, уже следующим утром, втроем, пришлось продлить договор с Мартой и включить в него ее услуги, осмотра Кенигсберга, отправились сначала к Королевским воротам, потом погуляли в парке Луисенваль и съездили в отдаленный район Амаленлау. Также за время до наступления трехдневного лекционного периода, они посетили: Форт, построенный в конце XIX века и назван в честь короля Пруссии Фридриха Вильгельма III, прикрывавшего шоссейную дорогу, ведущую в город Пиллау, ботанический сад существовавший с начала этого века, Фридландские ворота, одни из семи сохранившихся оборонительных ворот, возведенных еще в XVII веке. Первые деревянные ворота строительства 1657 года, а их кирпичный вариант, появившийся спустя сто лет, в период правления Фридриха II, а свой нынешний облик сооружение приобрело после реставрации 1843 года. Кирху памяти королевы Луизы. Обаятельная супруга Фридриха Вильгельма III прожившая короткую жизнь, но успевшая стать всеобщей любимицей и символом становления Германской империи. Ее культ личности не ослабел даже после смерти Луизы в 1810 году. И кирха, была главное тому подтверждение. Ее построили в память по королеве Луизы в 1901 году. И Форт Денхофф — единственный из 15 фортов Кенигсберга, сохранивший свой первоначальный вид. Данное фортификационное сооружение было построено в 1877–81 годах.

На лекции

За кафедрою Кант. Аудитория полна.

Она как пашня пред посевом ждет зерна.

Из-под завитушек белых парика

Видны лоб и глаза, что цвета василька.

Так свет небес весною осеняет облака.

Что есть мораль? Она — наша глубокая вина?

Что разрушает мост, ведущий к благу, разом,

Но человек, чтобы к нему прийти,

Его вновь строит на своем пути

Свободой движимый и верой в людской разум.

«Твори добро ради добра! Не ради награжденья!»

«Ты можешь! Должен! Прочь сомненья!»

«Будь добр из гордости, ведь ты венец творенья!»

У всех взволнованы и души, и сердца,

Посев взошел — в желанье быть похожим на творца!

Вальтер Шеффлер

Перевод: Копцева И. Д.

Когда подошел положенный срок для лекций, они пришли в назначенный час в Новую Альбертину, поднялись на второй этаж, их взгляду предстал центральный ризалит, который венчали три высокие, в полтора этажа, арочные окна актового зала с тремя декоративными перемычками в каждом, разделенные между собою четырьмя небольшими полукруглыми пилястрами, на которых золотыми буквами были выведены надписи на латыни: «Virtus», «Pietas», «Candor», «Sapientia» — «Добродетель», «Благочестие», «Веселье», «Мудрость».

Вся эта композиция была дополнена декорированной облицовочной плиткой с медальонами в виде цветков. Каждое арочное окно в верхней своей части имело скульптурную композицию в виде двух ангелов, всего их было шесть. Слева и справа от них, располагалась две полукруглые ниши со скульптурами реформаторов церкви — Мартина Лютера и Филиппа Меланхтона, работы скульптора Г. Шивельбайна.

Они зашли в аудиторию, где их уже поджидал Пауль, поздоровавшись с ним, они сели на ближайшие к нему места. После не долгого вступительного рассказа Пауля о себе и университете, он перешел непосредственно к лекции. Сначала он охарактеризовал древнегреческую философию, затем познакомил их с Декартом, перейдя к Спинозе и Лейбнице и только после этого приступил к Канту, рассказав вначале его биографию Затем Пауль познакомил их с основными его работами: «Критика чистого разума» (1781 г.), «Критика практического разума» (1788 г.), «Критика способности суждения» (1790 г.).

Карамзин Н. М.

Письма русского путешественника

«Меня встретил маленький, худенький старичок, отменно белый и нежный. Первые слова мои были: "Я русский дворянин, люблю великих мужей и желаю изъявить мое почтение Канту". Он тотчас попросил меня сесть, говоря: "Я писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости". С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Надобно было удивляться его историческим и географическим знаниям, которые, казалось, могли бы одни загромоздить магазин человеческой памяти; но это у него, как немцы говорят, дело постороннее. Потом я, не без скачка, обратил разговор на природу и нравственность человека; и вот что мог удержать в памяти из его рассуждений:

"Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас на пути к чему-нибудь, что мы еще иметь хотим. Дай человеку все, чего желает, но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием. Я утешаюсь тем, что мне уже шестьдесят лет и что скоро придет конец жизни моей, ибо надеюсь вступить в другую, лучшую. Помышляя о тех услаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия, но, представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла — но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно. — Вероятность не есть очевидность, когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразив все, рассудок велит нам верить ей. Да и что бы с нами было, когда бы мы, так сказать, глазами увидели ее? Если бы она нам очень полюбилась, мы бы не могли уже заниматься нынешнею жизнью и были в беспрестанном томлении; а в противном случае не имели бы утешения сказать себе в горестях здешней жизни: авось там будет лучше! — Но, говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч., предполагаем уже бытие Всевечного Творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Что? Как?.. Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное". — Почтенный муж! Прости, если в сих строках обезобразил я мысли твои! Он знает Лафатера и переписывался с ним. "Лафатер весьма любезен по доброте своего сердца, — говорит он, — но, имея чрезмерно живое воображение, часто ослепляется мечтами, верит магнетизму и проч." — Коснулись до его неприятелей. "Вы их узнаете, — сказал он, — и увидите, что они все добрые люди".

Он записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: "Kritik der praktischen Vernunft" и "Metaphysik der Sitten" "Критика практического разума" и "Метафизика нравов" (нем.). — и сию записку буду хранить как священный памятник.

Вписав в свою карманную книжку мое имя, пожелал он, чтобы решились все мои сомнения; потом мы с ним расстались».

Кенигсберг, июня 19, 1789

Первый день, как и последующие два, состояли из трех лекций. Алексей Федорович, достав блокнот постоянно что-то записывал за лектором, прося Марту повторять перевод, задавая ей уточняющие вопросы. На всем протяжении их философского курса он сохранял молчание, а когда они возвращались из университета Алексей Федорович, запирался в номере и штудировал свои записи делая правки и дополнения к ним.

Четвертый день, был заключительный, обобщенный, в ходе которого, Пауль рассказал о последователе Канта, Гегеле и кратко коснулся Шопенгауэра, Маркса и Ницше. По его окончанию, Пауль мило улыбнулся, облегченно выдохнул, сказав по немецкий: «veilleicht ist dass alles!». Марата тут же перевела им, что на этом их цикл лекций закончен. Тогда они поблагодарили лектора и Марту и попросили их оставить одних в аудитории для обмена мнениями.

ДИСКУРС О КАНТЕ

— Вы молчали все это время. А теперь как?! Вам есть что мне сказать, наконец? Прошу не испытывайте мое терпение более, иначе я не выдержу, — прервала тишину Ева Александровна.

— Похоже, я теперь на нашу общественную жизнь смотрю несколько иначе. Многое становиться понятным. Особенно, со мной случилось, осознание процессов развития европейского и российского менталитета, — задумчиво произнес Алексей Федорович.

— Так, если сие случилось…. Может, теперь, вы мне какой-то доклад о сем сделаете? Ну чтобы я тоже была в курсе, что вам открылось. Я же не пыталась конспектировать сказанное Паулем, как это сделали вы. Вот, понадеялась на вас. Подумала, что вы то, мне все объясните, ибо в голове, надо признаться, ералаш случился. Многое узнала, а чего поняла, сама не понимаю.

— Ну что ж…, я вам так скажу: лекцию или доклад, сейчас вам я не сделаю, поскольку не готов. Да вот так! Все сегодняшние мои знания и выводы находятся в таком беспорядке, что когда я начну их вам излагать, то вы собьетесь в их восприятии и вам трудно будет что-либо усвоить. Потому как, я буду вынужден беспорядочно прыгать с одного на другое, настолько в голове моей, хаос образовался. Да! Человек ограничен в своих возможностях, и я не исключение. Что-то он может, а что-то нет. И это необходимо признать, чтобы не наделать глупостей и не ввести всех в заблуждение. Словом, мне необходимо время, чтобы всю полученную информацию усвоить и привести в порядок, структурировав ее в своем сознании. Но ваше присутствие и благоволение, действуют на меня вдохновенно, а еще благодаря сделанных мною записям, что я берусь вам сейчас, изложить свое свободное рассуждение, в порядке экспромта, о Кантовской философии и не только о ней, но и произведенного мною анализа из услышанных нами лекций, в следствии чего я пришел, быть может к излишне эмоциональным выводам. О течении жизни, а в ней человека с его взаимодействием с Богом, если так можно выразится. Как вам, такая пропозиция? — сказал он, встав с места.

— Я согласна на все, лишь бы узнать, какую пользу мы с вами извлекли за эти не полные четыре дня и двухнедельное ожидание, — как-то устало вымолвила Ева Александровна, а Алексей Федорович, тем временем, уже вышел на середину аудитории и изготовился транслировать на нее, свои, уже созревшие умозаключения. Он в отличии от Евы Александровны, был бодр и свеж, как никогда. Хотя, некая загадочная грусть содержалась во взгляде и мимике его лица.

25 сентября 1905 года.

Кенигсбергский университет

Выступление Алексея Карамазова

Тема: «Кант, в свете развития человеческого менталитета».

Карамазов: «Кант, надо признать удивительная фигура в человеческой истории Нового времени, которое началось по разным оценкам: либо с падением Константинополя, либо с началом Английской революции, хотя не в этом суть. Но я же склонен думать, что оно началось именно с падением Константинополя, потому что именно после этого произошли великие географические открытия и появились великие художники и ученая мысль начала активно развиваться, что в целом изменило человеческое сознание и его представление об окружающем мире.

Вернемся к Канту, надо так же признать, что он блестящий мыслитель в области философии, что он, по сути, стал олицетворением, своего рода пиком развития философской мысли Нового времени. Я думаю, что он является первым учителем европейского человека и актуален по сей день. Такова эта фигура. Несмотря на это, надо заметить, при поразительно выстроенной дисциплине своего интеллекта, он был несчастным человеком, ибо не имел семьи, у него не было детей, в его жизни отсутствовала любовь к женщине и Богу, что делает всякого человека несчастным, хотя, конечно, он находил удовлетворение в своей работе, но это мнимое счастье и не более того.

Но продолжим. Надо сказать, что у нас в России, олицетворением Нового времени, стал, думаю не ошибусь, если скажу: что Петр I. Именно он изменил коренным образом сознание русского человека и внес новый уклад в его жизнь. Только печально, что у них Кант, а у нас Петр, почувствуйте разницу между этими фигурами, их методами и тогда вы поймете почему я говорю: «печально». У них эволюция, а у нас революция. Видимо радикализм, на фоне застылого консерватизма, присущ сознанию русского человека.

Что, как я считаю, главным образом сделал Кант? Он упразднил догматизм, вместе с ним Христа, а Бога оттеснил в угол человеческого сознания. Да, именно с Канта можно считать и стало очевидно понятно, что европейское сознание уже переросло христианское учение и это уже покажет девятнадцатый век, в котором появились, и исследователи как Ренан и Дарвин, и философы как Шопенгауэр и Ницше. Да, Кальвин и Лютер отчаянно стремились спасти христианское учение и не зря тогда появилась эпоха Реформации. Но из Кальвиновского учения, зародился только пагубный социализм. Быть может, они уже интуитивно предчувствовали закат христианства. Но эволюцию человеческого миропонимания нельзя остановить, оно будет всегда продолжаться, только в европейском случае и нашем тоже, она пошла не на новый виток спирали эволюции, а вспять. Другими словами, европейский человек вылил из таза воду, а вместе с ней и ребенка. Но как европейская семья без ребенка будет жить? Возникнет всепоглощающая и уничтожающая сущность человеческую — пустота. Потому, я уверен, в недалеком будущем, уже в этом веке, философы заговорят о кризисе европейского сознания. Мы можем сказать, что мы переросли христианство и теперь смотрим в другую сторону. Да, хорошо, но только есть один нюанс — Бог-то из человеческой жизни никуда не исчез и это независимо от его представления о Нем. И тщетно они будут цепляется в ложной надежде за нравственность и моральные законы, в чем-то пытаясь заменить Бога. Думая, при этом, что остаются людьми в широком смысле этого слова, забыв, что, как только человек исключает из своего сознания Бога, он тут же становится подобным животному. Потому что животное не подозревает и не знает о существовании Бога. И только люди с самых своих истоков уже знали о Боге. Это был их первый шаг, в результате которого, человекообразная обезьяна стала полноценным человеком. Но Бог и нравственность, мораль, это не одно и тоже, хотя это утверждение об этом тождестве родилось из выводов о христианском учении. И как я понял, это пытался представить Кант, в виде этики и эстетики. Но из христианского учения же, при участии Кальвина и французской революции, также вышел и социализм. Но мы не можем сказать, что это тоже тождественно Богу. Так и с нравственностью и моралью, которые, исключив Бога и при техническом прогрессе, который уже начался, породят сознание технократа, для которого будет действовать правило: «Все что хорошо и полезно мне, то нравственно и морально оправдано». И получится вот так:

«…Мы ничего не хотим помнить. Мы говорим: довольно, повернитесь к прошлому задом! Кто там у меня за спиной? Венера Милосская? А что — ее можно кушать? Или она способствует ращению волос? Я не понимаю, для чего мне нужна эта каменная туша? Но искусство, искусство, брр! Вам все еще нравится щекотать себя этим понятием? Глядите по сторонам, вперед, под ноги. У вас на ногах американские башмаки! Да здравствуют американские башмаки! Вот искусство: красный автомобиль, гуттаперчевая шина, пуд бензину и сто верст в час. Это возбуждает меня пожирать пространство. Вот искусство: афиша в шестнадцать аршин, и на ней некий шикарный молодой человек в сияющем, как солнце, цилиндре. Это — портной, художник, гений сегодняшнего дня! Я хочу пожирать жизнь, а вы меня потчуете сахарной водицей для страдающих половым бессилием…»

Глава 1

«Хождение по мукам»

А. Н. Толстой

Но вернемся к Канту, который, перевел Европу из метафизического восприятия реальности в рациональный трансцендентализм. И здесь сделаем оговорку: русское сознание до сих пор пребывает в метафизическом состоянии. То есть европейский менталитет отказался от средневековых образов, а мы нет. Думаю, даже в этом веке появится какой-нибудь русский нью Гете и представит сочинение о Мефистофеле, Фаусте и Маргарите, что ясно покажет наше отставание на два века от европейского. Потому что представленная им реальность не корректна и настолько неказиста, в свете уже произошедшей эволюции сознания, что даже допустить такое европейскому человеку будет, даже не свойственно, так как это просто нелепо для нынешнего века. Но что поразительней всего, это то, что у него окажется много поклонников, но только среди российского читателя, которым владеют средневековые образы. И как долго это продлится никому не известно. Ну, пока видимо снова не случится революция в его сознании. И вот наглядный пример: у нас не было периода Реформации, не было Лютеров и Кальвинов, зато был патриарх Никон, который реформировал церковь, и его методы в аккурат укладываются в канву методов Петра. Все через кровь, через жертвы и путем насилия сверху. И это, предельно явственно нам показывает, насколько мы не только отсталый, но и дикий народ. Потому что мы до сих пор осознаем себя стадом, а не обществом, которое ждет, что сделает пастух, а не то, что решит общее собрание. По сути своей все мы вышли не из гоголевской шинели, и этого мы бы очень хотели, чтобы так было. На самом-то деле, мы все вышли из крестьянских лаптей и доказательство тому: Россия, прежде всего, аграрная страна. Наши города похожи на собрание строений усадебного типа и только Петербург, выстроен, действительно, как настоящий город. Знаешь, смешно, когда читаешь, о том, что «Высшим Светом», как принято было называть тогда, собрание «великосветских», как они о себе думали, лиц. Когда эти лица собирались, разодетые по французской моде лишь для того, чтобы обсудить свои животные инстинкты и межвидовые взаимоотношения. Более высокими вопросами интересоваться им было, как-то не свойственно, ибо в большинстве своем имели домашнее образование.